Глава шестая.

Рей.

1965 год. Детройт, Мичиган.

В последние дни мая мы снова едем к озеру втроем. За прошедшее время многое изменилось и у меня достаточно причин, чтобы считать этот год хорошим, одним из лучших в моей жизни. После поездки в Европу мама пошла на поправку. Ее болезнь пока не удалось излечить совсем, но, по крайней мере, новая методика лечения поставила на паузу ее развитие. Я радуюсь этому издалека, со стороны, будто мы чужие люди. Мы сильно отдалились друг от друга, и я ломаю голову, в чем же причина. Иногда мне кажется, что мама по-прежнему не может простить мне разговор с Леей, имевший роковые последствия; иногда я думаю, что она сердится из-за моей немоты. Я пресекаю свои порывы тянуться к ней, напрашиваясь на ласку, из-за страха быть отвергнутой. Я боюсь услышать правду. Я придумала себе три тысячи вариантов, как могла бы звучать ее обвинительная речь. «Мне лучше, милая, но какой ценой? Стоила ли моя жизнь жизни той, другой женщины?» «Ты добилась своего?» «Сколько еще ты собираешься молчать?» «Скажи мне!» Я коротаю дни за учебой и занятиями музыкой. Я стараюсь быть прилежной и в том, и в другом, ведь умею ценить предоставленные мне шансы. Мне не быть профессиональной пианисткой, но лелею надежду, что при должном усердии поступлю в колледж и стану учителем музыки, как мисс Холдо, моя преподавательница, чтобы передать это чудо кому-то другому. Эмилин строгая, но справедливая. Она не хвалит меня за успехи, но определенно довольна тем, что я проявляю куда больше рвения, чем любой другой из ее учеников. Мне почти ничего о ней неизвестно, кроме того, что она была близкой подругой покойной матери мальчиков и согласилась заниматься со мной, чтобы почтить ее память. Конечно, она предпочла бы обучать кого-то из них, но ни Бен, ни Кайл не пожелали пойти по стопам матери. А еще мисс Эмилин в курсе, что наши уроки — большая тайна. Она не расскажет маме или отцу. Ей, в сущности, нет никакого дела до наших запутанных семейных драм. Она просто делает свое дело. Это только между ней, мной и Беном. Без него подобное не стало бы возможно. И Кайлу точно нельзя об этом знать. Кайл и не догадывается о том, что происходит у него за спиной, насколько сильно все изменилось. К счастью, мы по-прежнему считаемся хорошими друзьями. Кайл обожает плавать, и хоть вода еще прохладная, но я делаю над собой усилие и составляю ему компанию. Кожа тут же покрывается мурашками, а пальчики на ногах сводит от холода. Мы плаваем наперегонки, орошаем друг друга пригоршнями брызг, а когда устаем, лениво болтаемся на мелководье, перебирая ракушки и мелкие камушки. Я чувствую себя счастливой и беззаботной и, слушая Кайла, украдкой поглядываю в сторону берега, чтобы увидеть Бена. День жаркий. Он стаскивает футболку и шорты и тоже входит в воду. Я любуюсь его рельефными мышцами и бледной кожей, усыпанной родинками. Поймав его взгляд, я тут же смущенно опускаю глаза. Мне неловко разглядывать его так открыто. Я не имею на это права. Наша общая тайна не дает мне его. — Вылезайте, — говорит Бен. — Губы уже синие. Кайл корчит презрительную гримасу — его откровенно раздражает командирский тон старшего брата. Он все чаще демонстрирует непослушание, даже если это доставляет ему неудобства. Он и правда продрог, но станет торчать в воде и дальше — из чистого упрямства. Я встаю на корточки, чтобы выйти на берег, но мне на плечо ложится ладонь Кайла. Он удерживает меня на месте. Раз он так решил, то не позволит и мне покориться приказу. Я на его стороне. Мне нельзя забывать об этом. Бен останавливается над нами, скрестив руки на груди. — Ну, — торопит он. — Мне и здесь хорошо, — заявляет Кайл с вызовом. — Я не замерз. Он стоически выдерживает дуэль взглядов — и мне кажется, что сейчас, в месте их пересечения, вспыхнут искры. Я мелочно радуюсь, что причина их конфликта уже не во мне. Кайл стал другим. Поездка в лагерь изменила его до неузнаваемости, пробудив в его характере множество крайне неприятных и настораживающих черт. Он сделался еще более непримиримым, все больше горит желанием поступать наперекор и отстаивать свою точку зрения, чего бы ему это ни стоило. Он считает себя взрослым. Комиксы, фантастические шоу и супергерои забыты. В последний год он стал посещать школьную театральную студию, где его артистическую натуру оценили по достоинству. Теперь он не какой-то там рассеянный, вечно отстающий в учебе мальчишка, а звезда школьных постановок. У него появилось много новых друзей, на него заглядываются девчонки, его уважают учителя. Бен больше ему не указ. Кайл уже не ездит с нами домой на машине. Поругавшись сначала со старшим братом, а потом и с отцом, он отстоял свое право на велосипед и передвижения на нем по городу. Со своими новыми друзьями они гоняют по округе, а еще ездят в один заброшенный дом, якобы, чтобы репетировать материал для какой-то очередной новой пьесы. По большому секрету Кайл поведал мне, что на самом деле там они пьют пиво, слушают пластинки и танцуют. Он не предлагает мне пойти с ним. От немой сестры никакого толку в их студии и среди ребят, одержимых театром. Я могла бы сыграть разве что дерево, если не начну говорить. Я не начну. Я дала обет. — Как знаешь, — уступает Бен и обращается уже ко мне. — Рыжая? Я оказываюсь, как это называют, между молотом и наковальней. Что бы я ни выбрала, это повлечет за собой последствия, которые мне не понравятся. А Кайл хоть и стал проводить со мной меньше времени, но все еще не гнушается тем, чтобы использовать меня в своей маленькой войне. Такова моя роль. Его хватка на моем плече становится крепче — пальцы до боли впиваются в кожу. Мне уже плевать на их противостояние, я вконец окоченела и хочу на берег. Я поднимаю руки, чтобы попросить Кайла меня отпустить, но не успеваю донести до него свое намерение, Бен меня опережает. Он подходит к нам, сгребает меня в охапку и, забросив на плечо, вытаскивает из воды. Сопротивление лишено смысла — он огромный и глупо бороться с этой горой мышц. Я болтаюсь безвольной куклой, ошарашенная близостью его сильного тела. Мои ноги наливаются свинцом, и я едва сохраняю равновесие, когда он ставит меня на траву. Руки Бена все еще лежат у меня на талии. Он совсем рядом… Я знаю, что его действие — лишь проявление заботы о бестолковой младшей сестре, но все равно трепещу, как лист на ветру. К счастью, Бен ничего не замечает, он отвлекается на Кайла. Брат тут как тут и страшно недоволен тем, что старший нарушил его планы. — Какого дьявола? — шипит Кайл. — Прекрати обращаться с нами, будто мы… — Ну, давай-давай, — подначивает его Бен. Он криво улыбается, так похоже на отца, но при этом его голубые глаза серьезны. Сейчас они такие же светлые и прозрачные, как речная вода. Братья таращатся друг на друга, и я боюсь, что все это закончится дракой. И закончилось бы, но Бен возвращается в воду — с разбегу ныряет и исчезает под ее толщей, оставляя за собой борозду пузырьков на поверхности. Кайл наблюдает за ним, сжимая и разжимая кулаки. Он разочарован, не получив вожделенную словесную дуэль. — Скорей бы он свалил в свой тупой колледж, — комментирует он. Я с ним совершенно не согласна. Я с содроганием считаю дни, что нам остались, цепляюсь за счастливые моменты, пытаясь поверить в иллюзию, что это не навсегда. Но я вынуждена отыгрывать свою роль. Я пожимаю плечами. Для Кайла никакого примирения между мной и Беном так и не состоялось. На людях мы не общаемся и никак не взаимодействуем. Мы разговариваем только наедине, в его машине, пока он подвозит меня к миссис Холдо. Теперь Кайл сам по себе и совсем не интересуется тем, где я пропадаю пару дней в неделю. Первое время мы проводили дорогу в странном, неуклюжем молчании, но постепенно что-то изменилось. Бен начал аккуратно расспрашивать меня о брате, его интересах, увлечениях и жизни в целом. Я стала чем-то вроде его личного шпиона, хотя мне не нравится трактовать это в таком ключе. Я оправдываю себя тем, что пытаюсь залатать брешь в отношениях братьев, возникшую по моей вине. Я хочу, чтобы они помирились. И Бен тоже этого хочет, оттого, вероятно, и использует меня, осторожно подбираясь к Кайлу окольными путями. Только Кайл, кажется, совершенно в этом не заинтересован. Для меня загадка — почему он так взъелся на брата. Ведь очевидно, что Бен желает ему только добра. Он заботится о нем и беспокоится о его будущем. То, что Кайл не способен этого оценить, — разбивает мне сердце. Я прекрасно понимаю Бена. Ведь я тоже хотела помочь своей маме. Я боялась ее потерять. И потеряла, но по-другому. Мне делается невыносимо грустно от этих мыслей. Меня не утешает то, что у нас с Беном, оказывается, так много общего. Меня ненавидит моя родная мать. Его ненавидит его родной брат. Кайл возвращается к горке вещей на траве и натягивает одежду прямо на мокрое тело. Стоит, о чем-то задумавшись, вдев одну ногу в штанину, а потом бормочет себе под нос «к черту», скидывает джинсы и бредет к воде. Я провожаю взглядом его темноволосую макушку, удаляющуюся от берега. Он плавает кругами, вымещая злость. Я закутываюсь в теплую кофту, выуживаю из сумки блокнот и листаю страницы. За два с половиной года тишины я совсем забыла, как разговаривать. Я не помню, как звучит мой голос, и мне не удается воспроизвести его даже в мыслях, пока я разбираю свои каракули. За этим занятием меня и застает вернувшийся Бен. Он поднимает с травы свою футболку и промакивает ей волосы. Они куда короче, чем раньше, и теперь топорщатся ежиными иголками. Мне жаль, что он остриг их перед колледжем, чтобы «выглядеть солиднее». Это очередной предвестник скорой разлуки. — Одевайся, а то простынешь, — говорит мне Бен. Он хлопает меня по коленке, покрытой гусиной кожей, и я вздрагиваю. Я не привыкла к тактильным контактам и мне приходится напомнить себе, что для него они ничего не значат. Моя мечта сбылась — он заботится и обо мне. Это нормально, ведь я его сестра, пусть и сводная. Просто глупая младшая сестра. Мне тринадцать, у многих моих сверстниц уже есть «парни», а кое-кто из них влюблен в Бена. Он же звезда школы, но это не значит, что я имею право воображать себе лишнее. Мне нужно в срочном порядке успокоить сбившееся дыхание. Я проверяю Кайла — он далеко и не смотрит в нашу сторону. Я чувствую себя воровкой, остерегающейся быть пойманной на краже. Но кто я еще, если не воровка? Сначала я украла Кайла у Бена, теперь все наоборот. Кайл ревнив. Его гнев будет страшен, если он узнает, что мы со старшим братом больше не враждуем и почти друзья. Ну, я так считаю. Я послушно разбираю комок из вещей, чтобы нацепить их на себя. Выжимаю косу, и из нее на траву льется целое море. На этом мои дела закончены и остается просто тихо сидеть рядом с Беном и наблюдать, как Кайл старательно зарабатывает переохлаждение. Такое себе зрелище. Я уже почти и сама готова пойти туда и сказать ему, что он победил, лишь бы только прекратил наносить ущерб здоровью. У Бена другие планы. Он смотрит на блокнот в моих руках. Страницы стали волнистыми от моих мокрых пальцев и вздулись по краям. Но у меня этих блокнотов целая коробка, мне нисколько не жаль. — Ты будешь мне писать? — вдруг спрашивает Бен. Я не решаюсь поднять взгляд, но чувствую, что он смотрит уже не в блокнот, а на меня. Мне неуютно и одновременно волнительно, когда его голубые глаза так пытливо устремлены на меня. Не придумывай, — говорю я себе. Бен просто сжалился и оставил за собой окончание фразы. Пиши мне, потому что он не будет. Кайл не будет. Но Бен хочет знать, когда уедет, как дела у его брата, как в целом дела дома. Я его не интересую, как и мои занятия музыкой. Иногда меня и вовсе посещают каверзные мысли, что он затеял все это лишь с одной целью — найти в моем лице союзника, что будет предоставлять сведения о Кайле. Я бы, наверное, на его месте поступила бы также. Только мне не к кому втереться в доверие, чтобы разузнать о маме. Точно не у отца или братьев. Я киваю. — Хорошо, — повторяет Бен, удовлетворенный моим молчаливым согласием. Он смотрит на синюю гладь озера и далекую фигурку Кайла, хмурится от яркого солнца. Я гадаю, когда у него лопнет терпение, и он пойдет туда, чтобы вытащить и брата, словно какого-то хилого щенка. Но мы-то, в отличие от него, не посвящаем столько времени физическим нагрузкам. Кайлу в его театральной студии не светит обзавестись таким же рельефным прессом и бицепсами. Он, с его слов, предпочитает качать «мозговую мускулатуру», подчеркивая, что он тонкий и душевно богатый, когда как его брат тупой качок. Это не так. Вообще-то не Бен оставался на второй год, а занятия спортом не помешали ему еще и прилежно учиться. — Я поговорил с отцом, — сообщает Бен. — Он не против, чтобы ты продолжала заниматься с мисс Холдо и дальше, когда я уеду. Он подумает, кто будет тебя к ней возить. «Я могу сама» — пишу я, но, опомнившись, перечеркиваю текст и задаю куда более важный вопрос. «А Кайл знает?» Бен отрицательно ведет подбородком из стороны в сторону. — Пока нет, — отвечает он, — но я все улажу, обещаю. «Ему это не понравится» — замечаю я. — Да пошел он нахер, — выплевывает Бен. Мы смотрим друг на друга, и мне становится тепло от его озорной улыбки при этих словах. У него тоже есть предел — он терпел выходки брата и продолжает терпеть, но хотя бы наедине со мной может позволить себе высказать свое недовольство всеми этими представлениями. С Кайлом трудно. Мне повезло, что я лишь немая, тихая девчонка, которая пока никоим образом не вызвала у Кайла желание демонстрировать норов. Вероятно, все изменится, когда он узнает, что я вступила в сговор с ненавистным ему старшим братом. Я сама себе не завидую. Это будет настоящая катастрофа. «И как ты собираешься «все уладить»? — любопытствую я, но не получаю ответа. Пока я строчила это длинное предложение, Кайл выбрался на берег. Он приближается к нам. И Бен очень вовремя вырывает у меня блокнот. Все повторяется, как и в тот раз, когда мы приезжали на залив впервые. Разница лишь в том, что теперь это игра, затеянная, чтобы меня уберечь. Конечно, Кайл понимает увиденную сцену по-своему. Он подскакивает, чтобы забрать у брата блокнот, и вернуть мне. Он, должно быть, считает себя благородным рыцарем, спасающим беззащитную деву в беде. Что-нибудь в таком духе. Его глаза сияют праведным гневом, а ноздри раздуваются, как у быка, готового растерзать тореадора на арене, но метафора не точна. Кайл не потянет на быка — высокий, но тощий и жилистый. Бен не тот, с кем ему стоит ввязываться в драку. Я жду, что Кайл начнет кричать или бросаться обвинениями, но он выбирает другую тактику. Когда он начинает говорить, тихо и разборчиво, его голос сочится ядом. Занятия в театральной студии не прошли зря. — Я же просил тебя, — говорит он. — Сколько можно? Тошно на это смотреть, как ты самоутверждаешься, обижая того, кто не даст сдачи. — О, давай, расскажи мне о самоутверждении, — парирует Бен. — Ты, надо думать, отлично в этом разбираешься. — Я разбираюсь во многих вещах, — заявляет Кайл, — и если надо, могу и вмазать. Еще хоть раз посмеешь к ней полезть, я… — Расслабься, малыш, — обрывает его Бен. — Потерпи. Скоро я уеду, и тебе больше не нужно будет об этом беспокоиться. Он подбирает с травы свою одежду, засовывает в рот сигарету и, поигрывая связкой ключей, идет через кусты к машине, припаркованной на высоком берегу. С его уходом напряжение не ослабевает. Кайл долго смотрит ему вслед, воинственно сощурив глаза. — Скорее бы, — фыркает он.

***

Дробь дождевых капель барабанит по крыше машины, вторя моему тоскливому настроению. Я не могу не грустить — это наша последняя совместная поездка к мисс Эмилин. Бен сдержал свое обещание. Мои занятия продолжатся с разрешения отца, теперь уже официально, а добираться я буду на общественном транспорте, как взрослая. Но мне не по вкусу эти перемены. Я хочу, чтобы все было как прежде. Машина Бена, наши разговоры, наш глупый секрет. Этому конец. Послезавтра у него рейс до Нью-Йорка. Его ждет школа бизнеса в Колумбийском университете и новая жизнь. Он так ловко скрывает свои эмоции, что по нему не поймешь, счастлив ли он, испытывает ли радость предвкушения. Наверное, счастлив. Здесь есть чем гордиться — он сам поступил в это престижное учебное заведение, без помощи и денег отца. Специальность Бена подразумевает, что он вернется и продолжит семейное дело, но что-то подсказывает мне, что он не просто так выбрал университет так далеко от дома, не в Чикаго или в Детройте, а на восточном побережье. Нью-Йорк — огромный город. Это целый мир. Бен не планирует возвращаться. Он хочет быть подальше от нас всех и начать все с начала. Я не вправе его осуждать и не вправе чувствовать себя преданной. Я — лишь мостик между ним и Кайлом, незначительная деталь. Но мне наивно кажется, что и Бен опечален тем, что мы в последний раз проделываем дорогу до дома вместе. Он молчит, как в тот первый раз. Смотрит перед собой сквозь ветровое стекло, умытое дождевой водой, и непрерывно курит сигарету за сигаретой. Дым сгущается в салоне, и, когда я опускаю стекло, внутрь врываются прохлада и капли воды. Он заговаривает со мной, только припарковавшись на подъездной дорожке. И даже не глядит в мою сторону. — Вот и все. Я не знаю, что ответить. Эти слова подводят своеобразный итог целого этапа моей жизни, целого года, который я считаю очень хорошим во многом благодаря именно этим нашим поездкам к мисс Эмилин. Я успеваю испугаться, вдруг Бен передумал и умчится в Нью-Йорк не завтра, а прямо сейчас, и не будет еще одного дня, чтобы отсрочить неизбежное. Я взволнованно указываю на очертания дома, мутные из-за стены дождя. Торопливо пишу: «Куда ты?». Бен ерошит пальцами непривычно короткие волосы, проверяет время на часах на запястье. — Поеду за Кайлом, — отвечает он. — Мне надо переброситься с ним парой слов наедине. «Что…» Ручка выскальзывает из моих пальцев на пол, когда он успокаивающе хлопает меня по коленке. Я твержу себе, что в этом мимолётном прикосновении нет и не может быть стороннего подтекста. Даже если бы Бен не был моим братом, а я не была с высоты его семнадцати лет мелкой пигалицей, я не похожа на тех девчонок, с которыми он знается, которым он может положить руку на коленку совсем с другими целями. Я их видела, таких, как та противная Кристи, — они все были сплошь красотками, сплошь чирлидиршами или участницами школьного Пеп-клуба, куда кого попало не берут. Он, надо думать, не придает этому такого значения, как я. Я вообще не имею значения. Мне лучше довольствоваться тем, что он хотя бы стал обращаться со мной по-человечески. Как с настоящей сестрой. — Не волнуйся, — говорит Бен и заговорщически подмигивает. — Я поговорю с ним насчет твоих уроков. Наплету, что инициатива исходит от отца. Ну, типа он в кои-то веки вспомнил, что у него есть еще и дочь. Это, безусловно, прогресс. Из рыжего недоразумения он повысил меня до звания дочери Хана. Хорошо бы еще и сам отец вспоминал обо мне почаще, и не как о дополнении к маме. — А раз я уезжаю, то не смогу этому помешать, — заканчивает Бен. «И мне можно будет использовать рояль?» — осторожно интересуюсь я. Он хмурится в притворной задумчивости. — Нет, — твердо заявляет он, но его светлые глаза сегодня больше серые, чем голубые, смеются надо мной, — посмеешь трогать мамин рояль — я оторву тебе руки, Рыжая. Но… Я пытаюсь понять, в какой момент мое прозвище стало звучать не оскорбительно, а ласково, почти как «Rousse» старушки Маз. Лучше. Куда лучше. — Но я буду далеко, — заканчивает Бен, — так что не узнаю. Не пойман — не вор. Ручка выводит круги на бумаге, а я так и не нахожу подходящих слов, чтобы выразить благодарность. Мне кажется, что мой взгляд и щенячье выражение лица говорят куда красноречивее любых путанных изъяснений. Я не способна сейчас на что-то другое. Я слишком растрогалась. Но что-то нужно сказать. Мне, наверное, впервые за эти два с половиной, уже почти три года, хочется вспомнить, как пользоваться своим голосом. Но связки ощущаются неповоротливым желе, да и я крепко сомневаюсь, что могу на прощание взвалить на Бена груз еще одной тайны. Я представляю, как говорю это. «Спасибо». Я выхожу из машины, бреду к дому, силясь вытолкнуть из себя это слово. Изо рта доносится только сиплый свист, как будто воздух вырывается из пробитого мяча или рваной покрышки. Шум дождя поглощает этот беспомощный, слабый звук. Оттого мне кажется, что я все выдумала, никогда не могла говорить и всегда была сжата колодками тишины. Бен нагоняет меня на ступеньках и вдруг обнимает. Он высокий, теплый и пахнет табаком. Отступив, он протягивает мне забытый портфель с нотами. Я киваю, стискивая до хруста ручку портфеля, и мчусь ко входной двери, не оборачиваясь. Мне страшно увидеть что-то в его глазах, увидеть, как он стоит там, под дождем, провожая меня взглядом, будто это не он, а я стою на пороге новой жизни и прощаюсь с прошлым. Прошлое здесь. В прихожей я сталкиваюсь с мамой и чуть не сшибаю ее с ног. Она закрывает за мной дверь и делает пару шагов в узкую полосу света от настенного бра. Она выглядит усталой и изможденной, но это совсем не открытие, ведь она выглядит так постоянно, и я привыкла к морщинкам у ее рта и глубоким подглазинам. Болезнь выпотрошила ее, украв все краски из ее облика. Теперь она напоминает поблекший черно-белый снимок, и, признаться, я уже и не могу вспомнить ее другой. Словно не было ничего до этого дома, не было нас с ней, съемных меблированных комнат, углов, трейлера, а она всегда была такой — измученной и угасающей на глазах. Но в ее лице что-то меняется. Черты заостряются и становятся жесткими. Взгляд вонзается мне прямо в душу и режет, вскрывая слой за слоем, как нож. Она видела наше прощание с Беном. И она все еще моя мать, человек, от которого мне бессмысленно пытаться что-то утаить, даже если до того мне удавалось скрывать это от себя самой. Она все поняла. Я жду вполне заслуженных обвинений, но ее губы, сжатые в линию, бессловесны, словно и она позабыла, как говорить. Она лишь слегка неодобрительно качает головой и идет к лестнице, возвращая мне мой же обет. Если мне угодно молчать — она тоже будет. Мне хочется закричать, побежать за ней и пасть ей в ноги, умоляя о прощении, но я стою, беспомощная и окаменевшая. Я не нарушу данную клятву.

***

В конце октября я пишу первое письмо, не сильно рассчитывая на ответ. Я побаиваюсь, что Бен уже и думать забыл о своем предложении вести с ним переписку, погрузившись в учебу и новую жизнь. Я набираюсь терпения и тут же придумываю, как себя успокоить: он же хочет знать, как дела у Кайла? А отец вряд ли расскажет ему об этом по телефону во всех подробностях. Я знаю, что изредка, но они с Беном все же созваниваются, хотя мне и нетрудно представить, какой сухой и сдержанный у них разговор. Отец не любит болтать попусту. Он слишком занят для того, чтобы обращать внимание на незначительные мелочи, а для него, кроме работы, все вокруг — одна большая «незначительная мелочь». Потому, сочиняя свое первое письмо, я постаралась на славу и на нескольких листах расписала, чем теперь занимается и как живет мой бунтующий брат. И мне было, что поведать другому брату: Кайл, с присущей ему горячностью, умудрился вылететь из своей прежде обожаемой театральной студии. Он утверждает, что ушел сам, и никто его не выгонял. Но я по-прежнему его доверенное лицо и оттого в курсе, как все было: Кайлу не понравилось, что главную роль в новой постановке отдали кому-то другому. Выражая свой протест, он начал пропускать репетиции, подначивать других студентов следовать его примеру и, в конце концов, нарвался на неприятную беседу с руководителем студии. Но Кайл не падает духом — теперь у него новое увлечение. Он начал встречаться с девочкой, а девочка эта обожает твист, так что Кайл тоже вынужден осваивать новое искусство. У него неплохо выходит, и в целом он искренне проникся тем, чем увлечена его дама сердца. Почти каждый вечер он ездит с ней в клуб, где они слушают музыку на пластинках и разучивают движения. К огромной радости отца, Кайл даже позабросил свой велосипед. На велосипеде катаются только дети, как говорит он. Но, к огромному огорчению отца, Кайла тянет к более взрослым развлечениям, из-за чего он напился на хэллоуинской вечеринке рутбира, притащенного кем-то из старших студентов, и нарвался на очередные неприятности. Первую неделю ноября он провел под домашним арестом. Отец запретил ему приводить домой подругу, раз она так плохо на него влияет, оттого Кайл пытался заставить меня потанцевать с ним, но быстро заключил, что я не только немая, но и совершенно необучаемая. Он посадил меня с ним смотреть музыкальную передачу в надежде, что так я смогу хоть что-то освоить, и уговаривал ради этого пропустить занятия у мисс Эмилин. Она, кстати, в порядке. Правда стала еще более ворчливой и придирчивой из-за сезонных мигреней. Зато она завела еще одну кошку какой-то странной, новомодной породы. Она выглядит просто ужасно, и такая безобразная, что это почти трогательно. Но вряд ли тебе хочется об этом читать. Ответ приходит через пару недель, когда я уже отчаиваюсь его получить. Бен пишет про колледж и Нью-Йорк. Он вежливо, будто ему действительно это интересно, интересуется, как мисс Холдо назвала своего нового питомца. Благодаря отцу брат уже в курсе последних приключений Кайла, и теперь спрашивает — а как дела у меня самой? Невероятно! А как дела у меня? — думаю я, сидя в коридоре больницы. На стекла налипает снег и снаружи темно, будто с приходом зимы наступила полярная ночь, и можно забыть о том, что такое солнце. Несколько страниц письма Бена в моих руках изрядно измялись, столько раз я перечитывала их, чтобы отвлечься от окружающей действительности. Мне хочется оказаться как можно дальше отсюда, в идеале, в Нью-Йорке, посмотреть, как город украшен к Дню Благодарения и на все его достопримечательности. Слова, выведенные опрятным почерком брата, питают мою фантазию и позволяют совершить хоть короткое бегство. Но я вынуждена вернуться. Я вскакиваю, стоит двери палаты открыться, выпуская в коридор отца. Он вертит в пальцах свою шляпу и обручальное кольцо, которое тускло поблескивает в свете люминесцентных ламп. Он садится рядом со мной, но его взгляд такой пустой и остекленевший, что нет и малейшей необходимости прятать письмо. Он не видит его, не видит меня. Словно трещинки на противоположной стене сейчас куда интереснее, чем мое присутствие. Наконец он отмирает, кладет свою тяжелую руку мне на плечо. — Зайдешь к ней? — спрашивает он глухим, подавленным голосом. Я киваю. Сегодня отец впервые взял меня с собой в больницу, до того врачи не пускали даже его. Я складываю письмо. Нью-Йорк, Колумбийский университет, кошка мисс Холдо и мой далекий старший брат надежно упрятаны в кармане шерстяной кофты грубой вязки. Я дергаю ниточки на рукаве. Это не моя кофта, а мамина. Она велика мне и пахнет ей. Она мне заместо объятий. Мама уже давно меня не обнимала, не распутывала непослушных рыжих прядей. Я стала убирать волосы в косу, научившись управляться с ними без ее помощи. Без нее. Ведь я уже почти три года как перестала для нее существовать. Я готова к тому, что она прогонит меня и теперь. Но, завидев меня, мама выдавливает из себя слабую, тусклую улыбку. Она окутана трубками и проводами, подключена к каким-то экранам, назначение которых мне неизвестно. Я смотрю на них, остерегаясь смотреть на нее. Ее лицо так изменилось, что кажется, будто оно ненастоящее, — лишь театральная маска, как в античных трагедиях, нарисованная прямо на больничной подушке. Она берет мою руку. Я открываю рот, на мгновение позабыв про свой обет, но мама качает головой, прерывая меня до того, как я начну говорить. Я замечаю, с каким огромным трудом ей дается это простое движение. Она морщится от боли. — Послушай меня, милая, — говорит она измученным шепотом. — Я должна кое-что тебе рассказать, пока еще могу говорить.