Эпилог.

1978 год. Каннелтон, Индиана.

В ее глазах стоят слезы, когда она все же поднимает на меня взгляд. Она шмыгает носом и судорожно вытирает их кистью, затянутой в летнюю кружевную перчатку. Это так на нее не похоже, да и в целом мне трудно поверить, что эта взрослая, красивая женщина, настоящая леди, когда-то была той скромной девочкой, одевавшейся, как воспитанница пансиона, была моей сестрой. Она все еще моя сестра, хоть и утверждает обратное. Но вот что меня совершенно не удивляет, так то, что из давно разложившегося трупа нашей семьи, словно червь, разъедающий ее в могиле, вылез очередной секрет. Это точно было у нас всех общим — каждый хранил тайну. Своя была у нашей бедной матери, своя у отца, по одной на нас с братом. И сестра точно никогда не была исключением. Под саваном тишины она скрывала слишком многое. — Как ты меня нашла? — оторопело бормочу я. Мне так и хочется к ней прикоснуться, но я не имел права. Ни тогда, ни теперь, когда принес свои обеты. Потому я неуклюже указываю ей на первую деревянную скамейку в ряду. Рей садится и расправляет складки юбки, взволнованно покусывая губу. Солнце, пробивающееся сквозь витражные окна, окружает ее разноцветным калейдоскопом. Блики всех возможных цветов перекликаются с геометрическим узором на летнем платье сестры. Оно нетипично яркой расцветки, раньше она предпочитала сдержанные, однотонные вещи. Но с той поры минула целая жизнь. Почти десять лет, как я видел ее в последний раз. И церковь — точно не то место, где мне стоит вспоминать подробности этой встречи. Чуть успокоившись, сестра говорит, и то, что она вообще может говорить, само по себе удивительно: — Это… было не просто, знаешь ли, — с нервным смешком делится она, ее пальчики сминают и обратно расправляют поля шляпы в руках. — Я вернулась в Чикаго, но нашла там лишь мачеху с младшими братьями. Шайле нечего было мне рассказать, но ее новый муж… один из бывших партнеров отца из тех ужасных, опасных людей, вдруг предложил свою помощь. Отец… ты знал, что его не стало? Я опускаю глаза и с минуту размышляю, что ей ответить, но так и не успеваю прийти к какому-то решению. Рей слегка качает головой, и ее огненная грива колышется, пряди прилипают к взмокшему лицу, и она дерганным движением убирает их за уши. Я отмечаю, что на ее левой руке под перчаткой нет кольца. Она так и не вышла замуж, а ведь ей уже двадцать шесть. Меня так и подмывает спросить, чем она занималась все эти годы, чем жила и где их провела. Как ей удалось спрятаться так хорошо, что никто не смог ее отыскать? — Тот человек поднял свои связи, и они вышли на диаконат, но там не сильно-то хотели делиться такой информацией, — продолжает она, и я благодарен Рей, что она предпочла оставить болезненную тему нашего отца. — Им не понравилось, что я спрашиваю о тебе. Если бы не подсобил твой наставник, я, наверное, так и каталась бы по всем городкам штата, заглядывая в каждую церковь, — устало заканчивает она. Мое сердце заходится в груди, но я приказываю ему успокоиться. Она искала меня, чтобы очистить совесть, чтобы изгнать призраков прошлого раз и навсегда, и не более того. Мы все в этом нуждались. И мне нельзя обманывать себя ложной надеждой, на которую я уже не имею права. Никогда не имел права, как и не имел права на нее. — Ты так сильно хотела меня найти? — все же вырывается у меня. Язык мой — враг. Он обличает, что даже спустя все эти годы я по-прежнему рассчитываю услышать от нее признание. Тем более теперь, когда ее кисти лежат на коленях, а изъясняется она с помощью слов. Рей молчит. Прямой вопрос ставит ее в тупик. Она снова комкает свою несчастную шляпу. — Конечно, я хотела тебя найти, — наконец говорит она. — Кайл, я так виновата перед вами обоими, это не давало мне жизни… И хоть ее рука нежно, доверительно притрагивается к моему предплечью, выражая искренность и чистоту ее помыслов, это слабое утешение. Меня охватывает гнев. Ну, конечно! — желчно думаю я. «Перед вами обоими». Да пройди хоть тысяча лет, ничего не изменится. Она здесь вовсе не ради меня, не ради меня она связалась с теми, кого, наверное, презирала не меньше, чем я, — той гнусной шайкой, что стала друзьями нашего самонадеянного отца в Чикаго. Я был удивлен, когда узнал, что он полег не от их руки, ведь это было бы закономерным исходом его чванливого желания возвыситься. Дед пришел бы в страшное негодование от новости, что его сын ради денег и власти стал подмазываться к преступникам. Дед предпочел бы снова шить перчатки и разносить их по домам, выстраивая свою империю с нуля, нежели согласился на такой компромисс. Он был очень гордым и совершенно непримиримым. Как и все мы. — Я могу отпустить тебе грехи, — чеканю я, — если это поможет тебе очистить совесть. Рей пристально смотрит мне в глаза, и я не выдерживаю зрительного контакта и отвожу взгляд к распятию, висящему на алтаре. В этот момент мне нужно все выпестованное смирение, вся мудрость священных книг, все, что я взращивал в себе все эти годы на месте своего ужасного, вздорного характера. Но рядом с ней я снова становлюсь тем беспомощным, раздираемым страстями мальчишкой. — Мне нужно другое, — возражает она. Я знаю, что тебе нужно. Кто тебе нужен! — стучит у меня в голове, и я резко вскакиваю с места, чтобы хоть немного ослабить тугой узел в груди, и принимаюсь расхаживать из стороны в сторону. От жары рубашка неприятно липнет к спине, и мне хочется стянуть ее вместе с кожей, а колоратка кажется удавкой на шее, что мешает мне сделать вдох в полную силу. Опустив ладони в чашу с агиасмой, я смачиваю пальцами виски, но теплая, нагревшаяся влага не способна остудить мои мысли. Они мчатся с бешеной скоростью, и в этот поток вплетаются разрозненные фрагменты прошлого. Я вспоминаю то, что предпочитал не вспоминать, — тот год, когда моя мать совершила самоубийство. Брат всегда был очень занят — спортом, учебой, и редко бывал дома, а я иногда возвращался один и тихо сидел в комнате, занимаясь своими делами. И в тот день, наверное, родители не знали, что я уже вернулся, потому выясняли отношения на первом этаже, не боясь быть услышанными кем-то посторонним. Мое внимание привлек громкий голос матери, срывающийся на плач, и я тихонько прокрался на лестницу, чтобы подслушать, что они там опять не поделили. — … то есть ты просто их бросил!? — кричала мать. — Угомонись, дорогая, — как и всегда стал осаживать ее отец. — Я понятия не имел. Не вздумай снова попрекать меня той ошибкой. Тебе прекрасно известно, что я порвал с ней ради тебя… — Это не ошибка, Хан! — возражает она. — Ты обязан… — Я обязан заботиться о вас, — говорит отец, — вот, что я обязан. О тебе и о мальчиках… — Да, конечно, — шипит мать, и прежде я не слышал от нее таких выражений. — Да кто ты такой, чтобы решать, кто важнее? Почему, черт возьми, твоя дочь не так важна, как… как, допустим, чужой ребенок. — Прекрати это, — он вдруг повышает голос, что совсем не в его правилах. — Он — мой ребенок. Тема закрыта. Ты пожалеешь о том, что сейчас сказала. — Не пожалею, — упрямо говорит мама и добавляет чуть тише: — Он ребенок Чарльза, Хан. И это всегда будет так. Я мало что понял из подслушанного разговора и поспешил спрятаться у себя, чтобы все хорошенько обдумать. Я упустил из внимания все, касавшееся какой-то там дочери, но неотвратимо заинтересовался другой частью спора. Я, конечно, вообразил себе, что речь шла обо мне: это я — подкидыш, чужой ребенок, что объяснило бы, почему отец уделяет мне куда меньше внимания, чем старшему брату. Я не осмелился поделиться своими тревогами с Беном и начал в одиночку искать ответы. Ключом к разгадке был этот самый Чарльз, кем бы он ни был, но разузнать что-то о нем было непросто. А потом случилось то страшное, что преломило нашу жизнь на две половины, и я и думать об этом забыл. Завладев маминым прощальным письмом, я прятал его, но не читал. И лишь спустя год, на годовщину похорон, когда к отцу приехали старые армейские друзья, и они сидели у него в кабинете допоздна, я услышал в их разговоре знакомое имя и вскрыл конверт. Он был частью головоломки, но еще далеко не разгадкой. Разгадка пришла ко мне много позже, когда я сложил воедино — и все, что мне удалось разузнать, и светлые глаза моего старшего брата, отличавшие его от меня, матери и отца. И, помимо его отвратительного обращения с нашей сестрой, это дало мне еще один повод его ненавидеть: он нам чужой. Он — сын какого-то Чарльза, первого мужа мамы. И он точно не заслуживал всех своих привилегий, гордости и любви моего отца, а потом… и ее любви. У меня давно был их новый адрес в Чикаго, только я не сразу осмелился отправиться на поиски своей семьи, а когда отправился — пожалел. Я приглядывал за ними издалека, как подглядывает обделенный судьбой бродяга за жизнью тех, к кому она оказалась куда благосклонней. Я знал об их тайных свиданиях. Я понял, что они, черт возьми, любят друг друга. И между ними не было непреодолимой преграды в виде преступности их связи. Я мог бы… я мог бы благословить их союз и открыть ту тайну, которой завладел по чистой случайности. Но мне хотелось разрушить все хорошее между ними и в конце-концов я нашел верный способ. Я любил сестру и тяготился этим чувством. Я ненавидел брата за то, что она выбрала его, хотя стоило давно привыкнуть, что ему всегда достается самое лучшее. И к чему привела моя глупая ревность, моя мелочная жажда обладания? К тому, что почти десять лет спустя, пока я старался забыть, излечиться от этого, замолить свои и чужие грехи, Рей приходит ко мне и снова спрашивает о нем? Мне стоило бы прогнать ее и поставить финальную точку. Я оборачиваюсь через плечо, чтобы взглянуть на сестру: она по-прежнему сидит на скамейке, выпрямив спину по струнке, и, если бы я не знал, что она далека от религии, то решил бы, что Рей молится про себя, ведь ее голова низко опущена. Но на самом деле она ждет вердикта. Она знает, что лишь я могу дать ей то, зачем она пришла. Не искупление. Не прощение. Заслышав мои шаги, гулкие в тишине церкви, Рей поднимает на меня свои темные глаза. Они влажно блестят от непролитых слез. Такие родные, такие прекрасные. Ей достаточно было бы попросить, и я снова скомкал бы свою жизнь, бросил к ее ногам, наплевав на все клятвы, на годы, что потратил, выбираясь из тьмы на истинный путь. Но она не попросит. — Считай, что твое покаяние принято, — говорю я, возвышаясь над ней. — Бог, Отец милосердия, Который Своей смертью и воскресением примирил мир с Собою и послал Святого Духа для отпущения грехов, да простит тебе… — Пожалуйста, — меня прерывает ее сбивчивый шепот, — скажи мне, что с ним стало… он жив? Пожалуйста, скажи, что он жив… Я прикрываю глаза и мысленно отвечаю ей: Да, он жив. Бен получил ранение во Вьетнаме, хотя и не смертельное, не такое смертельное, как все, что мы двое причинили ему, а потом порывался вернуться в эту мясорубку снова, но, пока он был в госпитале, уже начался вывод войск. Пару месяцев назад мы даже разговаривали по телефону, но я терпеть не могу эти разговоры. Брат до сих пор подшучивает надо мной из-за решения стать священником. Он говорит, что я сделал это ему назло, чтобы обесценить его желание посвятить себя служению Господу. Он говорит, что нам пора повзрослеть и перестать соревноваться во всем. Говоря такое, он звучит, как отец. А с отцом мне разговаривать нравилось еще меньше. Мой отец, не его. У них не должно быть так много общего. Но, если я скажу Рей об этом, она обязательно спросит меня, как его найти. Она примчится к нему, и они все-таки будут вместе, потому что он так и не женился, не смог ее забыть. Стареющий сентиментальный ублюдок. Он ее не получит. Она не достанется ни одному из нас. Я продолжаю: — …через служение Церкви. И я отпускаю тебе грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — но моя вознесенная для крестного знамения рука повисает в душном, стоячем воздухе, как и последние слова, — да даст тебе Господь… Распахнутая дверь церкви впускает легкий сквозняк, а вместе с ним в помещение вихрем врывается и маленькая рыжеволосая девочка. Она сразу замечает Рей, застывшую передо мной, и бежит к ней. Ее шаги легкие, будто она парит над каменным полом, а сама она — тоненькая, грациозная, почти прозрачная и до боли напоминает саму Рей в нашем далеком детстве. Я без труда понимаю, кто эта девочка. Сходство очевидно до боли. — Мам, ты еще долго? — торопит она и, спохватившись, переводит взгляд на меня. — Ой… извините, сэр. — Отец, — автоматически поправляет Рей. — Прости, милая. Сейчас поедем. Я… Отец... Никакой я ей не отец. У нее голубые глаза, такие же прохладные и глубокие, как воды озера Мичиган в ясную погоду, как воды залива Сен-Клер, куда мы приезжали совсем юными втроем с ее матерью и отцом. Рей поднимается с места и берет крошечную ладошку дочери в свою. Девчонка забирает у нее шляпу и с важным видом нахлобучивает на свою огненную макушку. — Спасибо, святой отец, — говорит мне сестра. Они собираются уходить, а я стою, не в силах пошевелиться, что-то сказать или как-то этому воспрепятствовать. Я знаю, что если позволю им уйти, то больше никогда их не увижу, а вместе с ними я упущу и последний шанс совершить свое собственное покаяние. — Подожди... — мне трудно протолкнуть слова через пересохшее от жары горло, будто это я был немым все эти годы, а не она. — Он жив. Рей замирает. — Я скажу тебе, как его найти.