Часть 13. Дом

Где ярче свет, там тени гуще.

©Иоганн Гёте

— Гермиона, это не то, что ты подумала. — Уйди, Картер! Он пытается сказать что-то ещё, но голос Гермионы твёрд. И он уходит. Гарри и Гермиона остаются одни. Музыка и время скрутились в тугой узел. — Ты думаешь, я не в состоянии понять, какие у парня намерения?! — с негодованием спрашивает она. — Ты слишком много выпила. Тебе пора домой, — безапелляционно отвечает Гарри. — Почему ты решаешь за меня? — Потому что я волнуюсь, чёрт возьми! — голос Гарри срывается на крик. — Где ты был всю неделю!? — она отвечает ему в тон. Обида душит подступившими слезами. Пауза. Затянувшаяся, как приговор. — Искал этого ублюдка Нотта, который разрушил твою квартиру! — наконец отвечает он, медленно. — Я работал, Гермиона. Не шатался по клубам, не развлекался! Я искал его, чтобы ты могла спать спокойно. — Всю неделю я спала одна в твоей квартире, — Гермиона делает угрожающий шаг навстречу к нему. — И ты не смог уделить мне пять минут?! Она попала в точку. Ему нечего было ей ответить. Он действительно избегал её. Гарри смотрит ей в глаза и теряет уверенность в своих словах с каждой секундой. Гермиона видит это. Чувствует затянувшуюся паузу. Она раздражается коротким смешком и быстрым шагом уходит в дом. Гарри на минуту остается один, пытаясь привести мысли в порядок. Алкоголь отчаянно не даёт этого сделать. Нервный выдох. Он теряет надежду на возвращение контроля и идёт за ней. Гермиона уже на танцполе. Минуту он просто смотрит на неё не моргая. Она танцует, точно в забвении: взлохмаченные волосы, сбившееся дыхание, неровные шаги. Вино, усталость и отчаяние перемешались и выплеснулись наружу. Гарри решительно подхватывает её за руку, негрубо дёргая на себя: — Мы идём домой. Домой. В его дом, который стал теперь и её. Их общее убежище. Они стоят в центре танцпола. Искры магии летят со всех сторон, смешиваясь и превращаясь в фейерверк свободы чувств. — Аппарируешь со мной на глазах у всех? — она дерзко поднимает брови, но в глазах отчаяние. — Да, — Гарри смотрит ей в глаза непоколебимым взглядом. Хлопок. Шум музыки мгновенно стихает, оставляя за собой шлейф душного воздуха танцпола. Она вырывает руку, но ей это удается только потому, что он ослабляет хватку. — Ты невыносим, Гарри. Просто ужас, — бросает она и быстрыми шагами идёт в комнату. Его комнату. Которая стала теперь её. — Невыносим, говоришь?! — самообладание Гарри рассыпается карточным домиком. — Я солдат, Гермиона! Всю свою, сука, всю жизнь я защищал людей! Тебя! Рона! И ты просишь меня объясниться в чувствах? Я похож на романтика?! Гермиона ошарашенно стоит в дверях его комнаты, сжимая и разжимая кулаки. — Завтра я съезжаю в министерскую квартиру, — шепчет она, и её губы начинают трястись от обиды. — Я не смею тебя удерживать, — он разводит руками, пытаясь показать, что спокоен. Но внутри всё дрожит. Хлопок двери. Он остаётся один. Мысли в сознании кружат беспорядочным вихрем. Напряжение рвёт нервы. Он замечает на журнальном столике кружку от чая. Звон стекла. Кружка летит в стену, разбиваясь на мелкие осколки. За стеной тишина. И только через время слышатся всхлипы. Рваные, дрожащие. Блять, всё полетело к чертям. Просто немыслимо. Как до этого дошло? Он падает на диван, без палочки призывая бутылку виски. Магловского, ирландского. Пьёт, пока в голове не возникает мерный шум, а внутренний голос не тонет в потоке беспорядочных образов. Он больше не может думать обо всех. О ней. Просто, блять, не может. Гермиона лежит, уткнувшись в подушку. Мокрая ткань липнет к лицу. Дышать нечем, но она не отрывает лица. Она не знает, сколько прошло времени, но ощущение, что вечность. Её ноги начинает покалывать неприятный холод. Гермиона зарывается с головой под одеяло, в надежде, что оно укроет её от самой себя. От своей беспомощности. От своих желаний, которые останутся только желаниями. От того, как она потеряла контроль над своей жизнью. Гарри, защищающий её и одновременно делающий больно. Он рядом, но не даёт протянуть к нему руку. Она делает шаг, он – два назад. И делает вид, что так и должно быть. Невыносимо. Том, пытающийся уговорить её поменять сторону. Он знает, на что давить. Поразительный психопат. И она никогда не признается ни ему, ни себе, но у них есть что-то общее. Что-то пленительно-завораживающее, не дающее отрезать воспоминания, связанные с ним. Он бы мог быть лучшим волшебником своего века, но выбрал путь тьмы. Но как же сейчас он молод. Тьма уже поглотила его без остатка? Ей становится очень душно под одеялом, а заодно безмерно стыдно. Она действительно много выпила, раз думает о Томе как о человеке, способном поменять свои идеалы. Гермиона откидывает одеяло и понимает, что в комнате всё покрылось инеем. Она в шоке вскакивает с кровати, выходя в гостиную. Полы холодные, как плитка в морге. Воздух тяжёлый, будто из него выкачали весь кислород. Что-то не так. Она это чувствует. Гермиона аккуратно подходит к дивану, наклоняясь через спинку. Гарри спит. Лицо полностью расслабленно. Чёрт, он что, всю неделю спал на этом маленьком диване? Мог бы воспользоваться заклятием увеличения… Вдруг она чувствует резкий поток ледяного воздуха. Она оборачивается на входную дверь. — Гарри, — она нежно трогает его за плечо. Видит, что он спит очень крепко. Начинает трясти его за плечо сильнее. Не реагирует. Совсем. Сердце сжимается. Гермиона хватает с журнального столика свою палочку и крадущимися шагами идёт к двери. Открывает дверь, и в горле застревает крик. Дом Гарри стоял в поле, как и дом Уизли. Вокруг – только высокая трава. Но сейчас в небе над домом угрожающе парило по меньшей мере сотня дементоров. Они висели в небе точно чёрные дыры, поглощающие без остатка всё, что в них попадает. Медленно вращались, словно нюхали воздух. Их было много. Слишком много. Она открывает рот от шока. Боясь пошевелиться, кричит: — Гарри! Проснись! Нет ответа. Она понимает, что больше времени нет. Дементоры, почувствовав её, начали угрожающе снижаться. Она босыми ногами ступает по холодной земле. Палочка плотно зажата в руке и направлена в небо. Она знает заклинание. Вспоминает счастливое воспоминание. — Экспекто Патронум, — усталый голос тонет в тишине. Ничего не происходит. Палочка даже не вибрирует от магии. Сфокусируйся, Гермиона. Вспомни, что тебя радует. Она вспоминает Гарри. Тот самый обеденный перерыв, когда всё было спокойно и буднично. Его улыбку и светящиеся глаза. Его пальцы, медленно крутящие ложку в руках. Но воспоминание тянется, как мокрое бельё — тяжёлое и холодное. Оно не греет. — Экспекто Патронум. Один из дементоров угрожающе низко нависает над ней. Её охватывает ужас. Она не может вспомнить, что её радует. Нет эмоции – нет заклятия. А значит, и спасения. — Экспекто… Она не успевает договорить, чёрный капюшон склоняется к её лицу. Поцелуй, от которого не спастись. Темнота затянулась в её рот, глаза и душу. В сознании тишина. Ни одного звука, ни одной мысли.

***

Холод такой колючий, что уже ломает кости. Гарри встаёт с дивана, оглядывая комнату туманным взглядом. Дверь спальни открыта. Гермионы нет. Входная дверь открыта, и оттуда несёт смертью. Он слышит крик. Её крик. Он срывается с места и выбегает на улицу. И видит то, от чего кровь стынет в жилах. Она не кричит. Это было в его голове. Страшное воспоминание пронзило воспалённую голову. Так действуют дементоры. Копаются в мозге, вытаскивая худшее. Дементор уже навис над ней. Она лежит на траве без движения. Он вскидывает палочку. Счастливое воспоминание. Теперь у него их много. Их первый поцелуй в библиотеке. Её пальцы, крепко держащие его за плечи. Прерывистое дыхание. Копна мягких волос. Тогда его сердце застучало заново, в её ритме. — Экспекто Патронум. Его голос звучит чётко, с нажимом. Из его палочки вырывается огромный серебряный олень. Он мчит к дементору, нависшему над Гермионой, и ударяет копытами чёрную рваную мантию. Дементор улетает прочь. Затем олень взмывает выше и расчищает ночное небо от чёрных плащей. Они рассеиваются, не оставляя и следа. Стало так светло, будто солнце неожиданно зашло в самый зенит. Сотня дементоров. Да, теперь ему хватит сил и на такое. Она его новая точка отсчёта. С неё он понял, кем хочет быть. И теперь ему есть что терять. Поэтому он прыгнет выше своей головы, вывернет себя наизнанку, лишь бы этот мир не рухнул. Лишь бы она была жива и счастлива. Кажется, что так было всегда. Гарри всегда рисковал своей жизнью ради других. Совершал подвиги, даже не подозревая, на что он способен. Но сейчас всё по-другому. Его больше не несёт по инерции в круговорот событий. Он сам делает осознанный шаг. Он подбегает к ней, обхватывая руками её бледное лицо. Гермиона распахивает глаза, и железные тиски спадают с его сердца. Он успел. — Гарри… — Её голос ещё слаб, но бьёт в самое сердце. — Я здесь. Гарри помогает ей подняться. Каждое его движение такое аккуратное, будто у него в руках фарфоровая кукла. — Прости меня, — его голос слегка ломается. Гермиона кладёт руки ему на грудь, пытаясь увеличить расстояние между ними. — Ты играешь со мной, — по её щеке катится слеза. — То близко, то далеко. В его горле встаёт ком. Он нервно набирает воздух и произносит лишь одно: — Никогда. Он смотрит не отрываясь в её глаза, полные боли и обиды. Не прячется. Принимает каждую эмоцию, пусть и даже неудобную. Странную. Её руки поднимаются к его лицу, пальцы нежными движениями скользят по щекам. Проходятся по шраму, пересекающему всё лицо. Бережно, неторопливо. Гарри прижимается лбом к её лбу. Его трясёт от волнения. — Что ты чувствуешь? — шепчет Гермиона ему в губы. — Страх. — Я боюсь, что ты забудешь все чувства, кроме страха. Что-то хрустит. Это стержень Гарри ломается. — Прошу, не уходи, — в его голосе мольба. Гарри сжимает её крепче. Так, будто она может уйти прямо сейчас. — Никогда не уйду. Рваный выдох. Облегчение. — Ты останешься? — Да. Он медленно, осторожно прикасается губами к её губам. Она обхватывает руками его за шею, притягивая к себе. Сейчас — только они вдвоем посреди огромного поля. Патронус уже исчез, и темнота ночи снова накрыла их с головой. Но им не нужно друг друга видеть. Гарри знает наизусть каждый изгиб её тела. Гладкая кожа. Белое, струящееся платье. От неё пахнет вином вперемешку с цветочными духами. Он дышит резко, как после бега, как будто сам воздух между ними стал горячим и плотным. Ладони Гарри скользят по её спине так, будто только сейчас он по-настоящему почувствовал её. — Скажи, если нужно остановиться… — хрипло выдыхает он. — Нет, — голос Гермионы дрожит, но в нём нет ни капли сомнений. — Я хочу этого. Она прижимается к нему ещё ближе. Её тело говорит всё, что не могут выразить слова. Мужская широкая ладонь, вся испещрённая шрамами, медленно скользит по хрупким плечам, останавливаясь на шее. Он слегка сжимает пальцы, нежно и осторожно. Гарри не был бы собой, если бы и здесь не забрал контроль. Она не сопротивляется. Лишь приоткрывает губы, позволяя ему больше. Он углубляет поцелуй. Её язык встречается с его языком. Он ведёт по её нёбу, и она рвано выдыхает носом воздух. Напряжение, теперь уже телесное, загорается новым витком пламени. Он поднимает её на руки так, будто она не весит ничего. Белое платье слегка задирается, обнажая острые коленки. Гарри несёт Гермиону через порог дома, заклинанием закрывая за собой дверь. Внутри всё тот же холод — остаточное эхо от дементоров. Но теперь в доме нет страха. Только ожидание. Он кладёт её на кровать осторожно, будто боится разбудить. Затем ложится рядом. Его пальцы находят её ладонь. Он целует каждый сустав, каждый изгиб. Она закрывает глаза и снова тянется к нему. Он чувствует, как она выгибается навстречу, будто хочет прирасти к нему. С той же самой нежностью, которая живёт в его собственных пальцах. Их дыхание — спутанное, горячее, почти единое. Она пытается расстегнуть пуговицы на его рубашке, но пальцы слишком дрожат — от волнения и оттого, что всё это правда. — Стой, — он мягко накрывает ладонью её пальцы. — Я сам. Он снимает рубашку. Под ней — тело солдата. Мускулы, испещрённые шрамами. Белые и красные полоски проходят по коже так, будто они были тут всегда. Гермиона проводит рукой по мышцам груди, прессу, достигая бляшки ремня. Он целует её в шею — медленно, с нажимом, будто запоминая вкус кожи. Он не спешит — хочет запомнить каждый вздох, каждое трепетное движение. Его пальцы находят край её платья, поднимают его вверх, обнажая бёдра. Он не срывает ткань — раздевает её медленно, с благоговением. Пальцы скользят по вставшим соскам, спускаясь ниже живота. Встречают тепло и влажность, а ещё сдавленный стон прямо ему в губы. Чёрт. Ему окончательно сносит крышу. Он входит в нее — медленно и глубоко. Её губы замирают на секунду, задерживая дыхание. Пальцы крепче впиваются ему в плечи. Он замирает на секунду, позволяя обоим привыкнуть. Почувствовать друг друга. Границ больше нет. — Тебе не больно? — Нет, — выдыхает она ему в губы. — Всё хорошо. Это не просто близость. Это то, чего стоили месяцы боли, сдерживания, ожидания. Это безумно страшно потерять. Но теперь также страшно и остаться без этого. Один раз ты чувствуешь это — и уже не можешь жить по-другому. Смотришь на неё, на мир иначе. Он ускоряет ритм в такт её дыханию. Она встречает каждое его движение, отдаваясь без остатка. Карие глаза словно покрыты туманной дымкой. И когда она срывается, он держит её крепче. Потому что в этот момент она полностью его. Он тоже теряет контроль. Глубоко, резко, до конца. И вместе с этим приходит освобождение. Как будто всё, что мучило его, растворяется в ней. Она дотрагивается до его лица. Без слов. Всё уже сказано. Он прижимает её к себе. Не как к женщине. Как к тому единственному, что держит его на плаву.