Первая ночь: «опасная игра»

Тишина в подземелье была мертвой. Ни звука, кроме его шагов. Ни скрипа, ни капли воды, ни сквозняка — ничего. Это тишина, от которой сходит с ума. Та, в которой начинаешь слышать сам себя: собственные удары сердца, собственное дыхание, собственные мысли — слишком громкие, слишком давящие. Антон брёл по узким коридорам, руки дрожали, фонарик почти не светил, тускло мигал, словно готов был сдохнуть в любую секунду, как и он сам. С каждой минутой его лицо становилось всё бледнее. Он уже не знал, сколько времени здесь. Может, час. Может, день. Или всё это просто происходит за секунду? В коме ли он? Спит ли он? Мёртв ли он? Он не понимал. — «Это сон… Это же просто ебучий сон… да?» — шептал он сам себе, поглядывая по сторонам. — «Это не может быть реальностью. Это просто… просто кошмар. Обычный ночной пиздец…» Вдруг. Щелчок. Он замер. Свет фонарика дёрнулся, пробежал по стене, и на мгновение Антону показалось, будто в темноте мелькнула фигура. Маленькая. Как будто… детская. И с кроличьими ушами. Он вскинул фонарик — никого. — «Блядь… Блядь…» — прошипел он, облизывая пересохшие губы. — «Это глюк. Просто глюк. Это из-за нервов… Это не реально…» Но ему стало трудно дышать. Будто что-то давит на грудь. Он шёл дальше, и каждый его шаг отдавался гулом в голове. В какой-то момент он услышал голос. Детский. Своего. — «"Антон…"» Он резко обернулся. Никого. — «"Не убегай от нас…"‘» — «Кто, нахуй, "нас"?! — почти выкрикнул он, крутясь на месте, но коридор был пуст.» Он начал психовать. Стукнул кулаком в стену. — «Хватит! Блядь! Сука, хватит, я сказал! Я не сойду с ума! Я НЕ СОЙДУ С УМА!!» Визг. Резкий. Металлический. Как будто за углом кто-то засмеялся. Он побежал вперёд, цепляясь за стены, почти слепо, потому что фонарик начал гаснуть. Впереди — дверь. Он распахнул её, влетел в комнату… и застыл. Прямо перед ним, посреди маленькой каменной кладовки, на полу, лежал труп. Настоящий. Не иллюзия. Он был изуродован до неузнаваемости. Всё тело — разодрано. Руки отсутствовали. Нижняя челюсть была сорвана, а из глаз торчали провода. Кровь засохла на полу, в стенах, даже на потолке. Антон отшатнулся. — «Ёб твою мать…» Он прижал руку к губам, чуть не вырвало. Он не знал, кто это. Может, другой ребёнок. Может, кто-то, кто тоже пытался сбежать. Может, просто… след от игры, в которую его затянули. Он бежал прочь. Не думая. Не оглядываясь. Коридоры сливались в один. Лица аниматроников — на стенах. Голоса — в голове. Шепчут. Кричат. Упрекают. Обзывают. – «"Ты сдохнешь здесь."» — «"Ты — ничто."» — «"Тебе не сбежать."» — «"Мы уже внутри тебя."» Он выл, как животное, закрыв уши, оседая на пол: — «УБЕРИТЕСЬ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ, БЛЯДЬ!!» Но никто не уходил. Он снова поднялся. Шёл дальше. На автопилоте. Внутри него всё сжималось, паника захлёстывала, как океан. Антон приподнял ручку двери, ведущей из подземелья. Она скрипнула — совсем чуть-чуть, как будто вздохнула. Он тут же замер, зажмурился и прошептал: — «Сука… только не сейчас…» Он аккуратно подтолкнул дверь, чтобы она открылась без звука, и вышел наружу. Полная темнота. Только фонарик, дрожащий в его руке, вырезал узкий тоннель света среди глухого черноты. Он вышел на первый этаж. Или ему так казалось? Дом всё ещё был молчалив, как мёртвый, но это не внушало спокойствия — это давило. Он чувствовал себя живым в доме мёртвых. Шаг. Шаг. Он шёл медленно, стараясь не шуметь. Каждый его шаг казался ударом по тишине. Он смотрел вверх — на потолки, на углы, на любые тени, которые могли таить в себе Мангл. От одной мысли, что она может вылезти откуда угодно, его охватывало оцепенение. В голове вспышка. Крик. Хрип. Резкий удар. — «Нож… кровь… кто-то кричит… я… я кричал? Это я? Почему всё расплывается… почему я ничего не помню…» Он пошатнулся, схватился за стену. В голове клубилось. — «Меня кто-то резал… Я… я ведь умер? Или… жив? Кто меня…?» Он не мог вспомнить. Лицо расплывалось в тумане. Рука с ножом. Что-то красное. Что-то горячее. А потом — ничего. Только эта тьма. Этот дом. Этот ад. И вдруг. Топ. Топ. Топ. Он вскинулся — тяжёлые шаги. Глухие, массивные. Будто кто-то из металла или… весом с холодильник топал по полу где-то рядом. Паника. Антон судорожно огляделся. Первая попавшаяся возможность — стол. — «Блядь… ну давай, давай, быстрее…» Он забрался под стол, стараясь не задеть ножки. Простыня, свисающая со стола, частично скрыла его. Он прижался к полу, затаив дыхание. Шаги приближались. И… в комнату вошло нечто. Сначала он увидел только ноги. Жёлтые. Огромные. Как будто… цыплёнка. Только когти были длинные, изогнутые, острые, как у хищника. В голове резануло имя. — «Чика…?» — мысленно произнёс я черт, откуда я вообще знаю, кто как называется и кто она вообще такая. Это существо медленно шагало по комнате, хрипло напевая: — «Мя-я-ясо… мя-ясо… жареные пальчики… резать детей — как вкусно…» Антон сжал зубы. Его трясло. Сердце билось, как барабан. Он не мог выдохнуть. — «Я не хочу умирать… Господи… пожалуйста…» Но Чика продолжала свою жуткую песенку, будто обнюхивая воздух. — «Где же мой пир? Где же ты, сладенький? Я чувствую… страх… ммм… тёплый, дрожащий, живой…» Антон сжимал кулаки. Он вот-вот мог закричать от ужаса, но вместо этого прошептал: — «Заткнись… прошу… пожалуйста… сука, просто уйди…» Она прошлась мимо стола. Простыня дрогнула. Антон вжался в пол. Она замерла. — «Я знаю, что ты здесь…» — произнесла она, почти ласково, но от этого стало только хуже. Потом… тишина. Минуты. Две. Может, три. Шаги. Уходят. Антон ещё минуту не двигался, прежде чем осторожно выбрался из-под стола. Вся его спина была в поту. Он вытер лоб и сдавленно задыхался: — «Эта тварь… Чика… это не игра… это не игра… это, блядь, не просто кошмар…» Он стоял посреди комнаты, не зная, куда дальше. Дом был больше, чем казался. Лабиринт. Ад. Больница без выхода. И всё, что он знал — Он больше не ребёнок. Он — жертва. Антон лежал под столом, прижавшись к полу. Его лицо было бледным, дыхание рваным, лоб покрыт липким потом. Простыня над ним чуть дрожала от лёгкого сквозняка — или от того, что он сам дрожал, как от мороза. Он слышал, как Чика шагала по кухне, по-прежнему напевая свою адскую песенку: — «Пальчики, ножки… запеку вас всех в крошки…» Голос, словно сломанный музыкальный автомат, скрипел и визжал, проникая в мозг. У Антона возникло мерзкое ощущение, что она поёт не кому-то, а именно ему. Она знала, что он здесь. Просто ждала. Наслаждалась его страхом. Он медленно повернул голову. В углу кухни, за мусорным ведром, едва заметная решётка вентиляции. Узкая. Почти незаметная. Но — шанс. Антон пополз, будто змея, стараясь не издать ни звука. Простыня скользнула по его спине, и он еле сдержал стоны — мышцы ныли, пальцы тряслись. Он чувствовал, как каждый вдох даётся с трудом, как будто кислород заканчивался. Он добрался до решётки и дрожащими руками начал откручивать её, хотя и понимал, что она не прикручена — просто придавлена ржавыми болтами. Он медленно, очень медленно отогнул её, чтобы не издать ни скрипа. В этот момент за его спиной снова донёсся шёпот: — «А где же ты… малыш…? Я чую страх…» Он стиснул зубы. "Блядь… быстрее… быстрее, прошу…" Он втиснулся в вентиляцию, изо всех сил стараясь не поцарапать стены. Острые края цепляли его рубашку, резали кожу, но он молчал. Только глаза были дикими, полными животного ужаса. Вентиляция была душной, узкой, но он полз, как мог. Где-то сзади слышалась песенка Чики: — «Ты пахнешь, как ужин… Ты дышишь, как слабенький кролик…» Его вывернуло внутри. Он нашёл ответвление, наугад повернул направо. Вентиляция вела вверх. Он вскоре увидел слабый просвет — ещё одну решётку. Он осторожно подтолкнул её, она сдвинулась, и он, еле протиснувшись, упал вниз — в спальню. Ту самую. Ту, где всё началось. Он упал на мягкий ковёр, перевернулся, тяжело дыша. Пол под ним был холодный, но реальный. Он поднялся, озираясь. Комната казалась пустой. Никаких плюшевых зверей. Никаких аниматроников. Только лампа, мигающая на тумбочке, и шкаф — огромный, тёмный, с приоткрытой дверцей. Антон подошёл к нему. Дрожащей рукой распахнул створки, залез внутрь и захлопнул двери. Сердце бешено колотилось, но он зажал рот ладонью. — «Просто... посиди тут... пожалуйста... просто посиди… до утра…» — молился он. Он понял, что часы ещё не пробили шесть утра. Где-то в этом адском доме шло время, но оно тянулось медленно, издевательски медленно. Он прислушался. Тишина. Но в этой тишине были отголоски чего-то иного — не шагов, не песен, а воспоминаний. Где-то глубоко внутри себя он снова услышал голос Ромы: — "Ты чё, к Полине приполз, да? Тебе так охота подружку мою тискать?" А потом — глухой стук, удар, боль. Вспышка. Нож. Кровь. Антон зажмурился. — «Нет... я... я не хотел... я не хотел, чтобы так всё вышло...» Он прижался к задней стенке шкафа, дрожа. Он не знал, выдержит ли эту ночь. Но знал одно: Он ещё жив. И пока он жив — у него есть шанс. Шкаф был тесным, душным, но Антон ощущал в нём хоть иллюзию безопасности. Он сидел, прижавшись к задней стенке, сжав руки на груди. Его дыхание выравнивалось, хоть и сердце по-прежнему било в висок, как набат. Прошло, наверное, минут пять. Может, десять. Он уже почти успокоился, начал убеждать себя, что Чика ушла, что можно будет отсидеться здесь хотя бы до следующего кошмара. Может, до шести утра. Может, это и правда всё сон, всего лишь... сон. Но тут. Щёлк. Фонарик, лежащий в кармане, мигнул. Затем снова. И в темноте шкафа — прямо перед ним — появились два маленьких, круглых, злобно мигающих красных глаза. Антон замер. Он едва дышал. Глаза не мигали, не двигались. Они просто смотрели. Пронзительно. Насмешливо. Мерзко. И тут... голос. — "Ой-ой... ты всё ещё жив, зайчонок?" Антон вздрогнул. — «Кто... кто ты?» — прошептал он. — "Неужели забыл?.. Хехе... Ну конечно. Ты же забываешь всё, что тебе неудобно. Как и всегда. А я? Я всего лишь твоя... совесть." Голос был тонким, насмешливым. Противный, как скрип ногтями по стеклу. Он будто принадлежал надоедливому школьнику, который сидит за последней партой и только и ждёт, чтобы подставить. — "Помнишь, как ты ныл в детстве, потому что тебе не купили мороженое? Как бросал вещи, бился в истерике, лишь бы получить своё?" Глаза приблизились. — "Как ты утащил те конфеты у сестры, и соврал, что это не ты?" — «Это было... давно…» — пробормотал Антон, пытаясь закрыть глаза, но те не слушались. — "А как ты врал маме, что сделал уроки, чтобы просто играть весь вечер в игрушки? Помнишь? А как подставил одноклассника, чтобы тебя не наказали? Всё мелочи, да?" Голос стал тише. Почти шёпотом. — "Мелочи... но ведь из них и строится то, кем ты стал. Мелкие вранья, мелкие предательства. Это ты. Это всегда был ты." И тут он увидел — силуэт. Балун Бой. Только кошмарный. Его круглое лицо перекошено в ехидной, беззубой ухмылке, глаза — чёрные с точками алого, тело скрючено, а руки — словно кукольные, но с когтями. — "Ты же думал, что если не ударишь кого-то, не украдёшь, не предашь явно — ты чист? Но ты всё время оправдывал себя. Всегда говорил, что это не твоя вина. Что ты "не хотел". Что "так получилось". Хехехе..." Он склонился к Антону. — "Ты — воришка. Лжец. Мелочный. Обжора. И трус." Антон стиснул зубы. — «Заткнись...» — "Нет, ты заткнись. Ты ведь всё ещё веришь, что спасёшься. Что выживешь. Что кто-то придёт — и вытащит тебя. Алиса? Полина? Хех... Ты ведь даже не знаешь, кто из них настоящая. Или кто тебя предал первым..." Антон в ярости оттолкнул Балун Боя, но тот рассыпался в пыль, как будто его и не было. Мрак вернулся. Шкаф снова был пустым. Но дыхание Антона сбилось. Он упал на колени, уткнувшись в ладони. — «Господи... как же я, блядь, за всё это плачу…» Он осознавал. Это не просто кошмар. Это — суд. Суд над его душой. И все они — кошмарные аниматроники — это не монстры. Это его грехи. Его страхи. Его память. Из темноты шкафа доносится мерзкий хихикающий шёпот. В углу — три силуэта. Маленькие. Согбенные. Мерцающие глазами. — "А помнишь, как ты пнул Витьку на перемене, а потом сказал, что он сам споткнулся?" — сказал один, шевеля мордой. — "А как ты сказал девочке, что у неё уродливое лицо, просто потому что тебе не понравилось, как она смотрит?" — вякнул второй, тыкая когтем в грудь Антона. — "Ты всегда прятал жестокость за улыбкой… Притворщик. Лжец." — прошипел третий. Они приближались, неустанно, каждый шепча, каждый напоминая, будто кусочки его души, отравленные детскими поступками, не забыли. Антон прижал ладони к вискам: — «Заткнитесь... пожалуйста...» Антон выскочил из шкафа, будто его подожгли изнутри. Он больше не мог выносить их мерзкие, тявкающие голоса, те издёвки, которые будто царапали изнутри. — «Заткнитесь! СУКИ! ЗАТКНИТЕСЬ!!» — закричал он, спотыкаясь о собственные ноги. Он в панике вылетел из комнаты… и врезался во что-то массивное. Словно в стену. Или в шкаф, только… дышащий. Он откатился назад, грохнулся на задницу, глухо выдохнул — и замер. Прямо перед ним стоял он. Кошмарный Фредди. Огромный. Гнилой. Сквозь его металлические пластины сочилась чёрная, маслянистая жижа. Зубы — как иглы. Глаза — как два адских фонаря, сверлят прямо в душу. Он просто стоял и смотрел. Антон не дышал. Он чувствовал, как его желудок подворачивается от страха. Он хотел отступить, встать, бежать — но не смог. Фредди начал говорить. Голос был низкий, шершавый, будто по стеклу скребли ножом. Но слова звучали отчётливо. — «Ты хотел большего. Больше уважения… больше силы… больше признания. Ради этого ты шёл по головам. Ради этого ты плевал на других.» Он шагнул ближе. Пол под ним дрожал. — «Ты хотел быть героем. А стал… алчным жалким мальчишкой. Когда ты у Ромы отнял доверие, когда вы с Бяшей травили слабых, ты чувствовал себя… важным. А теперь…» Антон задыхался. Он попытался пошевелить рукой, но… ничего. — «Что…?» — пробормотал он. Он посмотрел вниз — его конечности были связаны. Мелкие когтистые лапки… те самые три мини-Фредди из шкафа, которые следовали за ним, пока он слушал Фредди… они обвили его руки и ноги какими-то жилами, как змеи. — «Ты не только обманывал. Ты пожирал доверие, как хищник. Как я. Ты — один из нас…» — шепнул Фредди, склоняясь. Антон начал дёргаться. Пытался сдвинуть ноги. Тело било дрожью. Он не мог бежать. Фредди медленно поднял когтистую лапу и приблизился… И тогда… Скрежет металла. Хруст воздуха. Антон почувствовал, как челюсти впиваются. Его разум не успел всё осознать — но звук, который он услышал, остался навсегда: Искажённый, рвущий уши вопль — не то рык, не то визг, не то крик ребёнка, превращённый в цифровой вой — как будто чья-то душа визжит в пустоте, не в силах умереть. И тут — всё потемнело. Тьма. Абсолютная. Только шорох дыхания. Только дрожь собственного тела.