Глава двадцатая.

Рей.

1969 год. Чикаго, Иллинойс.

— Если ты хотела нас обоих, — говорит он мне, — ты нас получишь, моя ненасытная маленькая шлюха. И я, должно быть, больна, но эти слова и то, как именно они произнесены, вызывают во мне не ужас, а трепет. Но я уже давно не пытаюсь отрицать, что я безнадежно испорченная, пропащая душа, порочная до мозга костей. Вероятно, мне стоит винить в этом маму — или Киру? — и ее предсмертные откровения. Ведь она могла придумать любую возможную ложь, но выстроила свой рассказ вокруг несчастной, что подверглась насилию. Это сильно меня впечатлило, куда сильнее, чем мне казалось. В тот момент я твердо решила, что не позволю сотворить подобное с собой. И если передо мной не представится выбора, то пусть это будет хоть сколько-то добровольно. Мои демоны насытятся и защитят меня. Я не стану бедной рыжей девушкой, плачущейся на судьбу незнакомке, существовала эта девушка когда-либо или была плодом маминой фантазии. Так я думала в первую ночь в Чикаго, когда Кайл пришел ко мне. У меня не было возможности позвать на помощь, да и он не годился на роль насильника. Он был нежен, ведь слишком долго держал свои чувства в себе. Он не пытался сразу склонить меня к чему-то против воли, а долго баюкал меня в своих объятиях, после чего сказал: — Я знаю. «О чем ты?» — Я видел тебя с Беном. Скажи, сестра, он заставляет тебя это делать? В его глазах я была жертвой. И я подумала, что, наверное, это к лучшему, чем если ему откроется правда о наших взаимоотношениях с его братом. Он не простит нас. И, зная его вспыльчивый, огнеопасный нрав, я искала меньшее из зол. Я заверила его, что это было, но все кончено. Бен, конечно, страшный мерзавец и ненавидит меня всем своим существом, но и у него есть некий предел. Он раскаялся. И я не хочу, чтобы Кайл напоминал ему о совершенной ошибке. Мы просто сделаем вид, что ничего не произошло. Кайл был зол, но воспринял мою новую ложь со слишком уж подозрительным спокойствием. И я позволила этому усыпить свою бдительность. Я сказала себе, что, как минимум, он не расскажет отцу. Отец ему не поверит. Кто из двух сыновей окажется в его глазах виноватым? Понятное дело, что Кайл. Брат принялся меня успокаивать — мне так трудно пришлось, а потом сцеловывал мои слезы. Так все и случилось. Я утешала себя, что уже достаточно опытна, чтобы вынести удовольствие и из связи с тем, к кому у меня нет сильных чувств. Ради нас. Ради меня и Бена. Ведь как только закончится его бракоразводный процесс, мы сбежим. И Кайл останется здесь, при отце, далеко от меня. Как же то было наивно! Наивно думать, что после случившегося еще будет возможно сбежать. Сбежать я смогу. Но… уже без Бена. Он не захочет искать новой, лучшей жизни с такой омерзительной тварью, как я. Но он хочет меня. От ненависти до желания — всего один шаг. А между нами тремя сейчас и того меньше. Бен стаскивает с меня водолазку и расстегивает лифчик, все еще удерживая спиной к себе. В комнате холодно, но кожа горит, стоит ему прикоснуться к моей обнаженной груди, накрыть ее ладонями и пропустить между пальцев соски. Глаза Кайла, стоящего перед нами, темнеют от этого зрелища и становятся совсем черными. Он склоняется надо мной и целует, жадно и требовательно. Его язык вторгается в рот, сплетаясь с моим, щекотно проводит по небу, а пальцы застывают над застежкой брюк, прежде чем вытолкнуть пуговицу из петли. Ткань ползет по ногам, и я выступаю из штанин, оставшись в одном белье. — Ты об этом всегда мечтала, Рыжая? — слышу я голос Бена над своим ухом, он убирает волосы и чуть прикусывает мочку. — Это удовлетворит твой голод? Мы отступаем в спальню, к постели. И Кайл плюхается на нее и тянет меня на себя. Лишившись тепла Бена, я ежусь от холода, и бросаю на него взгляд через плечо, спрашивая, что же мне дальше делать. Вместо ответа он давит мне на лопатки, вынуждая опуститься перед Кайлом на колени, между его разведенных ног. Его рука путается в моих волосах и, собрав их у корней, чуть натягивает. — Покажешь, чему научилась, сестренка? — наставляет меня Бен. И я не смею возразить. Моя покорность — моя броня, за которой я надежно прячу все темное в своей натуре. Никто не должен узнать, что, по правде, меня будоражит происходящее, каким бы безумным оно ни было. Я послушно тянусь к джинсам Кайла, ловко расстегиваю замок и высвобождаю из белья уже налившийся кровью член. Мне не приходилось делать этого с ним, все между нами происходило в тишине, в постоянном риске быть пойманными Шайлой, Ханом или надзирателем Кайла, оттого все всегда сводилось к чему-то банальному. Но Кайл, надо думать, догадывается о том, что мои познания простираются куда дальше. Нет смысла таиться. Склонившись над ним, я накрываю его орган губами, изучая его на ощупь, каждую выпирающую жилку и неровность, непривычные складки кожи на кончике. Я не придавала значение этому различию, пока он бывал во мне, но теперь с удивлением отмечаю, что лишь одному из братьев не посчастливилось подвергнуться изуверской иудейской традиции. Кайлу и в этом сделали поблажку, но, стыдно признать, мне больше по вкусу обрезанный член его брата. Меня смущает крайняя плоть, а без нее он выглядит таким целостным и красивым. И я хочу поскорее ощутить его в себе, но Бен, стоящий за мной, не торопится. Он поддевает мои трусики и ведет их по бедрам вниз, а после ласкает меня пальцами между ног. Я не могу попросить его прикоснуться ко мне губами и не уверенна, что в моем положении вообще имею на это право. Мои руки заняты, пока я помогаю себе доставить удовольствие Кайлу, да я и не в состоянии облачить свое желание в слова. Я едва способна удерживать стройный ритм, опускаясь ртом на член Кайла, когда ощущаю в себе пальцы Бена. Он неспешно, лениво толкается ими в меня, поддразнивая и распаляя. — Хорошая маленькая шлюха, — хвалит Бен, — уже готова принять все, что мы ей дадим. Да, братишка? Она получит все, чего заслуживает? У Кайла нет привычки болтать во время секса, и он лишь сдавленно рычит сквозь плотно стиснутые зубы. Я поднимаю глаза и вижу, как блаженно зажмурены его густые ресницы, как под кожей двигаются желваки, и очерчивается напряженная линия челюсти. — Боже, да, — выдавливает он и откидывается на спину. Бен убирает руку и за плечо вздергивает меня вверх. Его ладонь очерчивает линию моего позвоночника — от загривка, под растрепанными волосами, до самого копчика, и он легонько шлепает меня по заднице, отдавая новый приказ. Я усаживаюсь верхом на Кайла и направляю в себя его член, скользкий от слюны и предэякулята. Целуя Кайла, я слушаю шаги и мне делается тревожно, что Бен просто уйдет, оставив меня здесь на растерзание брату, его присутствие успокаивает. Жужжат колесики ящика в комоде. Я не могу видеть, что творится за моей спиной, потому оказываюсь не готова к возвращению Бена. Он снова гладит меня по бедрам и чуть разводит ягодицы, заставляя меня открыться, и в мою задницу проталкиваются пальцы, обильно смазанные в вазелине. Это для нас не в новинку, но в прошлые разы, когда Бен брал меня таким образом, мне не доводилось при этом быть насаженной на другой член. Сердце пропускает удар. Кайл тоже замирает во мне, обращаясь в слух. Разорвав поцелуй, он выглядывает из-за моего плеча, чтобы посмотреть, как раздевается его брат. Я могу лишь слышать лязг пряжки, расстегиваемой молнии на джинсах и шорох одежды, падающей на пол. Мне кажется, что в этот момент Кайл пугается больше меня и, наверное, почти готов сдать назад. В его изумленном лице явственно читается вопрос, который он не решается произнести вслух. Но отступать уже слишком поздно. Мы уже это делаем. Бен пристраивается ко мне и толкается внутрь, и я морщусь, ведь сколько бы мы ни пробовали подобные практики, мышцы слишком тугие и всегда возвращаются к своему прежнему, негостеприимному состоянию. Я тихонько скулю от растяжения и ощущения наполненности сразу с обеих сторон. Меня распирает изнутри, а промежность взрывается таким фейерверком, что мне чудится, будто сейчас они просто разорвут меня пополам. Я привыкаю к этому положению. И, убедившись, что со мной все хорошо, Бен первым начинает двигаться и толкается в меня. Кайл следует его примеру. — Ты довольна? — спрашивает меня Бен и, потянув на себя за волосы, кусает меня за шею. — Теперь тебе достаточно, рыжая потаскуха? Он отталкивает меня обратно, и, распластавшись на груди Кайла, я снова оказываюсь во власти его губ. Он целует и лижет мой рот, а его язык стремится забраться мне в горло, пока Бен просовывает руку между нашими с Кайлом телами и трет мой клитор. Отстраненно, будто наблюдая эту сцену со стороны, я отмечаю, что никогда прежде братьям не удавалось достичь такого согласия между собой, так сладить и синхронизировать свои движения. Я действительно заслужила все это. Я рассорила их. И теперь… стала их примирением. Оливковой ветвью мира. Мое падение, безусловно, того стоит. Мне куда легче, ведь у меня есть спасительное знание о том, что я им — никто, и происходящее между нами лишь разнузданный секс. Это для них я сестра. Для меня они — лишь двое мужчин, с которыми мне довелось делить свое тело. Совсем скоро это останется в прошлом, так что на последок я хочу отбросить все сожаления и насладиться этим безумием. Первый оргазм теряется между толчками, становящимися все беспорядочнее, но все эти сумасшедшие прикосновения, жар, струящийся по нам пот, так распаляют меня, что я чувствую, что и второй не заставит себя долго ждать. Остро тянет внизу живота. И я предельно близка, ощутив, как финиширует Кайл, обильно изливаясь в меня. Тогда гармония рушится, и в Бене просыпается собственник — он не может позволить брату пометить меня таким образом и, скатившись на постель, тянет меня за собой. Выскользнув из моей задницы, он пристраивает член туда, где только что побывал Кайл. Кайл недовольно прицокивает языком. — Какой же ты козел, — комментирует он. — Не будь эгоистом, малыш, — журит его Бен, погружаясь в меня уже в более спокойном и размеренном темпе, — лучше помоги нашей крошке. Она заслужила хорошо кончить. С непривычным для него послушанием Кайл берется за дело. Нагнувшись, он присасывается к моей груди, а пальцами начинает интенсивно растирать мой клитор. У меня темнеет в глазах, и я почти готова потерять сознание от всех этих ощущений, но Кайл выдергивает меня из омута, до боли прикусив сосок. Острая вспышка толкает меня за край во второй раз. Я сжимаюсь на члене Бена, и он пульсирует во мне, до краев наполняя своим семенем. На меня опускается свинцовый саркофаг тишины, и сквозь него отдаленно доносятся дыхания братьев рядом со мной, сливающиеся воедино. — Ну что, малыш? — издевательски тянет Бен. — Это куда лучше, чем ругаться из-за нее? «Нее». Рыжей твари. Мерзкой девчонки. Прежде после секса он всегда клялся мне в любви, но этому больше не бывать. Теперь он снова говорит обо мне в третьем лице. Он снова меня ненавидит. — Да пошел ты, — выплевывает Кайл. Он откидывается на спину и, глядя в потолок, брезгливо вытирает пальцы о скомканное одеяло. Пальцы, которыми притрагивался ко мне. Бен следует его примеру, и, когда он покидает мое тело, я чувствую, как их семя смешивается внутри меня, вытекает на простыню. Я уже не испытываю воодушевления, оно сменяется горьким похмельем от содеянного. Мы были безрассудны. Безопасность — последнее, что занимало наши одуревшие головы. И мне неотвратимо придется пожалеть об этом после, когда я буду гадать, кто из них двоих оставил мне свой прощальный подарок. Потом. Но сейчас я в последний раз делю с ними постель и мне неведомо, что нам готовит грядущее. Я знаю только одно: На рассвете, пока они еще будут спать, я уйду. Хоть кто-то из нас должен исполнить задуманное и сбежать.

1975 год. Нантакет, Массачусетс.

Я складываю бумажные пакеты с продуктами на заднее сидение старенького «Шевроле» и, хлопнув дверцей, разминаю затекшие от тяжести кисти. Песок с дверцы попадает на мою обувь, но я не обращаю на подобную мелочь внимания. Я привыкла к песку повсюду: в волосах, одежде и на крыльце нашего небольшого дома в отдаленной части острова. Песок — посильная плата за соседство с Атлантикой, штурмующей берега со всех сторон. Мне нравится быть отрезанной от большой земли. Мне нравятся тишина и покой. Среди покупок улов местных рыбаков, овощи и только самое необходимое. Зимой наши дела идут не так чтобы хорошо — поток туристов с большой земли сходит на нет, а вместе с ними — и денег. В высокий сезон я подрабатываю в гостинице, а у мисс Эмилин нет отбоя от клиентуры: она дает уроки музыки чужакам, а в остальное время остаются только постоянные ученики или отпрыски из богатых новоанглийских семей, что обособленно живут тут поколениями, или приезжая, но часто сменяющаяся богемная публика из Нью-Йорка. Их привлекает монументальное спокойствие этих мест, уединение и живописные пейзажи острова, а возможность скоротать время за старым роялем, что стоит в нашем доме в самой большой комнате с видом на воду, становится приятным бонусом. Пять лет назад рояль прибыл сюда вместе с нами, тот самый рояль, ведь мисс Эмилин и оказалась тем самым загадочным покупателем. Она хотела сохранить память о старой подруге и, покидая Детройт в поисках более подходящего места для пожилой женщины, забрала и его. В каком-то смысле, мне повезло. Да, мне просто сказочно повезло. Покидая Чикаго, я не знала, куда мне идти, и долго болталась по автостанции, теряя драгоценное время. Я догадывалась, что по моему следу пустятся и семья, и несметные Тони, которых наймут друзья отца. Не отца, а Хана Соло. Он никогда не был моим отцом, как я считаю теперь. Лишь мужчиной, в чье семейное гнездышко Кира подбросила меня, словно кукушонка, не заботясь о том, что эти птенцы имеют обыкновение изничтожать своих конкурентов. Но я все же считала их дом своим. Это подтолкнуло меня к выбору рейса, да только в Детройте я растерялась, осознав, что толком не понимаю, что собираюсь делать. Поселиться в опустевшем особняке, как бродяжка, в том месте, где меня станут искать в первую очередь? Плохая идея. Только где взять альтернативу? Ни семьи, ни друзей, ни знакомых. Я, быть может, пошла бы к старухе Маз, но не видела ее почти два года и не имела и малейшего представления, где она теперь. Оставался лишь один вариант, пусть это и было совсем уж глупо. Зачем я сдалась бывшей учительнице музыки? Но мной овладело такое отчаяние, что я ухватилась за эту идею всем своим существом. Я была готова пасть мисс Эмилин в ноги и умолять. И, боже, мне повезло. Еще чуть-чуть — и я бы опоздала, и мне не перед кем было распинаться в мольбах. Она как раз приглядывала за грузчиками, выносящими из ее дома вещи, чтобы они аккуратно разместили антикварную мебель и коробки с безделушками в машине. Сухая и строгая, она словно не удивилась моему появлению. Ее узкие губы лишь слегка скривились в пародии на улыбку. — Я больше не даю уроков, — сказала она и кивком головы указала на фургон, — инструмент уже погрузили. Я показала ей страницу блокнота, испещренную нервным, скачущим почерком, и, читая, она сузила свои светлые глаза с таким выражением, будто сейчас прогонит меня прочь. — Вот оно как, — задумчиво проговорила она. Я замерла, ожидая вердикта. Вдруг сейчас она скажет, что позвонит моему мнимому отцу и сообщит о найденной пропаже? Это не было в ее духе, мисс Эмилин будто всегда недолюбливала Хана Соло, но так поступил бы на ее месте любой здравомыслящий человек. В конце-концов, мне было всего семнадцать. Я считалась совсем ребенком. — Ладно, — сдалась она. — Думаю, на новом месте мне понадобится чья-то помощь. Так мы и оказались на маленьком острове, большая часть которого была покрыта песчаными дюнами с редкой растительностью, солончаками и болотами, и лишь малая — заселена людьми. Идеальное место для бегства от прошлого — тихое, туманное и таинственное, соединенное с внешним миром только редким зимой паромным сообщением. Обитатели Нантакета оказались лучшими соседями — они мало интересовались тем, кто мы и от чего укрылись в такой глуши, для них мы были не то теткой с племянницей, не то обедневшей аристократкой с ее компаньонкой, просто двумя женщинами в маленьком доме. Я изо всех сил трудилась по хозяйству, с лихвой отплачивая мисс Эмилин за ее доброту, и постепенно мы сблизились. Она стала чем-то большим, чем моей нанимательницей, не матерью, не родственницей, но близким другом. И если я, в силу некоторой природной закрытости и отстраненности, оставалась для нее просто Рей, то Ленни, с ее живым характером и острой потребностью в любви, стала чуть ли не смыслом всего существования. Дорога проходит по побережью, и я любуюсь тем, как серые волны набегают на берег, унося песчинки и камушки на глубину, пока издали не вижу наш дом — белый, как крыло чайки, двухэтажный, построенный здесь еще в конце прошлого века. Звук мотора на мили разносится над безмолвными барханами, и мое появление не остается незамеченным обитателями дома. На крыльце появляется крошечная фигурка в сопровождении одной из кошек мисс Эмилин. Кошка вьется у маленьких ног, обутых в яркие красные сапожки. Ленни бежит ко мне и под предлогом помощи заинтересовано сует нос в пакеты. Она быстро забывает о благих намерениях, завладев коробкой «Lucky Charms» и банкой колы, но я все равно не позволила бы ей тащить тяжелые сумки. Я провожу пальцами над лицом, изображая, как застегиваю молнию. Мисс Эмилин не нужно знать об этих дарах, ведь, по ее мнению, Ленни слишком мала, чтобы набивать живот всякой гадостью, и ворчливой старой леди не объяснишь, что жизнь ребенка на острове, пожалуй, слишком скучна, и вредные угощения хоть немного могут скрасить унылый быт. Ленни понимающе кивает и прячет свои сокровища под пальто. Ветер ерошит ее огненно-рыжие волосы, осыпая их звездной пылью снежинок. И как только мисс Эмилин проглядела, что малышка вышла без шапки? — запоздало думаю я. Наверное, девочка опять улизнула от нее и носилась по округе, собирая раковины и перья морских птиц. У Ленни их собралась внушительная коллекция, и, вероятно, соединив все ее экспонаты вместе, можно было собрать целую чайку. Она манит за собой кошку, и та с преданностью, присущей скорее собакам, семенит за маленькой хозяйкой в дом. Я ненадолго задерживаюсь у машины, засмотревшись, а после собираю пакеты и двигаюсь следом, глубоко увязая во влажном, рыхлом песке. Я нахожу мисс Эмилин на веранде, развернутой к побережью, и, как это часто у нее бывает, она сидит, укутавшись в плед, и, прикусив кончик сигареты, задумчиво смотрит на океан. Отсюда открывается чудесный вид на береговую линию, изгибающуюся на западе. Вечерами мы можем различить огни самого крупного поселения, которые кажутся созвездиями на ночном небе, далекими и манящими. Мисс Эмилин с благодарностью принимает чашку из моих рук и принюхивается к содержимому. Это она научила меня подавать чай с молоком, но, даже по прошествии долгих лет совместной жизни, чутко следила, чтобы я смешивала их в правильной пропорции и не забывала добавлять сахар. Мы молчим и вслушиваемся в звуки дома: топот маленьких ног, грохот, с которым откидывается крышка клавиатуры. Ленни не нужно напоминать — она сама садится за пьесы, с удивительными для неусидчивой пятилетки упорством и прилежанием. Ленни говорит, что хочет стать пианисткой, как бабушка. И хоть она имеет ввиду мисс Эмилин, носящую для нее этот неофициальный статус, я невольно вспоминаю о другой женщине, когда-то страстно любившей этот старый рояль. Женщине, в честь которой Ленни и получила свое имя, хоть между собой мы и зовем ее этим домашним ласковым прозвищем. Эмилин морщится, когда Ленни слишком торопится или попадает мимо нот, ведь клавиши слишком жесткие для ее маленьких пальцев, и, по правде, ей не помешал бы другой инструмент. И другая жизнь. Мисс Эмилин тоже это понимает. — Здесь ей не получить хорошее образование, — в очередной раз говорит она. Я игнорирую ее слова и, забравшись с ногами в соседнее кресло, смотрю на кромку прибоя. — И школ нормальных тут нет, — продолжает мисс Эмилин, — Рей. Она тянется ко мне и накрывает мою руку своей, пока я пишу в очередном из своих блокнотов. Мисс Эмилин раздосадовано качает головой. — Говори, пожалуйста, вслух, моя дорогая, — просит она. Я вздыхаю. Мне до сих пор непривычно и странно пользоваться тем забытым способом выражения своих мыслей, что был запретным для меня долгие годы. Но именно Ленни вернула мне голос, когда, появляясь на свет, заставила забыть о собственном обете. После этого мисс Эвелин сказала: — Я всегда знала, что ты не немая, — и то не был упрек, — но для меня было загадкой, почему ты не говоришь. Я все равно не смогла бы ей рассказать. У меня по-прежнему слишком много секретов, но я предпочту не совершать чужих ошибок и унесу их в могилу. Не будет никаких прощальных записок и разрывающих душу предсмертных исповедей. В каком-то смысле мой обет непреложен. Эмилин так и не знает многих вещей, хотя, должно быть, и имеет теории на этот счет — почему я сбежала из дома, почему попросила убежища у нее, кто отец моей дочери. Ленни и самой лучше жить в блаженном неведении. Я не стану той, кто разрушит ее нежный мирок грубым вторжением истины, как не станет мисс Эмилин. Она умеет хранить чужие секреты, пусть давно обо всем догадалась. В тот самый момент, когда впервые заглянула в глаза своей названой внучки. — Нам лучше здесь, — говорю я, и порывы ветра и то сильнее, чем мой слабый голос, которым мне по-прежнему непросто управляться после затянувшегося молчания. — Как знаешь, — откликается она, — но ты не сможешь прятаться вечно. Я считала иначе и изо всех старалась убедить ее в том, что это возможно. В свой первый класс Ленни пошла на острове, а музыке ее по-прежнему обучали или бабушка, или я. Мы по-своему прикипели к жизни здесь, а тени прошлого казались слишком далекими. Я готова была пустить корни, и даже приняла предложение одного мужчины, работавшего администратором в отеле. Мне не нужен был брак, но я понимала, что должна сделать это ради Ленни и успокоения Эмилин. Она сто раз повторяла, что я еще молода и мне слишком рано ставить на себе крест. Но когда мисс Эмилин не стало, отпала и необходимость создавать иллюзию благополучия, хрупкого, словно замок, выстроенный из песка. Его вмиг слизнуло волной Нантакет-Саунд, и вот мы с Ленни уже провожали берег взглядом с борта парома, везущего нас на свидание с прошлым. Я пообещала себе, что мы вернемся сюда — в наш оставленный белый дом среди песков, но прежде… прежде мы отыщем отца Ленни, как хотела бы мисс Эмилин. Как хотела бы я.