Глава седьмая.

Бен.

1968 год. Детройт, Мичиган.

Я все еще злюсь. Злюсь, расплачиваясь за проезд, злюсь, меняя один рейсовый автобус на другой. Злюсь от омерзительной вони, что источают мои попутчики. Злюсь из-за долгой дороги, что кажется бесконечной. Злюсь на себя, когда едва не забываю свой единственный, полупустой чемодан, выбравшись размять ноги во время какой-то из длительных остановок. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Я гоняю мысли по кругу. Пошли они к дьяволу! Пусть подотрутся своими обещаниями восстановить меня после «небольшого отпуска, чтобы подумать о своем поведении». Я даже не участвовал в основной заварушке. Пара неаккуратных высказываний, не те знакомства, не те книги, не тот наставник — и, наплевав на все мои успехи и достижения, мне указали на дверь. Они называют это «временным отстранением». Я считаю, что это повод начать все сначала, подальше от гнилых, продажных бюрократов. Единственное, чего мне жаль — не потраченных лет, а профессора, у которого я последние годы работал помощником на кафедре, да некоторых знакомых. Но профессору тоже дали расчет, раз он выбрал не ту сторону, а мои знакомые слишком глубоко погрузились в свою маленькую войну, и общаться с ними стало не трудно, а просто опасно. После захвата Лоу-Лайберри и последующих репрессий кое-кто из них пошел в своих исканиях дальше. На смену запрещенной литературе пришли самодельные бомбы. Я злюсь и на них, на ребят из СДС, кто не остановился на достигнутом и окончательно утратил чувство меры. Злюсь на свою последнюю подружку Марджори, которая на полном серьезе рассуждала о том, что покажет американцам, что такое война, притащив ее сюда. Милая Марджори с длинными ногами и красивыми волосами, заявившая, что убийства можно остановить другими убийствами. Конечно, я злюсь и на себя. Злость отпускает меня только тогда, когда я вижу знакомую местность. Но теплое, щемящее чувство ностальгии в груди мгновенно сменяется ужасом и недоумением. Тихий, некогда благополучный пригород изменился до неузнаваемости, словно отсутствовал я не три года, а добрую сотню лет. Моросит мелкий дождь. Очертания архитектурных излишеств викторианской эпохи выплывают из тумана. Прежде респектабельные особняки смотрят на меня темными окнами, и тут, и там отчетливо читаются следы взлома — пустующие здания облюбовали новые жильцы, не сильно обеспокоенные сохранностью вверенного им наследия. Кусты разрослись, на дорожке валяется мусор, а асфальт исчеркан зловещими круглыми символами, которые может оставить только одно, — популярное у неблагополучной молодежи развлечение. Я сталкивался с этим и в предместьях Нью-Йорка. Они называют это «печь блины», когда, заклинив ручник у ворованных тачек, выделывают круги посреди дороги, снося любое препятствие на своем пути — будь то другое транспортное средство, мусорная урна или случайный прохожий. Тревога разрастается в груди по мере приближения к отчему дому, но, отметив, что он все еще выглядит худо-бедно обжитым, чуть стихает. Я снова ощущаю раздражение, оттого, что наивно думал, что найду этот дом таким же, каким оставил его, а он каким-то волшебным образом законсервируется во времени. Нельзя исчезнуть на кучу лет, а потом запрыгнуть в междугородний автобус, словно это чертова машина времени. Я сам хотел убежать от прошлого. Я порвал почти все связи. Почти. Последний телефонный разговор с отцом состоялся в начале учебного года, и тогда мы крупно поругались. Отец не привык к тому, что мое мнение может разниться с его, его задело, что в университете я обзавелся своим собственным, а также новыми авторитетами. Он посоветовал мне быть осторожнее в выборе «друзей», а я послал его к черту. На том и порешили. Почти в каждом своем письме после этой ссоры Рыжая просила меня помириться со стариком. Должно быть, ее порядочно утомили семейные распри — между Кайлом и отцом, между мной и Кайлом, между отцом и мной. Но я был глух к ее мольбам. Вероятно, именно поэтому она и оставила последнее мое письмо без ответа. Даже у моей сестры, кроткой, словно христианская мученица, отыскался предел терпения. Я не сообщил ни ей, ни отцу, что собираюсь вернуться домой. Понятное дело, я не поставил в известность и Кайла, ведь с тех самых пор, как я уехал, мы не сказали друг другу ни слова. Но отчего-то я был уверен, что мое внезапное появление разом сотрет былую вражду, и радость от воссоединения под крышей нашего общего дома окажется сильнее старых обид. Я сомневаюсь. Сомневаюсь, что это так. И сомневаюсь, что это все еще наш дом. Остановившись чуть поодаль, я вижу незнакомую женщину с детской коляской, поднимающуюся по обветшалым деревянным ступеням. Она открывает двери дома своим ключом и исчезает в темноте прихожей. Я выуживаю из кармана куртки пачку сигарет и курю, размышляя, что делать дальше. Где искать свою пропавшую семью, если за минувшее время они переехали в другое место, так и не дождавшись моего возвращения? Куда мне теперь податься? Не в Нью-Йорк же. На дне чемодана болтается стопка писем сестры, перемотанная бечевкой, и, разворошив все вещи, лежащие сверху, преимущественно книги, я достаю их, чтобы проверить адрес на последнем конверте. Все верно. Еще в начале весны они были здесь. Но где они теперь? Что вынудило их сняться с места и отправиться на поиски новой земли обетованной? К несчастью, я знаю, имею некоторые предположения. Но не имею и малейших догадок, где теперь их искать. Известно ли что-то о новом местоположении прежних жильцов той женщине? Есть ли смысл спрашивать ее, или она даже не откроет мне дверь, остерегаясь других гостей? Этот район больше не тихий и благополучный. Здесь опасно. Так что мне делать? Стоит ли проведать кладбище, где похоронены мама и дед, прежде чем покинуть Детройт в этот раз уже навсегда? Я убираю письма сестры, поднимаю с земли чемодан и намереваюсь пойти обратно на станцию, но не успеваю уйти далеко. Я вижу ее... И если бы не волосы цвета переспелой рябины, я бы ее не узнал. Сестра подросла, из нескладной девчонки-подростка она превратилась в девушку, но все еще такая же тощая, что почти прозрачная. Огненные пряди в беспорядке лежат на узких плечах, оттеняя фарфоровую бледность кожи. Веснушки поблекли, как и глаза. Глаза ее, словно у старой, умудренной опытом женщины, уставшие и печальные, вместившие в себя всю скорбь мироздания. Но стоит ее взгляду столкнуться с моим, как в них снова вспыхивает искра жизни и целый фейерверк эмоций, расцветающий от неверия до восторга. Ее губы приоткрываются в беззвучном «о», выпуская тихий, свистящий звук. Она едва не роняет бумажные пакеты с продуктами и бросается ко мне. Рыжая застывает в полушаге, словно усомнившись в своих намерениях. Вероятно, она собиралась обнять меня, но в последний момент передумала. Мы неловко стоим друг перед другом, прежде чем я вспоминаю, что немая она, а не я. Но у меня есть идея получше. Я ставлю чемодан у своих ног, чтобы он не мешал тому, что я задумал. А у меня есть для нее сюрприз. Когда-то я хотел знать язык жестов, чтобы лишить их с Кайлом возможности иметь свои секреты, но постепенно, по мере появления у нас с сестрой своих собственных, в этом отпала необходимость. Как-то я услышал от Марджори, что ее подружка из Гринвич-Виллидж владеет этим искусством и даже волонтерствует в качестве переводчика в социальных службах. Сама подруга заниматься со мной отказалась, но подсказала место, где собирается клуб людей с проблемами слуха, открытый для желающих неофициально присоединиться к их делу. Регулярное посещение их встреч и кое-какие учебные пособия в свободное от учебы время помогли мне неплохо освоиться. «Привет». Рыжая непонимающе глядит на мои руки, и с минуту я сомневаюсь, не отличается ли известный ей язык от того, которому я обучился в Нью-Йорке. Наконец она отмирает и смущенно улыбается. Прижав пакеты к груди, чтобы освободить кисти, она отвечает. «Этому теперь учат в колледже?» — Нет, — говорю я вслух и забираю у Рыжей ее поклажу, — но в Вашингтоне есть целый колледж для глухих. Ты могла бы туда поступить. И мы бы оба перебрались в Нью-Йорк, подальше от агонизирующего Детройта. Кажется, здесь все обречено на верную гибель. Ощутив вес пакетов, я поражаюсь тому, как позвоночник сестры не переломился от такой тяжести. Она благодарно кивает. Ее тонкие пальчики порхают в воздухе, и я едва поспеваю за скоростью ее жестов. «Шайла говорит, что мне не нужно идти в колледж», — загадочно откликается она. Шайла? Мне кажется, я неверно истолковал порядок букв. Сказав это, Рыжая резво припускает к дому. Нашему дому, куда только что зашла какая-то неизвестная женщина с ребенком. Тревога снова поднимает голову. Здесь что-то не так. Я упускаю что-то важное. — Эй! — я догоняю сестру. — Кто такая Шайла? Почему это тебе не нужно идти в колледж? Сестра останавливается на крыльце. Отвечая, она не смотрит мне в глаза, словно стыдится того, что говорит. «Шайла — его новая жена. Он тебе не сказал?» Он, отец, мне не сказал, но отчего-то я совершенно не удивлен. Еще до того, как мы разругались в пух и прах, он не сильно-то был щедрым на рассказы об их жизни, все больше справляясь о моих академических успехах. Он жаловался на забастовки, на некомпетентность новых рабочих, на убытки своего дела, но не нашел минутки, чтобы сообщить мне о том, что снова женился. Вполне в его духе. Но почему, какого дьявола Рыжая молчала о столь колоссальной перемене? Она три года писала мне многословные письма, докладывая о каждом шаге моего брата. И утаила самое главное. Отец не стал бы искать себе новую супругу, пока жива Кира. Выходит, что она… — Она умерла? — вырывается у меня. Но сестра по-прежнему отводит взгляд. Ее губы слегка шевелятся, будто она вот-вот научится разговаривать и вывалит на меня все, что накопилось в ней за годы немоты. Она лишь поджимает их и слабо кивает. — Рей? — доносится незнакомый, требовательный голос из недр дома. — Где тебя носит? Дверь распахивается, являя ее, мою новую мачеху. Она молода, немногим старше меня, и, судя по внушительному животу, который я не приметил сначала, — глубоко беременна. Ее глаза недоверчиво впиваются мне в лицо. Я думаю только об одном, как долго протянет она, если все женщины отца по какой-то неведомой злой воле судьбы обречены на гибель? Что-то подсказывает мне, что над этой особой семейное проклятие не властно.

***

Шайла — не последний неприятный сюрприз, что ждет меня дома, но самый надоедливый. Конечно, она не в восторге, что я взял и без предупреждения нарисовался на пороге, но ей не хватает храбрости третировать меня так же, как она третирует сестру. С Рыжей она ведет себя, как настоящая стервозная мачеха из какой-нибудь детской сказки, — помыкает ей, приказывает и предъявляет непомерные требования. Шайла уволила Маз, ибо, по ее словам, черным не место в приличном доме даже в качестве прислуги. Нанятая ей девица Роуз, ровесница сестры, не справлялась со своими обязанностями и тоже получила вольную, отчего теперь все легло на хрупкие плечи Рыжей. Она оставила свои занятия музыкой — и теперь, когда она не в школе, то хлопочет по хозяйству. Шайла утверждает, что Рыжей не помешает научиться кое-чему полезному, ведь ей, с ее дефектом, все равно не светит учеба в колледже. Лучшее, на что она может рассчитывать, — найти сердобольного мужчину, что возьмет ее, такую ущербную, замуж. Сестра стоически терпит все эти словесные пируэты, а я взрываюсь. И Шайла говорит: Хан вышвырнет и тебя, как и твоего брата, когда узнает, что тебя отчислили из колледжа. Меня не отчисляли, но она явно не тот человек, кому интересны подробности. И вот оно, еще одно ужасное открытие, которое я делаю в первый же вечер дома. Отец отсутствует, налаживая работу новой фабрики в Пуэрто-Рико, ведь дела в Детройте идут хуже, чем плохо, а Кайл… Несколько месяцев назад он сбежал из дома, и, кажется, даже Рыжая не в курсе, где он сейчас. По последним данным, он тоже увлекся музыкой, но совершенно в ином ключе, нежели сестра. «Британское вторжение» не прошло мимо него. Кайл был слишком неусидчивым для того, чтобы освоить какой-то инструмент, зато он проводил много времени в компании очередных новых друзей, собирающихся выпить и «поиграть» у кого-то в гараже. Я делаю себе пометку пойти по этому следу и все проверить. Если, конечно, не сяду в тюрьму за убийство. Шайла чувствует себя полноправной хозяйкой всего, и мне хочется придушить ее голыми руками, а вместе с ней и своего сводного брата, который не переставая орет, сидя у нее на коленях на протяжении всего напряженного совместного ужина. Когда Шайла уходит наверх, укладывать свое невозможное чадо спать, я выдыхаю облегченно и остаюсь помочь сестре прибрать все после ужина. Она пытается отмахнуться от меня, но я настаиваю. Мне необходимо поговорить с ней без свидетелей. Без одной конкретной свидетельницы. — Почему ты не сказала мне о смерти Киры? — спрашиваю я, повернувшись так, чтобы видеть Рыжую. Мои руки по локоть в мыльной воде, но, в отличие от нее, я могу общаться и без жестов. Мне нужно знать, что она ответит в паузах, когда не протирает уже вымытые тарелки и приборы. Она делает вид, что не может и на минуту отвлечься от этого дела, и я повторяю вопрос. Я не хочу на нее давить, но она задолжала мне объяснения. Почему в своих письмах она упрямо создавала видимость благополучия, скрыв от меня горькую истину о том, что наша семья окончательно рухнула. Тут, черт возьми, все пришло в упадок! Детройт пережил серию колоссальных волнений из-за конфликтов на расовой почве, семейный бизнес на грани банкротства, Кира умерла, отец женился на какой-то швабре и успел настругать с ней полтора новых ребенка, мой брат сбежал, а моя сестра — служанка в собственном доме. И я узнаю об этом только сейчас. «Что бы это изменило?» — откликается Рыжая. Я примечаю блокнот, всунутый в карман ее фартука, но в нем больше нет необходимости, хотя ее руки и тянутся к нему по привычке. Что бы это изменило? — повторяю я про себя. Мне почти смешно. Я бы давно бросил учебу и примчался сюда, чтобы хоть как-то спасти положение, пока все не зашло слишком далеко. Я должен был быть здесь, когда хоронили Киру, когда на отца вешалась эта жуткая баба, куда худшая, чем моя предыдущая мачеха, — хилый ангел с прозрачной кожей, поцелованный смертью, точно меньшее зло, хоть отец и изменил матери с ней когда-то. Я бы поддержал сестру, поддержал отца, наладил в кои-то веки отношения с братом и не позволил ему свалить, чтобы бродяжничать и заниматься неизвестно чем в неподходящей компании. Рыжая думает о чем-то своем, и мне делается стыдно, что я вынуждаю ее снова думать о ее утрате. Я споласкиваю руки и подхожу к ней, чтобы обнять, и она с готовностью вжимается в ткань рубашки у меня на груди. Мне стоило сделать это раньше, когда это случилось, когда она стояла у распахнутой пасти свежей могилы, прощаясь с самым близким человеком на земле. Я знаю, что она чувствовала в тот момент. Вот и ответ — почему за три года она повзрослела на десять лет. Она осталась ребенком только внешне. В ее лице, в ее глазах — горький опыт, что могут носить в себе только взрослые. — Я тоже потерял мать, — говорю я в ее огненно-рыжую макушку, — и представляю, как тебе тяжело. Как давно это случилось? Она отрывает лицо и смотрит на меня. Ее глаза блестят, но она не плачет. Вероятно, она пролила уже достаточно слез. И без слов, без жестов, я понимаю, что Кира умерла не вчера. И не год назад. Боль сестры — застарелая боль, рана, уже успевшая покрыться тонкой корочкой новой кожи. Но из такой раны, стоит чуть-чуть надавить, легко польется сукровица. — И как скоро отец… — начинаю я, но еще влажные пальцы Рыжей ложатся мне на губы, не позволяя продолжить. Она чуть качает головой. Как и у всех людей, чего-то лишенных, она получила компенсацию от природы, пусть и сомнительную. Вероятно, отличный слух. Она первой слышит шаги на лестнице. Мы очень вовремя отскакиваем друг от друга, а то Шайла, явившаяся на кухню, обязательно по-своему трактовала бы наши объятия. Не сомневаюсь, что эта женщина способна везде углядеть какую-то грязь с единственной целью — опорочить нас в глазах отца, чтобы его старшие дети не мешали ей и отправились на улицу вслед за Маз. Вспоминая пожилую негритянку, я снова злюсь. Она годами работала в нашем доме. Она была для нас почти членом семьи! Да, временами она казалась грубой и вела себя возмутительно, когда лезла в чужие дела, но ею руководили исключительно благие помыслы. Она так трогательно защищала сестру от моих глупых нападок, пока я вымещал на ней свою обиду на мир из-за смерти матери и новой женитьбы отца. Это кажется таким далеким… чем-то из другой жизни. Сейчас мне трудно поверить, что я мог так тупо, так страстно ненавидеть эту рыжую девчонку. Теперь она мой единственный союзник. — Рей, — обращается к ней Шайла, и я свирепею от ее властной интонации, — погрей молока для Джекки, он никак не может уснуть. Рыжая выпрямляется по струнке и послушно спешит к холодильнику. Меня всегда поражала ее покорность, смирение, с которым она принимала тумаки от окружающих, — от новой жены отца, от тех девчонок из школы, обливших ее краской, от меня. И я решаю, что если не смогу забрать ее собой из этого дома, где мы оба чужие, то хотя бы наконец научу стоять за себя, пока я еще здесь.

***

Я не могу сомкнуть глаз, но отметаю идею пойти пешком до ближайшего заведения, где можно в столь поздний час пропустить стаканчик чего-то крепкого для успокоения нервов. Как бы мне ни хотелось, напиться — это худшее, что я могу придумать. Завтра же утром я планирую отправиться на поиски Кайла, а похмелье не сделает их легче. Но тоска смыкается вокруг меня плотными кольцами. Старая комната — пустая, обветшалая и холодная, кажется гранитным саркофагом, весь дом — семейным склепом. Эти стены видели нас счастливыми. Они видели маму живой. И Киру, пусть это и длилось совсем недолго. Я думаю о них, невольно находя в них все больше общего. Но не мысли о двух женщинах, проведших под этой крышей последние годы жизни, мешают мне уснуть, а беспокойство о сестре. Не повторит ли она их судьбу? Вдруг и за ней по пятам идет тот же рок, что и за всеми, кто становился частью этой семьи? Я могу ошибаться, но в ее усталых глазах, в ее тяжелом взгляде человека, утратившего радость жизни за всеми своими невзгодами и лишениями, мне мерещится тень другого, незабвенного взгляда. Так смотрела мама, незадолго до того, как сняла номер в роскошном отеле, чтобы покончить с собой в одиночестве. Так, кажется, смотрят все, между кем и миром лежит то самое мутное стекло. Слова из первого послания к коринфянам всплывают у меня в памяти. Мамина Библия — одна из тех книг, что я по-прежнему таскаю с собой, истертая, зачитанная до дыр, обзаведшаяся странноватой компанией в моем чемодане, — «Красной книжкой», «Уловкой-22», Оруэллом и Керуаком. Уже только одной этой литературы было вполне достаточно, чтобы отправиться в академический отпуск. Мне хочется заглянуть в Библию, найти эту цитату, но я этого не делаю. Я иду к сестре. Ее прежняя комната пустует, и я крадусь мимо родительской спальни, где теперь обосновалась Шайла, на первый этаж. Мое невеселое предположение подтверждается — дверь комнатки, где когда-то жила старуха Маз, приоткрыта, и на пол коридора льется тусклый свет ночника. Надо думать, Рыжая сбежала сюда подальше от криков Джекки и своих невеселых воспоминаний. Должно быть, ей куда приятнее вспоминать сварливую негритянку и ее теплое отношение, чем слушать ночи напролет, как Шайла под бубнеж телевизора неумело пытается утихомирить своего младенца. Кто-то должен сказать ей, что простая колыбельная была бы куда результативнее в этом деле, нежели шоу Эда Салливана, но пусть это буду не я. Рыжая не спит, а тихо сидит на кровати с книжкой. Мне стоило бы постучать, но я остерегаюсь привлечь внимание мачехи и нарваться на неприятности. Впрочем, испугайся сестра моего ночного визита — все равно не закричит. Она лишь удивленно приподнимает брови. «Можно?» Она кивает, слегка улыбнувшись тому, что я стараюсь общаться с ней тем же способом, который она вынуждена использовать, не имея иной альтернативы. Она плотнее закутывается в вязаную шаль, из-за которой с ее распущенными волосами и старомодной ночной рубашкой кажется девушкой из классических романов о девятнадцатом столетии, если не более раннем времени. Есть в ней, повзрослевшей, что-то такое. Ее кроткий нрав и правильные черты вполне могли принадлежать какой-нибудь Клариссе Гарлоу или героине Диккенса. Огненные волосы достались ей от Джейн Моррис, позировавшей для Беатриче. И все это — девчонка, которую я когда-то слепо ненавидел, толком не придумав рациональной причины. Эта девчонка спрашивает меня: «Ты вернешься в колледж?» Я не знаю, какого ответа она ждет, но в любом случае недомолвок между нами и так было слишком много. «Мне нечего там делать», — признаюсь я. «Но что тогда?» — недоумевает Рыжая. Она закладывает место в книге листком бумаги и откладывает ее на крошечную прикроватную тумбочку. Я пожимаю плечами. Я и сам еще не решил. Для начала нужно разобраться с делами здесь. Она имеет право об этом знать. «Я хочу отыскать Кайла и вернуть его домой», — сообщаю я, — «когда ты видела его в последний раз?» «Пару месяцев назад», — отвечает сестра, и по тому, как она хмурится, я понимаю, что она чувствует себя виноватой, ведь я в каком-то смысле «поручил» ей приглядывать за ним. А она его упустила. Но удержать Кайла от сотворения глупостей то же самое, что ловить руками ветер. С ним было трудно, пока он был ребенком. Подростковый возраст сделал его совершенно неуправляемым. И во всем виновата наша мать — она не научила его слову «нет». «Ты знаешь… тех его друзей, с кем он зависал?» Рыжая качает головой. Я вздыхаю. Ладно. С этим можно разобраться, пусть и понадобится время. Мне некуда торопиться. Она вдруг спускает ноги с кровати и встает, нагибается над тумбочкой и что-то ищет в верхнем ящике. Она стоит спиной ко мне, лицом к старому торшеру, и его свет простреливает через светлую ткань ее рубашки. Я вижу очертания ее тела и заключаю, что повзрослели не только ее глаза. Она уже совсем не ребенок. И она красива своей хрупкой, болезненной красотой, как античная статуя, затянутая в мраморный саван. Она оборачивается, найдя то, что искала, и протягивает предмет мне. Я узнаю связку ключей от своего старого форда. Уезжая, я просто бросил его здесь и совершенно не интересовался его дальнейшей судьбой. Они холодные, и я взвешиваю их в ладони. Перед моими глазами проносятся все яркие моменты, связанные с этой машиной, — свидания со школьной красоткой Кристи, поездки к заливу в компании моего брата и сестры, транспортировка Рыжей к ее учительнице музыки. Сколько у нее, интересно, теперь кошек? Жива ли она? — Почему ты… — начинаю я, но сестра прикладывает палец к губам, призывая меня сохранять тишину. Она напоминает, что меня не должно здесь быть. Она совершенно права. Я шел сюда, оправдываясь потребностью убедиться, что она в порядке и не помышляет о самоубийстве, как моя мать, но, по правде, я сам не в порядке. Я нуждался в ком-то родном и близком, ком-то, кто скрасит одиночество в мертвом, выпотрошенном, некогда любимом доме. И Рыжая — лучшая кандидатура. «Отец разрешил мне пользоваться ей, пока тебя нет», — говорит она, и я не сразу понимаю, что речь идет о машине, — «ты не сердишься?» «Конечно, нет». «Хорошо», — Рыжая выдыхает с заметным облегчением и опускается на кровать, но подальше от меня, — «так тебе проще будет его искать». Я размышляю ровно минуту, прежде чем возвращаю ей ключи. Она колеблется, прежде чем забрать их обратно, но, сделав это, сжимает их в кулачке и подносит к груди. Этот жест говорит больше, чем множество слов. Она благодарна. Припрятав связку под подушку, она все же добавляет: «Я думала, ты прикончишь меня, когда узнаешь, что я езжу на твоей машине». Она улыбается, и эта улыбка преображает ее нежное личико до неузнаваемости. Она словно становится тем, кем и должна быть, — беззаботной шестнадцатилетней девчонкой. Только глаза по-прежнему печальны и серьезны. «Плевать я хотел на эту машину», — заверяю я, — «но если ты подходила к роялю…» Рыжая качает головой и вдруг отворачивается, прячась за огненной стеной своих волос. Ее плечи вздрагивают, и я инстинктивно тянусь к ней, то ли, чтобы утешить, то ли, чтобы поправить сползшую шаль. Я вспоминаю эту шаль — я часто видел в ней Киру. Вот и ответ. Рана все еще кровоточит, она не думает затягиваться. Прошло слишком мало времени. Мне на память о матери остался рояль, а сестре — вот этот старый клочок ткани. В любом случае ни один из этих предметов не способен восполнить то, что мы потеряли. Я притягиваю Рыжую к себе, и она плачет — беззвучно, так же тихо, как и живет, долго-долго, пока из нее не выходит хотя бы часть скорби, что она держала в себе все это время. Я остаюсь в ее комнате, в ее постели, и она засыпает в моих объятиях. Впервые засыпает в моих объятиях. Я считаю, что поступаю правильно, подставив плечо девушке, убитой горем, в трудный момент. Трудный для нас обоих. Она моя сестра. Это нормально. Мы должны поддерживать друг друга перед лицом непреодолимых обстоятельств. Я знаю, что потом станет легче и в этом больше не возникнет необходимости. Завтра мы найдем Кайла и вернем его домой. И все будет, как прежде. Но это жалкая ложь. Как прежде уже не будет. И не потому, что мы уже не дети, а Кайл станет оказывать сопротивление и настаивать на своем, не потому, что Кира мертва, и отец женился снова. Не потому, что, обнимая любую из своих подружек, я не испытывал такого умиротворения, как сейчас, обнимая свою сестру. Потому что прежде я никогда не лгал самому себе.