Между прошлым и будущим

Прошлое. Апрель. 1998 года. Гермиона проснулась от холода — он был не тот бодрящий, что щекочет щёки на весеннем ветру, а тяжёлый, проникающий сквозь одеяло и стены. Сквозняки ползли по полу, как тонкие змеи, а апрельский дождь барабанил по остаткам чердачного настила, напоминая, что у этого дома давно нет крыши. В воздухе стоял запах сырой древесины и копоти, оставшейся от старого камина, который уже несколько недель не работал. Сон улетучился мгновенно, как только Гермиона вспомнила о сегодняшнем дне, сердце сжалось — Драко сегодня должен выкрасть Нагайну. От этой мысли волосы на голове становились дыбом. Настолько опасно… это было. В шесть вечера — встреча в подземельях Хогвартса. Они должны встретиться и пронести Нагайну прямо к Большому залу, звучит не так опасно, как есть на самом деле. Как бы ни было, у неё нет времени на сентиментальности, слёзы или слабость, сегодня днём ещё один сбор Ордена — нужно пройтись по плану, проверить схемы, карты и раздать инструкции. В старой ванной лампочка под потолком светила рыжим дрожащим светом. Треснувшее зеркало, на которое Гермиона опиралась рукой, отражало её бледное лицо и глаза с синяками под ними, она зачесала волосы в высокий хвост — привычное движение, которое хоть как-то наводило порядок. На стуле висел старый серый свитер, поношенные джинсы и сапоги, что подарил Драко. Так идеально блестела на них драконья кожа, что полностью освежала её мрачный образ. Главное — это было практичное снаряжение — на поясе уже висели ножны для палочки, ремень она затянула туже, чем нужно, чтобы не дрожал. За последние месяцы она очень похудела… Нет, не потому что у них не было продуктов — по этой части Молли, что также устроилась работать в больницу Святого Мунго, каждую неделю отдавала им пакеты продуктов: в основном овощи, картошку, яйца и свежий хлеб, а Драко с Блейзом ещё ни разу не оставили их без мясных продуктов, за что такой ярый любитель сосисок, как Джинни, была безмерно благодарна. Из кухни донёсся запах яичницы — сначала лёгкий, уютный, и только потом, уже на вдохе, Гермиона ощутила нервозность: запах подгоревшего масла, слишком горячей плиты. Джинни появилась в дверном проёме с дымящейся сковородкой, рыжие волосы упрямо выбивались из косы, глаза усталые, но всё ещё весёлые. — Один растёкся, — сказала она, ставя сковородку на стол. — Как можно знать столько рецептов, передавать их Блейзу, а самой даже яичницу не уметь готовить? Она закатила глаза, но уголок губ дёрнулся. Гермиона облокотилась на дверной косяк, позволяя себе тонкую улыбку. — Ты всё умеешь. Просто руки дрожат, — мягко ответила она. Джинни кинула на неё взгляд — быстрый и острый, с привычной искрой, но в глубине этих глаз жила тревога, которую она прятала за шутками. — Волнуешься? — спросила она, разливая чай по старым кружкам, в которых давно облезла золотая каёмка. Гермиона отвела взгляд, поправляя рукав свитера, чтобы спрятать дрожь. — Не за себя. За нас всех… — А за него? — Джинни не уточнила имя, но оно и не требовалось. Гермиона прикусила губу. — Если он не вернётся… если всё пойдёт не по плану… я… — Пойдёт по плану, — резко, упрямо перебила Джинни, она поставила кружки на стол так, что чай чуть расплескался. — Иначе зачем мы всё это делаем? Она села напротив, подперла щёку рукой, щурясь сквозь пар. — Ешь, пока тёплое, и хватит думать, что ты одна держишь этот мир на плаву. Мы — команда, и у нас всё получится. Она попыталась улыбнуться, но вышло криво.Гермиона села напротив, взяла вилку. Яичница казалась картонной, но она заставила себя съесть первый кусочек,Джинни глядела на неё исподлобья. — Если честно, я боюсь не меньше твоего, — тихо сказала она. — Просто прячу это за глупыми шутками и неудавшейся яичницей. Гермиона подняла глаза — и вдруг обе засмеялись. Коротко, нервно, но искренне, смех прозвучал как треск дров в камине — громко, но тепло. Ветер снова ворвался через дыру в крыше, задрожали занавески, часы пробили девять. Сегодня — тот самый день, когда у них появился шанс спасти своё будущее. Сегодня им предстоит шагнуть в подземелья Хогвартса.

***

В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены дрожащие золотые пятна, стук дождя был ритмичным — как бой сердца, как обратный отсчёт. Минерва Макгонагаллаппарировала с треском, после чего скинула капюшон, тяжёлый от капель, и выпрямилась. На висках седые пряди слиплись от тумана, в глазах — усталость и стальной блеск. — Мои источники подтвердили: нападение будет сегодня, Тёмный лорд уже выдвинулся, — сказала она, и тишина упала на комнату. — Не знаю, прилетят ли они на мётлах или будут аппарировать, но армия огромна — и наземная, и воздушная. Мы начинаем через час, встретимся в большом зале… —её голос стал тише. — Я верю в каждого из нас, и ещё раз хочу напомнить, что отстаивать Хогвартс — это не задание, не задача. Это ваш выбор. Я хочу, чтоб вы понимали, как это опасно и какие риски… Но голос Гарри прервал её: — Мы знаем, на что мы идём. Каждый здесь готов как никогда. За наш мир, за нашу школу, за профессора Дамблдора! Все хором повторили его слова: — За мир! За школу! За Дамблдора! Она задержала взгляд на каждом, будто запоминала лица, и вспышкой аппарировала — укреплять защитные чары на территории Хогвартса. Комната, оставшаяся без её присутствия, словно сжалась, сквозняк сдвинул карту Хогвартса, лежавшую на столе, Гарри наклонился, прижал её ладонью, взгляд его был сосредоточен, а губы дрожали.Хагрид поднялся из тени у кухонной двери, он выглядел ещё больше, чем обычно, в руках держал противень с печеньем — огромные круглые куски с трещинками, пахнущие мёдом и корицей, на нём был фартук в клетку, явно маленький для его размеров. — Я тут… подумал, ребята, — прогудел он своим голосом. — Война войной, но надо же вам подкрепиться. Вы только почувствуйте этот аромат. — Хагрид… — Люпин улыбнулся уголком губ. — Спасибо. Фред кивнул, подвинул скамью, указывая на свободное место. — Давайте в круг, а? Как на старых собраниях Гриффиндора. — Да, — подхватил Джордж, уже расставляя кружки. — Давайте хотя бы этот час проведём как люди. — Ты хотел сказать — как магглы, — улыбнулась Луна. — Я хотел сказать — как семья. Они двинулись, стулья, лавки, даже свёрнутые плащи пошли в ход, круг сложился сам собой. Камин — сзади, карта — на столе, посередине противень с печеньем, вцентре огонь трещал, его отблески прыгали по лицам. Гарри сел, пальцы сжаты, костяшки побелели,Гермиона рядом, аккуратно положив руки на колени, чувствуя под ногами холод пола, Рон выглядел усталым, но взгляд держал твёрдо, Джинни положила палочку рядом с кружкой чая — пальцы её дрожали, но голос был спокойный, Невилл сел позади, сжимая ремень сумки с травами, Луна — с привычной лёгкой улыбкой, как будто рядом летали её зверьки, Кэти Белл — бледная, но решительная — смотрела на огонь, Люпин и Тонкссоприкасались плечами — два маленьких островка. Хагридсел прямо на пол, поставив противень между коленями. С другой стороны — Фред и Джордж, как всегда вместе, ихрыжие головы светились в отблесках камина, с ними — Билл Уизли, вернувшийся с фронта, и Дин Томас, он держал руку Лаванды Браун. — Давайте, — предложил Джордж, когда все устроились, — каждый возьмёт другого за руку и скажет самое яркое воспоминание о человеке, чью руку он держит. — Чтобы мы знали цену этим воспоминаниям, — тихо добавил Фред. Они взялись за руки, сначала нерешительно — чужие ладони, мозоли, тёплая кожа, — потом крепче, как будто только через это прикосновение можно было поверить, что они ещё живы, что они рядом. Невилл заговорил первым — тихо, но твёрдо: — Я держу руку Люпина. Помню, как вы впервые научили нас патронусу, я думал, что ничего не смогу, а вы сказали: «Сможешь, если поверишь», и у меня получилось. Спасибо вам. Люпин кивнул, глаза его блеснули мягким светом.Луна, переплетя пальцы с Кэти, сказала: — Кэти однажды подарила мне шоколадную лягушку, когда все думали, что я странная и не от мира сего, но она увидела грусть в моих глазах и решила сделать мне приятное. Это было очень важно для меня. Спасибо, Кэти. Кэти моргнула, не ожидая, и улыбнулась, с румянцем на щеках. Джинни, держа руку Рона: — А я помню, как ты тащил меня на метле, когда мне было девять. Я боялась высоты, а ты сказал: «Если всего бояться — так и жить не начнёшь». Рона как будто окатили холодной водой, он сжал её пальцы сильнее, даже не взглянув на нее, его глаза наполнились слезами. Гарри, глядя на Гермиону: — Ты однажды сказала мне, что правда — это лучший способ бороться с тьмой. Я с тех пор живу этим, по этому принципу. Гермиона отвела взгляд, но уголки губ дрогнули. — «Мы всё-таки не потеряли себя», — мелькнуло у неё. Фред и Джордж сидели рядом, переплетя пальцы, Фред начал, голос неожиданно дрогнул: — Я помню, как мы с тобой, Джордж, украли у мамы котёл с джемом, чтобы сделать взрывающиеся конфеты, нас поймали, но это было… — он замолчал, сжал руку брата. — Это было как второе дыхание, как первый свободный, отвязный поступок. Ты всегда даёшь мне эмоции. Без тебя нет и меня. Джордж усмехнулся, но глаза его блеснули влажно: — А я помню, как ты однажды сказал: «Если когда-нибудь нас разделят или рассадят по разным партам, то мы всё равно будем смеяться». Так и будет, брат. Никто никогда не сможет нас по-настоящему разделить. Слова прошли по кругу. Билл вспомнил, как Лаванда помогла ему после нападения оборотня. Дин — как Хагридвытащил его с поля боя. Тонкс — как Гарри отдал ей последнюю шоколадку, ведь она была беременна, и ей очень хотелось сладкого. Даже Хагрид, держа руку Тонкс, пробормотал, что помнит, как она в первый раз пришла в лес помогать с гиппогрифами и не побоялась. Комната наполнилась шёпотом маленьких тёплых историй, потрескиванием дров, запахом мёда и печенья, солоноватым вкусом слёз. На секунду, среди войны и страха, мир стал чуточку добрее. Гермиона крепче сжала ладонь Гарри. — «Мы ещё живы. Мы живы», — пронеслось в голове.— «Пусть этот круг станет заклятием, которое защитит нас». Тиканье часов стало отчётливее. До выхода оставался час.

***

Утро в Мэноре было обманчиво тихим, звуки дождя пробивались сквозь тяжёлые бархатные портьеры, утренний свет бил в глаза. В этом доме, ставшем в последнее время чем-то средним между убежищем и клеткой, Драко сидел на краю широкой кровати, не торопясь вставать. На подушках оставался едва уловимый запах ночи — тревожной, бессонной, он редко ночевал дома, чаще спал там, где заставала усталость: на каменных скамьях подземелий, на стуле в покинутой гостиной, иногда прямо на полу, закутавшись в мантию. Сейчас же, впервые за многие дни, он очнулся в собственной комнате. Эльфы убрали вещи, но воздух, казалось, хранил всё: его ночные кошмары, слабый звук шагов отца за дверью… Он поднялся и, чуть пошатываясь, подошёл к массивному зеркалу в серебряной раме. В отражении был не тот мальчишка, который когда-то гордо шёл по коридорам Хогвартса, в нём был человек, в глазах которого слишком рано поселилась усталость — тонкая кожа под глазами, сжатая линия губ, следы бессонных ночей. — «Сколько смертей я видел?» — спросил он себя мысленно. — «Сколько раз отводил взгляд, чтобы не видеть, как падают тела?» Ответа не было, только тяжёлое чувство, как будто его собственная жизнь медленно рассыпалась… Он оделся механически: чёрная рубашка, серый жилет, тёмный плащ. Когда-то он выбирал ткани, сочетания, силуэты — теперь просто брал первое, что попадалось под руку. Главное — удобно и практично. На запах свежесваренного кофе он спустился в гостиную, мать уже была там. Нарцисса сидела в кресле у окна, тонкие пальцы обхватывали фарфоровую чашку, на ней был лёгкий шёлковый пеньюар, волосы убраны в гладкий узел, она выглядела спокойной — слишком спокойной для дома, где каждый шаг отдавался эхом чужой власти, для дома, где их волю подавляли на благо больного ублюдка, что возомнил себя хозяином чужих судеб. — Ты плохо выглядишь, Драко, — сказала она негромко. — Ты спал ночью? — Как обычно, — он пожал плечами, хотя знал, что под глазами у него тени. — Отец уже ушёл, — добавила она после короткой паузы. — Лорд вызывал его рано утром. Эти слова были произнесены так, будто речь шла о деловом завтраке, а не о визите к Тёмному Лорду. Драко взглянул на мать: тонкая, изящная, сдержанная — она держалась так, будто всё ещё могла контролировать происходящее. — «Она ничего не знает», — подумал он. — «Она не должна знать, что сегодня планирует вытворить её сын… а может, она уже давно не знает, какой я настоящий…» — Во сколько собрание? — спросила она как бы между прочим. — Скоро, — ответил он, не глядя в глаза. На столе между ними стояли блюда. Война войной, а в Мэноре еды было много — сам дом сопротивлялся бедности. Сыры, свежий хлеб, фрукты, мясные нарезки, горячие булочки с корицей — серебряные блюда сияли, как в прежние времена, но у Драко не было аппетита — кусок не лез в горло. Он налил себе кофе, чёрный, без сахара, и сидел, держа чашку в руках, согревая пальцы. Мать тихо рассказывала о какой-то детали домашнего хозяйства, о слугах — неважно о чём, лишь бы заполнить паузу. Он слушал вполуха, а взгляд блуждал по комнате — на камин с гербом семьи, на портреты предков, на тяжёлые шторы.Жизнь, в которой он оказался, казалась ему чужой. Он был в доме, полном еды, богатства, роскоши — и при этом чувствовал себя изгнанником, пленником. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел не эти комнаты, а тёмные коридоры, кровь на каменном полу, лица тех, кого уже нет. Он сделал глоток кофе, чувствуя, как горечь обжигает язык, — дал себе просто время подумать: о себе, о своей жизни… — «Как я дошёл до этого? Как оказался здесь, на этой границе между злом и тем, что ещё осталось от меня? Когда успел так измениться?» Казалось, единственное, что держит его на ногах и не даёт сойти с ума, — это его любовь к Гермионе, страх о ней, о их будущем. Пока есть она, пока с ней всё хорошо, пока она в него верит — он будет сопротивляться, он будет добиваться лучшей жизни. — Драко, — мягко произнесла мать, — ты ведь ел вчера? Он покачал головой. — Не помню. Она хотела что-то сказать ещё, но замолчала, он видел, как она смотрит на него — и в этом взгляде тревога, страх за него, но он никогда не скажет вслух о том, что заготовил для него этот день… Аппарация вышла, как всегда, резкой болью в глубине черепа — короткий толчок, будто кто-то сдавил грудную клетку руками. Драко открыл глаза на тусклый свет зала в убежище Тёмного Лорда и сразу почувствовал, как в груди снова садится тяжесть. Весь мир вокруг был пропитан запахом воска, старой пыли и холодного металла, то, что претендовало на роскошь, сейчас казалось театром, поставленным под гнётом страха. Множество лиц — знакомых и чужих — сходилось в тёмной дуге вокруг того места, где стоял он. Лорд, волшебник, чьё имя и присутствие стирали в воздухе полумеры, оставляли только безжалостность. Волдеморт выступал, как дирижёр перед оркестром, и каждая его фраза падала тяжёлым металлом на пол, голос был ровный, без тени эмоции, но даже тишина вокруг вела себя как слушатель. Драко чувствовал, что все взгляды то и дело скользят и возвращаются к нему — сыну Малфоя, как к той тонкой шаткой нити, которая связывала дом с верховной волей. Беллатриса Лестрейндж стояла вблизи, чуть выделяясь, глаза её блестели безумно, губы — в постоянной ухмылке, как будто сама мысль о крови была для неё самым аппетитным десертом, она смеялась — её смех был злым, он резал по ушам, как стекло. Всё в ней предвкушало не просто победу, а сцену расплаты, которую она хотела смотреть долго и пристально. — Сегодня мы раз и навсегда сметём сопротивление, — произнёс Волдеморт спокойно, и слово «сметём» повисло в воздухе, оставляя лёгкую дрожь у тех, кто понимал цену этим словам. — Хогвартс падёт, Орден будет разбит, мы найдём Гарри Поттера и уничтожим его… Драко слушал, и где-то глубоко внутри раздавшийся стук сердца становился всё громче. Он смотрел не столько на слова, сколько на цифры, которые его разум сам выписывал: ряды Пожирателей, выстроенные в колонны — десятки, сотни. Боевые отряды, распределённые по трём линиям атаки: наземные полки, готовые прорваться через ворота и дворы; орды на метлах, готовые налететь с воздуха; группы, по аппарациям и тёмной магии, способные материализоваться в самых неожиданных уголках замка. Три удара — скоординированные, синхронные: фронт, небо, магия. Он видел карту в уме: восточная стена — узкое место, которое Орден должен был удержать; внутренний двор — уязвимая впадина; северные ворота — слабое звено. — «Если хоть одна шпилька плана сорвётся — они проиграют. Если хоть что-то малейшее сдвинется — нам конец», — думал он, и в мыслях звучала не только боязнь за себя — это были мысли человека, который видел, как рушится жизнь, и понимал, что цена ошибки не обсуждается. Волдеморт описывал порядок наступления, делая это почти расчётливым, деловым тоном: сначала — натиск наземной пехоты, выведенной наружу и сковывающей защиту; затем — массированные налёты на метлах, чтобы поджечь лагеря и рассеять патрули; и, наконец, — аппарационные группы, высадка прямо в коридорах и аудиториях, чтобы найти и уничтожить то, что скрыто в глубинах людей — реликвии надежды. — Мы заставим стены пасть, — произнёс он. — И у нас есть способ действовать быстро. Тот, кто предаст, будет вознаграждён, и в наших рядах уже есть люди, кто это понял и получил своё вознаграждение… Но тот, кто восстанет против меня, будет уничтожен самым извращённым образом… Тут Волдеморт улыбнулся — той улыбкой, которая никогда не достигала глаз. В этот раз его взгляд остановился на Драко. — Малфой, — сказал он тихо, — сегодня ты будешь рядом со мной… Ты знаешь, что придётся говорить и делать... Тебя не надо учить — это меня радует… Драко вздохнул и почувствовал, как по затылку пробежал холод. Быть рядом с Волдемортом означало и близость Нагайны… и близость к смерти. Это облегчало задачу — быть в эпицентре, и одновременно делало её смертельно опасной. Быть «на глазах» — было удобством для тех, кто хотел пройти незаметно, и ловушкой для тех, кто мог быть замечен. Лорд не стал произносить вслух ту самую часть плана, но и не нужно было — в слухах по залу уже собирались детали.Нагайна — объект особого внимания, она будет помещена в хранилище под замком. — Я хочу, чтобы она была под моим контролем, — произнёс Волдеморт, — и я желаю, чтобы ты позаботился о её сохранности. Лард смотрел на него, и в этом взгляде действительно было доверие, но в то же время и угроза, Драко ощущал, как у него под кожей пробежали мурашки. Страх, долг — и неясное, почти преступное облегчение от того, что Нагайнабудет прямо в его руках… Он кивнул коротко, механически, внутренне же понимал: украсть Нагайну из-под носа Волдеморта — это не утопия. Это хренова реальность. В зале раздалась колкая, пищащая усмешка Беллатрисы, она шагнула вперёд, сжала в кулаке длинную палочку, и глаза её сверкнули ненасытным предвкушением. — Ах да, — прошептала она, — представьте, как они будут умирать… представьте звучащие крики… Представьте кровь, которая так красиво брызжет в ночи! —Её смех сорвался. — Мы устроим пир! Её слова, лёгкие, шутливые, звучали как приговор, Драко почувствовал холод в желудке — это было не просто злорадство, это была составляющая ритуала, подпитка, которая делала тьму темнее. После речи Волдеморта началось детальное распределение: кто ведёт наземные отряды, кто группы на метлах, а кто — аппарационные команды. С каждым именем в списке Драко ощущал, как срастаются в его голове образы — очередные десятки людей, выставленных в бой, он видел в мыслях линии передвижения, места, где концентрация света будет наименьшей, и там, где Орден мог выставить засаду. Он понимал, что их план хрупок. Драко знал: в первую очередь права на ошибку не было у него, а значит — нужно было чётко обдумать план действий. Хранилище, где должен был храниться последний крестраж в виде любимицы Лорда — Нагайны, охранялось по-особому: не просто заклинаниями, но и древними ритуалами — рунной магией и головой его хранителя,Волдеморт поручил поместить в хранилище специальный сосуд — чёрную оправу, украшенную рунами — и дал понять, что она будет запечатана и под охраной. И всё же его идея была проста и гибка: не ворваться в хранилище и не попытаться сломать печати в открытую, а заменить то, что будет поставлено в зале, используя магию отвода внимания и маскировки. Блейз предложил изучить пособие — Комбинация фальсификаций и обманов: «Ритуал отвода», интрига в два шага. Следовательно, надо было создать реплику и поместить её на видном месте перед тем, как Лорд перенесёт Нагайнув хранилище. Будет подготовлена точная, заколдованная копия — внешне неотличимая от подлинного, на момент передачи активируется заклинательный ряд, создающий вокруг настоящего сосуда «магнит беспамятства» — массив чар, блокирующих внешние способы обнаружения: простые детекторы, осмотр зеркал, индексирующие руны. Это не вечное решение — ритуал рассчитан строго на короткий промежуток: пока Драко и Гермиона не унесут змею, до того как ритуал ослабнет. Этот ритуал опасен и требует точности: он будет маскировать Нагайну как часть общего фона, словно прятать свечу в грозовой туче. В самый нужный момент Нагайна будет помещена в скрытую петлю мантии Драко — маленькую, специально сконструированную магическую сумку, сделанную Тонкс. И после того как Нагайна окажется скрытой, Драко и Гермиона должны будут спуститься через сеть подземелий, использовав старые, забытые ходы, ведущие прямо в Большой зал. Всё сработает, Орден выиграет эту войну.План был продуман до мелочей, но вся эта схема требовала точности и железной выдержки, любая ошибка, любая пауза — и Беллатриса с радостью разорвёт всё на части. Драко думал, и в голове его скользили картины: реплика змеи в золотом сосуде, Лорд, внимательно разглядывающий своего питомца, крошечная сумка в складках мантии — маленькая, почти невидимая, как ядро чёрной жемчужины, шаги по мрамору, друзья, которым нельзя доверять открыто… и Гермиона рядом — с глазами, сконцентрированными, как у хищницы, которая знает, как действовать. Всё это выглядело одновременно героическим и безумным. — Выдвигаемся через два часа, — произнёс Волдеморт. — Первая часть армии идёт наземно, вторая на метлах… И напомню: тот, кто предаст меня сегодня — или хотя бы подумает перейти на другую сторону — узнает, что значит быть уничтоженным. Я лично живьём буду сдирать кожу. Галерея голосов зашумела одобрительными звуками,Беллатриса хлопнула в ладоши, словно это было начало праздника, её смех эхом ударил об стены, и Драко встал в нерешительной ясности. Быть в составе свиты было и шансом, и приговором, он будет сопровождать Лорда, наблюдать за каждым его движением — это облегчало задачу: никто не будет подозревать, что Малфой может что-то унести в кармане, но это также означало — находиться на виду. Когда собрание стало рассасываться, Драко почувствовал, как ноги стали ватными. Беллатрисаподошла, сжала его плечо и шепнула, чуть коснувшись уха: — Сделай свою работу хорошо, племянничек, а я буду рядом, если что — подстрахую. Тебе уже пора учиться убивать… а не просто смотреть. Лорд не видит, но вижу я… Она усмехнулась, в её глазах было всё то безумное, что могло нравиться людям, питающимся страхом. Драко отвернулся, и в этот миг мир вокруг приобрёл совершенно неутешительную чёткость: тысячи людей, выстроенных как стрелы…

***

Хранилище пахло камнем и древней смолой, там было не столько темно, сколько тяжело — как будто сама магия держала там дыхание. Низкий потолок, ряды стеллажей — всё это казалось точным, продуманным для одного — хранить то, что не должно увидеть свет. Сосуд на пьедестале стоял в центре, окружённый руническим кольцом, факелы бросали скользящие блики по чёрной бронзе. Нагайна внутри свивалась — её змеевидное тело было похоже на ленту смоляной ночи, а глаза, холодные зелёные, читали пространство иначе, чем люди: они искали запахи, движения, намерения. Для Драко это был ритуал — он подходил тихо, не переставая чувствовать каждую клетку тела. В ушах было, как будто эхо от всех тех приказов, что он слышал за последние дни: голос отца, голос Волдеморта, шёпот Беллатрисы — всё это перемешалось с собственным внутренним счётом секунд, каждое движение — шаг с заранее отмеренной дробью, каждый вздох — исключён. Он оказался рядом с сосудом, факелы ложились на его бледное лицо, делая глаза глубже. Ритуал «Шторм памяти» был включён по условленному знаку — это не было зрелищем, мягкая, едва ощутимая волна потянулась от левого ряда рунических плит, как туман, этого было достаточно, чтобы на стуле для ожидания появилось то, зачем он сюда пришёл — подставная урна, богато украшенная и, как хотели все, видимое око Волдеморта и его приближённых. «Тот самый сосуд»… красивая упаковка для змеи. Драко сделал шаг. В этот шаг вошла сдержанная паника, холод и неотвратимость. Рука его опустилась внутрь тёплого металла, и он ощутил, как сердце змеи — не тело, а что-то глубже — дало тихий удар. Это был не просто предмет — это была сущность. Она шевельнулась и вынула язык в сторону, но ткань рунчатой сумки, которую он держал в другой руке, заглушила первый зов. Он наклонился над сосудом, прикрыв движение мантией, и с ловкостью, выработанной годами притворства, извлёк его. Секунда лишнего звука — и всё могло сорваться. Секунда — и он уже обернулся, сумка плотно прижата к груди, сквозь дыхание он ощутил, как руны внутри сумки загасили голос сущности: лёгкое чувство угасания, потом глухой гул, скрытый рёв — будто змея противится и не может быть услышана, кожа Драко покрылась холодными каплями пота, ладонь стиснула ткань до белых костяшек. В это мгновение он услышал, как Беллатриса, стоящая неподалёку, уже на улице, отдала залу лёгкий смешок — радость не для праздника, а для охоты, её глаза искрились — она уже предвкушала торжество. Взгляд Волдеморта раз-два прошёл по рядам армии, не задерживаясь ни на ком, и, к счастью для Драко, не настиг искру тревоги о том, что его ещё там не было. Он сделал всё по плану: ритуал дал своё, подделка оставалась под обручем, в золотом сосуде, а подлинник был в его руках. Драко отступил, как бы случайно пролегая по тёмной стене, как по знакомому маршруту, и вышел из зала — в лабиринт коридоров, каждый шаг будто вырезан из звука брони, эхо бежало следом. Он держал сумку близко к груди, как ребёнок, который прячет что-то слишком дорогое, сердце колотилось ритмом, который он не мог прекратить, каждое мгновение означало выигрыш или провал. Когда он оказался на свежем воздухе двора, где лёд и дым смешивались с холодным утренним воздухом, он на секунду остановился, чтобы прикрыть лицо пальцами и перевести дыхание. Затем, плотной тенью, прошёл мимо стражи, не привлекая внимания — именно так, как он учился быть Малфоем: тихим, невидимым и в то же время идеально пристойным для своих, вкладывая в эту маскировку манеру держаться и молчать. Это было именно то, что от него ждали, он держал плечи прямо, глазанаправленные вперёд, будто ничего особенного не произошло. Он добрался до внутренней крепости — к тем помещениям, где свита собирались после собеседований, здесь пахло гарью, свечами, мантиями. Драко шёл в плаще, с сумкой в мантии, сердце всё ещё било, как барабан, и, когда он свернул за угол, то столкнулся с тем, кого хотел увидеть меньше всего — с отцом. Люциус стоял у колонны, опираясь на посеревший мрамор. Его лицо было холодным, а глаза — внимательными, хищными. Он заметил сына и на мгновение замер, между ними было столько слов, сколько не произносилось. Люциус — тот человек, чей взгляд мог разгадать любой пазл без единого усилия, Драко лишь ровно, без теплоты, выдержал его взгляд. — Ты выглядишь… усталым. У тебя всё в порядке? Откуда ты идёшь и почему ты ещё не переоделся в… форму? Сын, ты что, не понимаешь, какой сегодня важный день? Его тон был деловым — вопрос, прикрывающий проверку, Драко хотел ответить ухмылкой, хотелось свернуть разговор в привычную сторону, но сейчас в груди был груз. Он просто посмотрел на отца, стараясь скрыть трясущиеся ладони. — Всё в порядке, — сказал он коротко. — Немного прошёлся. Люциус наклонил голову, изучая черты сына. Его губы дрогнули в выражении, которое могло быть упрёком или чем-то другим. — Ты, кажется, ещё и не переоделся, — повторил он. — Сейчас самое время. Он сделал шаг ближе и на секунду — секунду длиною целого мира — почувствовал не то чтобы любовь к сыну… нет, страх? Возможно. Но это было что-то другое. Он попытался улыбнуться, и в улыбке его дрогнуло сердце. — Я люблю тебя, сын. Ты ведь знаешь это? — слова простые и острые, как клинок. Это был уходящий жест — попытка связать что-то человеческое с тем, что происходило. Драко посмотрел на отца по-детски раздражённо и выдохнул, стараясь вернуть привычную маску. — Зачем эти сентименты? — отшутился он, но голос дрогнул. Люциус молча кивнул. Он знал, что за этими двумя словами скрывается больше, но также видел, как Драко удерживает лицо, как он прячет мысли. Драко отвернулся и ушёл, и в этом уходе была их молчаливая сделка — он пойдёт и вернётся живым. Других исходов Люциус не ждал, не принимал и не допустил бы никогда. … За час до того, в зале, после собрания, где распределялись силы и считались отряды, Люциус сидел в лёгкой суете, проверяя списки. Глаза пробегали по именам, цифры складывались в картины марша, его пальцы гладили пергамент, и в каждом движении был порядок. Он был хорош в этом. И тогда он увидел его — запыхавшегося, тень, пробивавшуюся через поток людей, Пожиратель был весь в поту, дыхание сшибало грудь, одежда взлохмачена, глаза блуждающие. Люциус поднял бровь, он жестом остановил его. — Ты опаздываешь, — сказал он хладнокровно, в голосе лёгкое презрение. Пожиратель схватился за локоть Люциуса, и слова вывалились из груди, как ртутные капли: — У меня срочные новости для Лорда! — задыхаясь произнёс он. — Я знаю план! У меня есть ключ к нашей победе! Пропустите меня! Я должен говорить только с Лордом! Его глаза блестели безумно, в голосе — смесь страха и жадности. Он выглядел так, будто нёс на себе бремя важности. Что-то в нём говорило Люциусу: это не пустяк. И всё же внутреннее чутьё подсказывало, что с ним не всё в порядке: слова громоздились слишком спеша, интонация не совпадала с правдой, Люциус почувствовал в нём какую-то опасность, а интуиция его ещё не подводила. — Что за информация? — сухо спросил он, и его рука, опытная, холодная, оттолкнула пожирателя в закуток, где не слышали посторонние. Он прижал его к стене, глядя в глаза. — Я скажу только Лорду! — шипел тот, и в голосе слышалось: — У меня есть имя. Я знаю предателя. И есть их план. Люциус прислонил ладонь к вискам — старый и тонкий приём, он взглянул в зелёные глаза парня и, будто проникая щупальцами в чужую память, сделал то, что мог себе позволить: он буквально полез в голову — не грубым насилием, а искусной, холодной магией проникновения, которую изучил в те годы, когда секреты были ценой власти. Он увидел вспышки: бледные лица, тёплый дом, карты подземелий, голоса… и вдруг неожиданная сцена — резкая и болезненная: Драко Малфой в чёрном плаще, бережно забирающий Нагайну. Драко и Гермиона Грейнджер — его сын держит её за руку и бережно целует в висок. Его сын — на очередном собрании Ордена. Первая волна ужаса пробежала по нему, потому что он узнал деталь, которую не хотел бы видеть: предательство. Предательство его сына. Картина шла яркой лентой: Малфой подносит какао Гермионе Грейнджер, Малфой-младший подкидывает варианты, как уничтожить Лорда. Этот пожиратель видел больше, чем должен был видеть — отчасти оттого, что играл на два лагеря, но Люциус также видел в поступках Драко эмоциональную мозаичность — он видел не только измену, а стремление, болезненное у мальчика, который чувствовал, что делает то, что нужно ради кого-то другого. Взрыв истины ударил его в лицо с такой силой, что он едва не потерял равновесие. В его голове промелькнула мысль: — «Если это правда — мой сын будет мёртв уже сегодня. Если это правда — то я виноват, что воспитание и война сделали из него чеканную куклу пригодности». Он откинул парня от себя, колкость его голоса — холодный клинок. — Ты придёшь в себя и всё расскажешь Лорду. Люциус смотрел в глаза Пожирателя и решил: нельзя позволить этой рассасывающейся истине идти на чашу там, где безжалостность. Он воспользовался силой, которую умел применять лучше всего, аккуратно, с хирургической точностью, вырезал из памяти этого человека именно ту деталь, которая указывала бы на Драко. Он оставил остальную информацию — маршруты, уязвимости, общие сведения, потому что они были для Лорда полезны, и потому что он не хотел, чтобы этот человек пал от рук Беллатрисы за ложный слух. Люциус ввёл в голову Пожирателя ложный шрам — сцену, в которой роль предателя отводилась бы другому имени, и сделал это так тонко, что воспоминание выглядело настоящим. Он пересадил картинку, перескочил кадр, заменив Драко на безликий силуэт другого, затем, словно любящий отец, он ещё и закрасил часть эмоционального отклика, чтобы у этого человека не осталось и тёплой обиды на мальчика, чьё имя он держал. — Идеально, — сказал Люциус, закончив. Когда Пожиратель пришёл в себя, он всё ещё трепыхался, но у него на губах всё так же лежало — он пойдёт к Лорду и доложит всё, но без упоминания о Малфоях. Люциус остался один, сердце у него болело, но мысль была хладнокровна: он не мог допустить, чтобы Лорд узнал об этом. Он понимал, что если правда взойдёт, Волдемортне пощадит ни сына, ни его семью, и он, Люциус Малфой, должен был решить, как сохранить жизнь своему наследнику — своему сыну. Он знал, что это будет означать измену, но разве любовь отца не требует решительных шагов? Он сделал шаг в тень и запер дверь закутка за собой — как будто и там он запер своё сердце, эмоции и всё, что ему хотелось бы сказать сыну.

***

К семнадцати часам Хогвартс напоминал не школу, а крепость. В коридорах было тихо и пусто, но это была та тишина, что рождается перед ударом — это скорее была тишина перед последним шагом, тишина перед последним рыком, по углам тускло светились охранные руны Флитвика, воздух пах горькой магией. На верхних этажах расставляли посты, Джинни с группой старшекурсников уже заняла западные башни; у неё за спиной стояли несколько младших учеников, которых она должна была вывести при эвакуации. На северных воротах Невилл распределял патрули и колдовал мощные лианы — в случае прорыва они должны были сдержать противника на какое-то время. Фред и Джордж держали восточный коридор между двумя узкими проходами: они расставляли свои ловушки, заклятия и собственные шуточные сюрпризы, которые в их умелых руках стали настоящим оружием. Оба улыбались привычными для них ироничными улыбками, но в их взгляде было напряжение: ни один из них не забыл, что на этот раз всё по-настоящему — и жертвы настоящие, и потери, и будущее теперь зависит от них. Внизу, у Чёрного озера, Тонкс с Люпином заняли позиции у южного подхода. Она легко балансировала палочкой в руках, а он — с усталым, но сосредоточенным лицом — чертил в воздухе защитные узоры, над ними по периметру кружили ведьмы и волшебники на мётлах, готовые атаковать сверху. Молли Уизли у входа в подземные переходы ставила барьерные чары; её шёпот был как молитва. Кэти Белл и Лаванда заняли высокие галереи, превращая их в точки для магического отхода. В Большом зале, у преподавательского возвышения, Минерва Макгонагалл подняла палочку к каменным сводам, тяжёлый удар заклинания отозвался гулом по стенам, и из самого камня начали вырастать гигантские стражи — каменные солдаты с рунными наплечниками; их глаза зажглись жёлтым светом. — Сдержат замок столько, сколько смогут, — тихо сказала Минерва. Гермиона стояла у входа в подземелья, руки дрожали, пальцы на палочке побелели. Она слышала, как под ногами вибрирует камень — гул от шагов оживших стражей смешивался с далёким, но надвигающимся рёвом снаружи, она метнулась к ближайшему окну, за стеклом уже вечерело — Хогвартс медленно покрывался тьмой, как будто кто-то разлил по небу чернила, из этой тьмы поднималась армия Тёмного Лорда — чёрные фигуры в масках, чудовищные твари, скользящие между ними, над ними — рой мётел, из которых сверкали искры заклятий. Магия шипела в воздухе, как гроза перед ударом. — «Вот и всё… сейчас решится наша судьба», — мелькнуло в голове. Она побежала в Большой зал — сквозь бегущих студентов, сквозь гул команд и звуки чар, её сердце билось так, будто хотело прорвать грудь. Когда она добежала до Большого зала, то просто искала глазами своих друзей и остановилась на Гарри. Она подбежала к нему и обняла крепко, до боли. — Гермиона… — он сжал её плечи. — Что ты здесь делаешь? Ты должна быть у входа в подземелья! — А если Драко не смог достать Нагайну?.. — её голос сорвался. Гарри вдохнул, удерживая её взгляд: — Так иди и узнай. Это… я уверен, всё будет хорошо. Он сжал её руку: — Мы вместе. — Где Рон? — спросила она. — С Луной, на восточной стороне, — ответил он. Гермиона кивнула и побежала обратно. Секунды тянулись как часы, она стояла у входа, чувствуя, как страх сжимает грудь. Боялась, что он не придёт, что передумал, что отец запретил… но ровно в назначенное время послышались шаги. Драко вышел из тьмы коридора — в руках зачарованная сумка, в которой шевелилось то, ради чего они рисковали всем, он выглядел собранным, но глаза выдавали усталость и напряжение. — Ты пришёл… — выдохнула она. Она бросилась к нему, обняла, не думая, кто что увидит, он чуть замер, потом поднял её подбородок, встретился взглядом и нежно, очень нежно поцеловал. — Надеюсь, твои друзья не забыли прихватить Гриффиндорский меч, — тихо сказал он. — Эту змею можно убить только им, и только на глазах у Тёмного Лорда, иначе всё может быть зря. Да-да, Блейз изучил всю библиотеку, чтобы дать мне больше информации. Гермиона крепче сжала его руку: — Мы сделали всё, чтобы меч оказался там, где нужно, теперь наша очередь — мы должны её туда доставить. Они взялись за руки. — Мы сделаем это вместе. Ты и я, — произнёс он. И они шагнули в подземелье. Своды подземелья встретили их холодом и шёпотом старой магии — нога человека не ступала тут достаточно давно. Впереди начинался путь к Большому залу — туда, где решалась их судьба. Холод подземелья обхватил их мгновенно, когда они ступили внутрь, и с каждым шагом Гермиона чувствовала, как подземелье содрогается от ударов сверху: где-то Пожиратели ломали стены, пробивая защиту замка. Магия сыпалась как осколки стекла, и воздух наполнялся запахом дыма, горечи и пыли. — Слушай, — шепнула Гермиона, сжимая руку Драко, — кажется, земля сама дрожит… — Не кажется, — тихо ответил он. — Замок трясётся, как будто он живой и борется. Стены скрипели, роняя куски камня в темноту, а старые трубы и проходы под их ногами отдавали гулом, словно тысячи шагов тянулись за ними. Каждый звук, каждый шорох — отголосок разрушения сверху, от заклинаний, от ударов в каменные стены. Под ногами трещала плитка, и Гермиона на мгновение споткнулась — так, будто сама земля хотела оттолкнуть их назад. Они шли медленно, еле дыша, откуда-то сверху раздавались крики, раскаты взрывов и треск магии — было ощущение, что мир рассыпался на куски. — Представляешь… — начал Драко, сжимая её руку, — когда всё это закончится… Мы уедем, я хочу, чтобы мы уехали подальше — от родителей, от правил, от Англии. Не будет войны, не будет страха… Будем только ты и я. Гермиона чуть улыбнулась, и её голос дрожал не от страха, нет — от надежды: — Я тоже об этом думала… Дом на берегу моря, тёплое солнце, сад… Может быть, несколько полок с книгами… Имы… вместе. — Семья, — добавил он тихо. — Ты и я. Спокойная жизнь. Никто и никогда не будет угрожать нам, я построю тебе целую библиотеку — не хуже, чем в Мэноре. Она кивнула, прижимаясь к нему сильнее. В этом дрожащем, поломанном подземелье, среди звуков разрушения их мечты казались хрупкими и невероятно ценными, но именно это и давало силы идти вперёд. — Мы сделаем это вместе, и всё будет хорошо, — прошептала Гермиона. — Всегда вместе, — ответил он. — Никто не сможет нам помешать. Мы рассечём тьму сегодня. И, прижавшись друг к другу, они шагнули дальше — по трещащему и гулкому подземелью, навстречу судьбе.

***

Ночь сгущалась над Хогвартсом, как будто сама тьма решила войти в замок. Восточная башня дрожала под гулом ударов и заклинаний. Каменные солдаты, рождённые руками Минервы, уже пали под напором Пожирателей: их рунные щиты треснули, руки обрушились в камень, и теперь оживший камень рассыпался в пыль. Луна стояла на стене, дрожа не от страха, а от напряжения, в руках она держала палочку, и от её кончика вырывались зелёные вспышки «Сектумсемпра», от которых Пожиратели вздрагивали и останавливались, но их всё прибавлялось. Из темноты летели вспышки «Авада Кедавра», серебристые огни «Экспелиармус», и раскаты магии отдавались эхом по каменным стенам башни. — Луна! Отступай! — кричал один из студентов, едва успевая отражать удар за ударом. — Я не уйду! — отвечала она, сжимая палочку. Её голос дрожал, но глаза горели решимостью. — Они не пройдут! Вдруг земля задрожала, каменные плиты под ногами треснули, и башня затряслась, готовая вот-вот рухнуть. Луна едва успела отпрыгнуть, когда огромный отряд Пожирателей прорвался через обрушенные ворота, они были как тени, и каждый их шаг отзывался в сердце девушки холодом. — За мной! — крикнула она, пытаясь прикрыть младших учеников, но кто-то из Пожирателей метнул «Империо», и один из мальчишек рухнул на пол, его глаза закатились. Луна бросилась к нему, отводя заклинание «Петрификус Тоталус», чтобы поднять его на ноги. Вверх летели мётлы с волшебниками, метались заклинания — зелёные, красные, синие, как огненные шары, рвущие тьму. Каменные солдаты, ещё не полностью рухнувшие, пытались защитить проход, но каждый их удар отбивался чёрной магией врага. И тогда произошёл разрыв атаки: один из Пожирателей, выскочивший вперёд, выстрелил Авадой, Луна успела увернуться, но удар коснулся края стены — камень треснул, башня скрипнула, начиная разрушаться, в воздухе запахло пылью. — Я… не могу… — прошептала Луна, дрожа и сжимая палочку. — Их… слишком много… Башня начала падать, каменные плиты рушились, воздух наполнился криками и грохотом, Луна едва успела укрыться за развалинами, когда перед её глазами восточная башня полностью ушла под землю, оставляя после себя только пыль. Она закрыла глаза. — Всё… это… конец… — шептала Луна, сжимая палочку и молясь, чтобы хоть кто-то выжил. Всё смешалось в хаосе, и Луна понимала: это только начало. Большой зал был разорван огнём и магией. Стражи, созданные Макгонагалл, разрушались один за другим под напором тёмных сил, их крики разносились эхом по каменным стенам, а воздух дрожал от энергии, будто сам Хогвартс задыхался. Пол покрывался обломками и пеплом, заклинания рвались в воздухе — «Экспелиармус!», «Империо!», «Сектумсемпра!», «Авада Кедавра!». Сверху и снизу одновременно шли атаки: мётлы с ведьмами и волшебниками скользили между телами и дымом, метая искры света, а тёмные фигуры Пожирателей Смерти скользили, словно тени, наполняя зал ужасом. Гарри стоял у преподавательского возвышения, сердце сжималось, рядом Макгонагалл бросала заклинания, её голос разрывал воздух: — Стойте! Защищайте этот зал! Ни шагу назад! Хагрид спрятался за колонной, хватаясь за огромную дубинку, его глаза блестели от страха и решимости одновременно. Вдруг дверь распахнулась, Гарри едва успел поднять палочку, когда в зал шагнула Пэнси. В её взгляде не было страха — была ярость, решимость и что-то ещё, что заставило Гарри вздрогнуть. — Пэнси! Ты что здесь делаешь?! — выкрикнул он, перекрывая рев магии. — Я ведь дал тебе другое задание! — Ты думал, я буду сидеть и ждать, пока ты умираешь? — её голос был твёрд, но дрожал от напряжения. — Ты ещё не понял? Я не из тех, кто просто наблюдает. Я буду сражаться с тобой — плечом к плечу! Гарри на мгновение замер. Такой расклад его не устраивал: он переживал за её безопасность, но понимал, что спорить с ней бесполезно, особенно сейчас. Он шагнул к ней, схватил за плечи и на секунду обнял. — Я просил тебя спрятаться, — его голос дрожал. — Зачем ты пришла? — А я не могла, — сказала Пэнси. — Не знала, как иначе. В этот момент из её палочки вырвалась зелёная вспышка, отбивая заклинание Пожирателя. — Если мы должны умереть — то вместе, а не поодиночке! Вокруг всё сотрясалось. Каменные стражи падали, стены трещали, рёв толпы Пожирателей переплетался с грохотом падающего камня. Гарри чувствовал, как земля под ногами дрожит от разрушений — каждый шаг был шагом по краю пропасти. — Держитесь! — крикнула Макгонагалл. — Они прорвались через Восточную башню! Снова вспыхнули заклинания, искры разных цветов заполнили зал. Гарри и Пэнси стояли спина к спине, отбивая атаки. Он поднял палочку и выдохнул: — Давай сделаем это вместе. Мы сможем пройти через это. Пэнси кивнула, и их взгляды встретились. В этот миг огромный зал — разрушенный, полный огня, заклинаний и грохота падающих стен — стал местом их воссоединения, местом, где они боролись за мир и друг за друга. Заклинания сыпались, как дождь из огня и света, и никто не мог предсказать, чья рука окажется сильнее в следующий момент, но пока они стояли здесь, плечом к плечу, казалось, что никакая тьма не сможет сломить их.

***

На восточной стороне, Джордж и Фред держали коридор, они были не одни — старшекурсники со всех факультетов пытались прикрыть проход, но плотная волна Пожирателей накатывала, как буря, казалось бы, со всех возможных углов. Искры заклинаний сыпались в темноте, каждый миг был боем за жизнь, каждый взмах палочки — попытка оттолкнуть безжалостную тьму. — Держись, Фред! — кричал Джордж, отражая заклинание красным светом. — Мы не отступаем! Фред улыбнулся сквозь напряжение. — Как всегда, братик. Покажем им, где гиппогрифы зимуют! Веселье оборвалось мгновенно, огромная фигура Пожирателя вырвалась из тени, и Фред едва успел поднять палочку. Заклинание «Сектумсемпра» вспыхнуло яркой вспышкой, Джордж увидел, как брат упал, и крик, вырвавшийся из его груди, разорвал ночную тьму сильнее любого заклинания. — Фред! Нет! Он подбежал, схватил брата за плечо, слёзы катились по щекам, смешиваясь с пылью и искрами магии. — Не уходи… пожалуйста, не уходи… — дрожащим голосом шептал Джордж, держа Фреда на руках. — Я… я без тебя не смогу… мы ещё должны… у нас столько впереди… Фред слабо улыбнулся, сжимая его руку. — Ты… справишься… ты всегда был сильнее меня… Слёзы Джорджа капали на каменный пол, его тело тряслось, но он не отпускал брата. Вокруг свистели заклинания, стены дрожали, они понесли большие потери: «Авада Кедавра», «Империо», «Круциатус» вспыхивали, создавая безумный калейдоскоп боли и света. В этот момент Джордж почувствовал, как гнев и отчаяние переплетаются в одно, он поднял палочку, направил её на врага, и его заклинание вырвалось с невероятной силой, отбросив тёмного волшебника прочь. — Я никогда тебя не забуду, брат… никогда… — с трудом выдавил Джордж, сжимая тело Фреда и глядя на проход, где всё ещё кипела битва. — Я сделаю это… ради тебя… Дрожащие стены коридора трещали от мощи столкновения магий, а каждый выстрел заклинания был эхом любви и отчаяния, переплетённого с ненавистью к тьме. Этот момент, полный боли и героизма, словно остановил время, Джордж и Фред навсегда останутся в памяти как нечто неделимое, а тот ужас, что окружал их, стал лишь фоном для вечной связи между братьями. В то же время, где-то в сердце замка, Гарри и Пэнсиощутили этот удар даже через расстояние, через грохот падающих стен, они чувствовали трагедию восточного коридора. Джордж отбил очередную атаку, но всё ещё стоял на месте — в глазах ужас, он не верил. Тело Фреда лежало на холодном каменном полу, его дыхание остановилось, а сердце Джорджа сжалось так, что казалось, оно вот-вот разорвётся. — Фред… нет… — прохрипел он, опускаясь на колени рядом с братом. — Нет… ты не можешь меня оставить… Его руки дрожали, пытаясь поднять Фреда, но было ясно — это уже не поможет. Джордж зажал лицо руками, ощущая, как слёзы обжигают щеки, как горечь и боль сливаются в непереносимый комок в груди, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью, а заклинания сражавшихся вокруг свистели, ударялись о стены и падали на пол с треском. Джордж почувствовал, как каждая вспышка света, каждый удар магии — это шаг к мести, шаг к борьбе за тех, кого они потеряли. Он поднял палочку, хотя руки всё ещё дрожали, и крикнул: — Ступефай! Авада Кедавра… я отомщу… пусть даже придется опуститься на самое дно! В этот миг заклинания отскакивали от стен, отбивались от наплыва врагов, а Джордж увидел, как один из Пожирателей падает, сбитый яркой вспышкой света. В сердце его вспыхнула искра надежды, но тут же она угасла, когда ещё несколько врагов прорвались ближе. — Фред, я продолжу… — шептал он для себя и для брата. — Ты будешь со мной в каждом дне… в каждом шаге… И тогда, как будто сам замок понимал тяжесть момента, Джордж поднялся, он больше не был просто студентом — он стал символом того, что среди ужаса, среди разрушений, среди потерь сила любви и памяти помогает двигаться дальше. Он отбивал заклинания, используя все знания, что успел освоить: «Импедимента», «Конфингро». Каждый удар палочки, каждый отброшенный враг — это шаг, чтобы выжить, чтобы выполнить обещание. — Ты бы меня убил, если бы узнал, что я отступлю… — шептал Джордж, чувствуя присутствие Фреда в сердце. — Нет, мы не отступим никогда. И когда очередная волна Пожирателей прорвалась через коридор, Джордж уже стоял, яростно ожидая их. Слёзы ещё текли, но глаза горели решимостью, он будет бороться сегодня, и он будет жить за них обоих, он будет сражаться за них обоих.

***

Большой зал был разрушен, воздух был густым от пыли, запаха магии и гари заклинаний. Гарри, Минерва и Хагрид стояли в центре, внимательно оглядывая зал, напрягаясь при каждом шорохе и каждом шаге вдалеке. И тогда появились они. Сначала тёмный силуэт — высокий и изогнутый, с ледяными глазами, медленно ступающий по полу зала, но за ним из дверей начали вытекать черные фигуры: Беллатрисас глазами, полными безумия, и десятки, если не сотни, Пожирателей Смерти. Каждый их шаг был как гул надвигающейся бури. Гарри напрягся, Минерва сжала палочку, Хагрид едва заметно зашевелился, готовясь к защите, но все знали: эта встреча не пройдёт бесследно.Тёмный Лорд сделал шаг вперёд, его глаза охватывали Гарри, затем всех остальных, он не поднимал палочку, лишь медленно изучал, оценивая разрушения, оценивая страх и решимость, которые исходили от Ордена. — Так… это место, которое вы называете защищенным, — его голос был тихим, но до дрожи слышимым по всему залу. — Вы верили, что груда камней, стены, заклинания и… парочка неумытых студентов смогут спасти вас? Беллатриса шагнула ближе, смех холодил кровь: — Я была так рада увидеть это, мой лорд. Кажется, они не выдержат и половины того, что мы приготовили… Гарри поднял палочку, дыхание стало ровным. — Ты ошибаешься! Если думаешь, что мы боимся вас… Тёмный Лорд остановился медленно, как будто ему доставляло удовольствие играть с Поттером, он не атаковал, лишь смотрел. Его присутствие было давлением физическим, сжимавшим грудь, заставлявшим дыхание замирать. — Я пришёл не убивать тебя сразу, — сказал он. Глаза сверкали холодом. — Я пришёл насладиться этим моментом, насладиться твоим страхом и слабостью… Но интересует меня одно, Гарри Поттер… ты готов встретиться лицом к лицу с тем, что ждёт тебя? Минерва чуть шагнула вперёд, палочка в руках. — Достаточно игр, Волдеморт. — О, профессор… удовольствие — это то, что я ценю больше всего, — тихо ответил Лорд, и взгляд его обрушился на каждого в зале. — Ваша смелость так… забавна. Очень жаль, что она ни от чего вас не спасёт… Гарри сжал палочку, сердце сжималось от давления, онвстретил взгляд Волдеморта твёрдо: — Мы будем сражаться, и мы не сдадимся. В этот миг Беллатриса выдохнула с радостным шипением, а Пожиратели тихо переглянулись, готовясь к приказу, но пока Лорд наслаждался моментом, зал замер, словно весь мир ждал его движения. Битва вспыхнула мгновенно. Гарри первым выстрелил: «Экспелиармус!» Яркий свет вырвался из его палочки, сталкиваясь с заклинаниемБеллатрисы. — Не будешь растягивать моё удовольствие? — Что же, очень жаль… Авада Кедавра! Из ниоткуда появилась Пэнси, её палочка вспыхнула щитом. Зелёное сияние отразило убийственное заклинание, ударяясь о стены зала и посылая искры по всему помещению. Мгновения превратились в хаос, весь зал задышал магией. Гарри бросался между ударами, отражал заклятия, сражаясь за каждый метр зала, в то время как Пэнси сражалась с Беллатрисой и группой Пожирателей, метко отталкивая их и защищая союзников. Каждое заклинание было смертельным, каждый шаг — борьбой. Никто не мог остаться в стороне.

***

Гермиона и Драко шли по подземелью так тихо, как только могли. Свеча в руке Гермионы бросала круг дрожащего света, тёмные своды проглатывали звук, до выхода оставалось всего несколько пролётов, и оттуда сверху доносились взрывы, голоса, свист чар, далёкий, но ясный гул битвы. Каждый шаг к этому выходу ощущался как шаг к краю обрыва. Гермиона остановилась у последнего изгиба и посмотрела на него, как вдруг послышались негромкие шаги. — Там какие-то звуки, я должна проверить, — сказала она, прислушиваясь. — Ты хотела сказать «мы должны…», — отчеканил Драко. — Я должна сделать это одна, — сказала она коротко. — Если Пожиратели увидят тебя рядом… всё станет очевидно, и ты погибнешь… Драко почувствовал, как у него в груди зажглось что-то острое… — Ты не можешь уйти! — прошептал он, сжимая её руку так, что в пальцах побелела кожа. — Я не отпущу. Её глаза на секунду осветились тоской, но в них не было колебаний. — Ты не понимаешь… — тихо сказала она. Он обнял её, хватал за плечи, но она вырвалась. — Мне нужно идти, это единственный способ спасти всех нас… Он вздохнул, горло сжалось, в его взгляде заиграла решимость. — Тогда я пойду с тобой, не оставлю тебя одну в этом мраке. Она сжала его руку, благодарно и жалостливо смотря в глаза. — Нет, ты должен остаться. Это опасно для тебя… — Я не могу оставить тебя одну, — сказал он. В ту же секунду из глубины тоннеля раздался тот же звук шагов, только на этот раз ещё громче и ближе — ровный, размеренный топот, который отбрасывал эхо от арки к арке. — Быстро, — шепнула Гермиона. — Нам нужно уходить сейчас. Она рванулась вперёд, растворилась в тени поворота,Драко бросился следом, и в тот самый момент из темноты полетело заклинание. Оно попало прямо в Гермиону, её тело, как тряпичная кукла, лишилось воли, глаза закатились, сознание потухло, свеча выпала и погасла. — Гермиона! — выпалил он, упав на колени рядом, держа её голову в руках. — Гермиона, пожалуйста, очнись! Когда он поднял глаза, фигура в дверном проёме была как нож где-то в районе рёбер — Люциус Малфой. Он стоял спокойно, палочка наготове, лицо без эмоций, движения его были расчётливы и хладны, Драко вскинул палочку, всё внутри него рвалось к насилию. Но Люциус не стал бросаться, сначала быстрый всплеск обезоруживающего заклинания — Драко снесло назад, палочка вылетела из руки и звякнула о камень. Отец подошёл вплотную, в голосе сталь и лед: — Ты же знаешь, как я тебя люблю, верно? — тихо сказал он. Драко отвечал только взглядом. Глаза полны ненависти, губы сжались в оскале. — Что ты собираешься сделать? — выдавил он. — Где Нагайна? — спросил Люциус ровно. — Каким способом ты её похитил? — Я ни за что тебе этого не скажу, — стиснул зубы Драко. Люциус сделал шаг и не спеша прикоснулся к его виску. Это было не грубое вторжение, это был холодный профессиональный заход в разум, Драко напрягся, собрал всю волю — он был силен в окклюменции. Он выстраивал стены настолько быстро, насколько только умел, но Люциус знал, где по ним ударить, не резко, но аккуратно, шаг за шагом. В этот момент Гермиона шевельнулась, и Люциус оттолкнул её заклинанием, её тело со стуком врезалось в холодную стену, увидев это, Драко отвлекся, бросился к ней, воспользовавшись моментом, отец прошёл глубже в воспоминания. — Слушай, — произнёс Люциус, и каждое слово упиралось в мозг. — Ты мой сын, и если ради того, чтобы уберечь тебя от тебя же самого, мне придётся причинить тебе самую сильную боль — я это сделаю. Окклюменция треснула, те стены, которые давали хоть какую-то защиту от вторжения, захрустели как лед. — Что ж, отличный план с Нагайной, просто безупречный… если ты хочешь умереть, конечно же, — сказал Люциус, после чего немного помедлил, произнеся: — Возможно, я смогу себя за это простить… От тебя прощения я не жду… Обливиэйт… Случилось то, чего Драко всегда боялся: воспоминания о Гермионе, яркие, маленькие, сделанные из света и запахов, одно за другим вытягивались из него, как жемчуг из ракушки, и падали в бездну. Сначала смех — тот неловкий, тихий смех Гермионы в Большом зале, когда печенье слиплось. Звук был таким живым, что у него внутри мигом вспыхнуло тепло, и это тепло сейчас вырвала пустота в груди, хлестнула как холодная вода. Потом её ладони — воспоминание о том, как она однажды незаметно просунула пальцы в его перчатку в библиотеке, подложив записку, соприкоснувшись с ним. Тепло рук, как якорь, и его вырвали, оставив дрожащие пальцы, которые не могли ухватиться за пустоту. Дальше — её голос, шёпот, которым она когда-то говорила ему: «Тише… я люблю тебя…» Его имя произнесено так, что в нём было больше искренности и любви, чем он чувствовал за всю жизнь. Голос исчезал, отдаляясь, как эхо, которое уже не вернётся. Первый поцелуй — сцена, отточенная в его памяти до мельчайших деталей: её дыхание, её глаза, то удивление и мягкость, которыми они тогда обменялись. Эта картинка рвалась и рассыпалась в его голове как стекло, и что-то внутри щемило, как будто выкололи весь свет, всё внутри затухло, стало темно. Запах… запах её волос, корицы, тёплого чая и сладкой жвачки. Он вдыхал это воспоминание в минуты страха, а теперь при каждом вдохе внутри была пустота, это отсутствие обжигало сильнее любого ножа. Разговоры ночью, когда она прижимала его к себе и не требовала объяснений, их совместные планы о том, что будет потом, о доме, о том, как они уедут, как будут жить спокойно — всё выкручивалось из него, как поток воды из пробитой трубы. Её пальцы, маленькая отметина на мизинце, которую всегда замечал только он, теплота её ладони, когда она держала его, чтобы он не срывался в моменты, когда решалось слишком многое. Воспоминание было таким простым, что казалось незначительным, и вдруг его вырвали. Её улыбка, что появлялась неожиданно и делала мир мягче, ярче… отрывалась, как если бы кто-то прошёлся ножницами по нитям, дернув гирлянду. Она свалилась в пустоту, и с ней ушло то, ради чего он жил последнее время. Каждое воспоминание было маленьким ударом, их череда стала шквалом, из которого не было выхода. Сердце Драко сжималось, казалось, сейчас оно разорвётся, в горле стоял крик, но он не мог выдавить ни звука. В голове был другой звук — как рвутся страницы, как в комнате закрывают дверь и навсегда гаснет свет. Он пытался цепляться за образ, хватался руками в пустоту, пытался шептать её имя, но пальцы натыкались на холодный воздух. Слёзы всё-таки текли, горячие, бессильные. Где-то в глубине сознания затаилась паника: — «Верни её… я не хочу её забывать, я не смогу её забыть…» Но нити разрывались одна за другой. Люциус стоял и смотрел, ничто не дрогнуло в его лице. Он убрал из Драко не все воспоминания, а саму опору — ту веру, что она есть и что она верит в него… Как будто стер последнюю линию на карте, по которой он мог найти путь домой. Когда последняя вспышка исчезла, Драко остался с распахнутой пустотой в груди, он как будто скользнул внутрь себя и увидел только смутные контуры… Всё, что делало его живым рядом с Гермионой, пропало. Это была не только потеря образов — это была потеря смысла, как если бы вырвали его сердце, и оно на веки замолчало. Он рухнул на колени, тело дрожало, изо рта сорвался рёв, это был звук не только боли, но и осознания, о котором через мгновение он уже не вспомнит. Он пытался схватиться за Люциуса, броситься, убить, но руки казались ватными, палочка была далеко, и мир вокруг стал слишком острым и слишком пустым одновременно. Люциус всё так же оставался хладнокровным, лишь тихо сказал: — Я сделал это ради тебя, ради того, чтобы уберечь тебя от пути, который бы убил тебя… Слова будто кинули соль в открытую рану, они долетели до Драко, но не могли залечить разрыв. Он кричал, он рыдал, губы его повторяли её имя каждую секунду, забывая, что оно для него значило. Тонкая нить, которая связывала его с прошлым, оборвалась, и в темноте подземелья, среди запаха сырости и пыли, Драко лежал сжатый отчаянием, слыша в ушах только эхо того, что больше не вернётся.

***

Она пришла в себя на самом пороге выхода из подземелья. Мир вокруг был узким и серым: влажный камень, тусклый свет факелов, тяжесть в груди от недостающего воздуха. Гермиона открыла глаза, и первое, что инстинктивно сделала, — потянулась рукой в сторону, где должен был быть Драко, но там его не было, паника ударила в грудь — холодный и резкий скачок давления, голова всё ещё шумела после оглушительного заклятия. Над головой гулкое эхо битвы: взрывы, чей-то крик, гул толпы. Время таяло, каждая секунда была на вес золота, она встала, ноги дрожали, мысли потянулись к одному — большой зал. Люди там нуждались в ней, но где же Драко, что случилось… Она не могла вспомнить, да на это не было времени: нельзя было терять ни минуты столь драгоценного времени. Выход в зал был в следующем пролёте, свет упал на её лицо и ослепил. Перед глазами предстал хаос: стены Большого зала, столы, ковры — всё было охвачено огнём чар и разлетающимися осколками. Повсюду лежали тела: кто-то уже не дышал, кто-то корчился в судорогах. Заклинания сшибали людей с ног, отражались от щитов, взрывались так, что пыль и искры летели, как дождь,Пожиратели сражались свирепо, участники ордена кричали, поднимали упавших, ставили защитные барьеры и бросались вперёд. Ей не дали пройти даже двух шагов: со всех сторон полетели стрелы света. Гермиона, словно по привычке, уклонилась за мрачный обломок камня, пальцы сомкнулись на палочке. Она увидела круг вокруг Гарри — образовался жёсткий защитный кордон, Пэнси рядом. — «Пэнси? Пэнси… Невилл и другие — все с палочками, и Гарри в центре». Он был бледный, на лице читалось выражение полной безнадёжности. Она бросилась к ним, перепрыгивая через тела. — Гарри! — выкрикнула она, едва добираясь до его плеча. Его взгляд зацепился за неё, и в нём было облегчение и дикая обида — такой взгляд, который ранит сильнее любого заклятия. — Где вы были? Хотя какая разница, вы опоздали! — Я… я не знаю, где Драко… — всхлипнула она, почти не в силах думать. — Меня… оглушили, кажется, а он просто исчез. Я ничего не видела, я… Гарри наклонился: — Гермиона… ты правда не видишь? Он предал нас, весь наш план сорван, они знали, как действовать, наши защиты сломаны, как будто они получили все инструкции на блюдечке. Она отпрянула, протестуя с твердостью, которой едва хватало сейчас. — Нет, он не мог так поступить, он не… он обещал прийти, он всегда приходит. — Гермиона, — Гарри заговорил тише, — прошу тебя, подумай о себе. Ты всегда жертвуешь всем ради других, ради чего? Посмотри, что происходит: тебя предал тот, кому ты так доверяла, пожалуйста, поверь в это. Её голос дрожал, но она ответила, не в силах принять такое: — Он обещал прийти, он всегда приходит, просто поверь мне, Гарри, пожалуйста… Он скоро придёт, он бы не предал нас. Я в этом уверена. Пока они стояли, ситуация в зале стала ещё хуже: с потолка и из проходов посыпались новые вспышки. Минерва, стиснув зубы, стояла на возвышении, не зная, что делать, палочка её металась, как у дирижёра, но одна из атак противника прошла точно, и удар обрушился в неё. Крик прорвался через зал, рядом Молли и Люпин, сражаясь до последнего, получили свои оглушающие заклинания: Молли склонилась, положив руку на грудь, Люпин был тяжело откинут в сторону. Потом, яркая, как нож, магия пронзила полосу между колоннами, и Гермиону едва не сбило с ног, сильный толчок отбросил её назад, она рухнула, пытаясь пошевелить руками, и поняла с панической ясностью, что не может: боль взяла за кости, руки не слушались. Она лежала, не в состоянии встать, и мир вокруг покачнулся. Гарри не успел и моргнуть, встретив взгляд Волдеморта. Всё вдруг замерло, высокий тёмный силуэт стоял в центре, и голос его, мягкий как яд, разорвал тишину: — Итак… мальчик, который выжил, пришло тебе время умереть. Его палочка свернулась в тонкую линию, зелёный свет собрался, и было видно, как сам воздух сжался вокруг заклинания. — Авада Кедавра… В этот самый миг из глубины зала раздался рывок — Хагрид вырвался из-за колонн, лицо его было искажено, огромная фигура рванула к Гарри. Минерва, которой едва хватало сил, крикнула одно слово, и одновременно с этим сработал тот самый запасной план, о котором мало кто знал… На мгновение свет вокруг Гарри заискрил — не от убийственного зелёного луча, а от радужной вспышки заклинания, которое Минерва успела подготовить. Это был аварийный портал, перемещающий щит — старый, опасный магический узел, который она и Хагрид держали как единственный план спасения. Хагрид схватил Гарри под мышки, упёр ноги в камень и, вскинувшись, щит Минервы открылся. Хагрид, закутав Гарри в своё огромное тёплое пальто, рванул в проход, а место, где они стояли, как будто съехало с карты, Гарри и ещё несколько уцелевших исчезли в ослеплении. — Нет! — кричал Гарри, вцепившись в бедро Хагрида. — Нет! Где Пэнси? Я её не брошу! Я не брошу!… Но Хагрид не отпускал его и лишь протаскивал через образованную Минервой щель, и в тот миг, когда зеленая вспышка Волдеморта прошла сквозь точку, где стоял Гарри, там уже никого не было. Для всех остальных в зале наступила мгновенная пустота надежды. Волдеморт, увидев, что его мишень ускользнула, не злился, он улыбнулся, удовольствие медленно растянулось по бледному лицу. Беллатриса захихикала дрожащим, безумным смехом, Волдеморт развёл руками, и ловушки сомкнулись: заклинания удерживали зверски, без пощады. Крики теперь уже от тех, кто хотел помочь, затихали под тяжестью чар и железных рук, оставшиеся студенты, профессора и участники ордена, которые не успели исчезнуть, были убиты или захвачены в плен. Пожиратели, отрываясь от сражения, начали захваты: невидимые верёвки и жёсткие объятия магии, которые связывали и лишали движения. Людей сковывали кандалы чар, отбирая палочки, ломая волю, те, кто падал замертво, лежали на холодном полу, и вокруг поднималось туманное, злое ликование. Волдеморт поднял голос, и его слова, холодные и торжественные, разнеслись по залу: — Теперь… они все будут видеть, что значит моя власть… Отныне наступает новая реальность, наша эра! Беллатриса, обливаясь безумным восторгом, подхватила смех и заговорила, как кошка, точащая когти: — О, как прекрасно! Они все будут нашими игрушками. И так началось то, что станет новой реальностью: захват, плен, крики и отчаяние. Те, кто мог, пытались сопротивляться, но магия и численность Пожирателей были слишком велики. Гермиона лежала, руки её были больны и неподвижны, и голос Гарри в тоннеле, голос Минервы, отрывки, которые она слышала вслед — всё это исчезало в волне страха и ужаса. Она думала о Драко, о том, что он мог сделать и о том, что не сделал, думала о тех людях, которые ушли с Гарри, и о Пэнси, о которой он кричал… Слёзы жарко жгли глаза, но они не меняли боль ситуации и трагичность происходящего. В глубине сердца у неё зажглась одна мысль: нужно выжить, нужно найти путь. И где-то там, на подкорке её личности, теплилась упрямая решимость: когда придёт рассвет, она будет бороться, но сейчас, в этом моменте, всё было похоже на развязку: Волдеморт смаковал момент, Беллатриса хихикала, зал наполнялся цепями, чарами и кровью…

***

Джинни стояла в самом центре западной башни вместе с группой старшекурсников. Всё началось внезапно: вспышки зелёного и красного света, крики. Она мгновенно поняла: случилось что-то плохое, они не справятся… И тогда она заметила его, Блэйз стоял среди Пожирателей, глаза его встретились с её, и она уловила лёгкий, почти незаметный жест — кивок и быстрое движение пальцем, словно напоминание о чём-то, что может спасти её. Джинни поняла: это тот самый подарок, который он когда-то ей дарил — зачарованная лампа, именно то, что сейчас могло помочь. Она всегда носила её с собой и сейчас сжала в ладони едва заметно, шагнув в сторону, готовая воспользоваться её помощью. Сначала всё шло относительно гладко, она бежала через разрушенные переходы, увертывалась от заклятий, которые разрывали воздух вокруг. Лампа помогала ей, создавая иллюзию, будто она исчезает и появляется в другом месте, но внезапно камень под ногой сдвинулся: Джинни споткнулась и упала. Лампа выскользнула из руки и погасла, оставив её без защиты, а Пожиратель уже был рядом. Его рука схватила её за плечо, подняла с земли, и она почувствовала всю беспомощность ситуации, она метнулась, пыталась вырваться, но его хватка была железной… — Джинни… — шепот скользнул тихо. Блэйз резко выстрел заклинаниями в Пожирателя, что держал Джинни, сделав вид, что промахнулся… и она успела. Она вырвалась, захватывая левой рукой разбитую лампу, и понимала только одно: надо бежать. И она бежала. Она побежала в сторону леса, её взгляд метался, сердце колотилось как безумное, слёзы мешали видеть дорогу. Она понимала: один неверный шаг — и её захватят окончательно, но она не кричала, не сдавалась, пальцы сжали разбитую лампу, Джинни клялась себе: это ещё не конец… В этот момент Пожиратели уже окружили её, Джинни попыталась вырваться, но их хватки были быстрыми и точными. Она увидела, как их глаза блестят в темноте, как магия пульсирует вокруг, дыхание стало неровным, но внутри всё ещё горела решимость. Она должна выбраться, она не может умереть здесь. С резким рывком её подняли, заставляя идти вперёд, лес исчезал вокруг, поглощая её страх и отчаяние, оставляя только решимость выжить любой ценой… Тем временем Блэйз рванул за ней, не раздумывая, плащ зацепился за обломок корня — он вырвал ткань, даже не заметив. Впереди, меж мокрых ветвей, мелькала рыжая тень Джинни… — Стоять! — рявкнул он для вида, зная, что остальные Пожиратели слышат, сжёг ближайший куст огненным заклинанием, лишь бы отвлечь внимание от направления, в котором она побежала, сердце гулко билось в висках. Она поняла намёк, поняла, чёрт возьми, но было поздно… Лампа, Джинни, лампа… Он слышал, как другие кричат заклинания — они почти настигли её, Блэйз свернул влево, ударил в спину ближайшему, рухнул на него, вонзая палочку под рёбра и шепча: — Умри, сука… Ещё один. Ещё. Лес вспыхивал зелёными и красными всполохами, он убивал молча, быстро, отчаянно, не думая — только чтобы расчистить ей путь. Потому что за любовь можно убивать… потому что для неё он сделает всё. Но всё было напрасно… Когда он, спотыкаясь, добежал до оврага, где следы прерывались, земля была усеяна следами борьбы. На траве лежала та самая лампа, треснувшая, с погасшим сердечком… Блэйз опустился на колени, пальцы дрожали, он провёл ими по стеклу, и оно, словно откликнувшись чуть теплом, коснулось кожи. — Нет… — выдох сорвался почти беззвучно. — Джинни… Он поднял голову, вокруг было пусто, только ветер гнал клочья дыма и запах крови. Слёзы не шли, просто жгло изнутри, будто кто-то вырвал часть души, он бросился искать, шёл по следам, но она исчезла. — Я найду тебя, — сказал он хрипло. — Клянусь, Джинни, даже если придётся убить каждого на своём пути. Ветер прошелестел листвой, и пламя на треснувшем стекле мигнуло на одно короткое, обманчивое мгновение…

***

Гермиону с силой толкнули в камеру. Каменные стены были холодными, пол — сырым и тёмным, а воздух тяжёлый от магических чар, удерживающих её здесь, она упала на колени, сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу… Руки всё ещё не двигались, казалось, у неё сломано предплечье. Минутой позже за железной перегородкой в полумраке появился Долохов, его взгляд скользнул по Гермионе с холодной, игривой жестокостью, а губы изогнулись в ехидной улыбке, от которой пробиралась дрожь… — Ну что, конфетка… — медленно произнёс он, делая шаг ближе. — Теперь ты в моих руках… Гермиона сжалась, руки механически полезли за палочкой, но её не было. Вокруг неё была лишь тьма и железные прутья камеры, и теперь ей оставалось только терпеть, ждать и искать возможность выбраться. Внутри она поклялась себе: никто даже не сможет сломать её дух. Она оперлась о каменную стену и закрыла глаза, стараясь вдохнуть хоть немного воздуха, не слыша хихиканья Долохова, внутри всё сжималось: страх, злость, отчаяние. Она понимала, что сейчас её будущее, каким она его представляла — с друзьями, с тем светлым миром, который они пытались защитить… и Драко. Он должен был быть рядом… Мысль ударила, как молот: — «Я не знаю, где он, я не знаю, жив ли он, предал ли нас? Всё, что мы строили, всё, что мы хотели… исчезло». Она дернула прутья клетки, хоть и знала: она не выйдет просто так, может, больше никогда не будет возможности выбраться отсюда… — «Я не могу сдаться, даже если мир рушится, даже если всё, что я любила, потеряно… Я буду бороться. Я должна — для всех нас… Я должна выжить». Тонкая дрожь пробежала по её телу, губы сжались в твёрдую линию. — «Пусть сейчас всё кажется безнадёжным, пусть сейчас я одна… но это не конец! Это не конец!» Она открыла глаза. В камере было темно, но в её груди зажглось крошечное пламя решимости — то самое, которое никто не сможет погасить: ни страх, ни сама тьма, ни отчаяние…