Наше будущее?

Настоящее Декабрь. 1998 год. Утро в Мэноре было холодным и тихим, свет скользил по стенам через высокие окна, касаясь полированных полов. Гермиона медленно открыла глаза, и первое, что пришло ей в голову, — это вальс. Танец, что они танцевали прошлой ночью. Она невольно улыбнулась, вспомнив, как Драко вёл её по залу, как его рука на её спине казалась одновременно твёрдой и лёгкой, как его взгляд держался на её глазах, губах… вчера слова были лишними. В этот момент раздался тихий скрип дверцы, прервав поток её мыслей, и привычный голос домовика прозвучал сдержанно и настойчиво: — Мисс Гермиона… мистер Люциус ждёт вас в своём кабинете. Сердце Гермионы забилось быстрее, она медленно встала, обёрнутая в простой, но аккуратный халат. Скинув его, переоделась в одно из платьев, что так любезно предоставила ей Нарцисса, и пошла по длинному коридору. В кабинете Люциус стоял рядом с Драко, его бледное лицо было сосредоточено, а взгляд мягко скользил по Гермионе. Драко же был безупречно одет — тёмный костюм с серебряной вышивкой подчёркивал его рост и осанку, белая рубашка идеально контрастировала с цветом его глаз — холодных, но таких притягательных. Волосы уложены аккуратно, несколько прядей спадали на лоб, придавая образу чуть небрежной элегантности. Люциус, сдержанно опершись на письменный стол, вынул из футляра знакомый инструмент и протянул его Гермионе. — Ваша палочка, — тихо сказал он. — Ты готова снова стать её обладательницей? Её рука дрожала, когда она коснулась знакомого дерева, почувствовала магию, которая одновременно казалась знакомой и чужой, её отсутствие сделало её драгоценнее. Сердце переполняли одновременно радость и страх: радость — что снова держит её в руках, и страх — за предстоящую битву, за тех, кого она любит, но ещё её переполняло новое чувство — это было чувство благодарности судьбе за то, что им предоставили второй шанс. У многих этого шанса не было… но у них есть. И, может быть, в этот раз им удастся всё исправить. Драко шагнул ближе, и его рука почти невольно коснулась её плеча. Взгляд был напряжённый, и Гермиона ощутила ту самую смесь тревоги и доверия, что испытывала вчера в танце. — Ты сильнее, чем думаешь, — тихо произнёс Драко, и в его голосе скользнула почти незаметная для чужого глаза теплота. Она кивнула, крепко сжимая в руке палочку, которая вибрировала в руках хозяйки. Чуть позже все трое — Гермиона, Драко и Люциус — трансгрессировали прямо в штаб-квартиру Ордена. Каменные стены старой усадьбы, обтянутые тяжёлыми коврами; на полках книги и свитки; аромат свечей смешивался с едва уловимым запахом магических зелий, ввоздухе стояла тревожная тишина, но среди неё чувствовалось живое тепло — запах дерева, камина и чего-то домашнего, почти забытого Гермионой. Гермиона шагнула внутрь, и её взгляд сразу упал на стол, где стоял чей-то недоеденный завтрак. На деревянной доске лежали свежие булочки и печенье с корицей. Хагрид, огромный и улыбчивый, стоял у очага, держа на плите противень. — Спёк, как давным-давно, — сказал он, приподнимая булочку, — на случай, если кому-то понадобится чуть домашнего тепла. — Хагрид!.. — Гермиона подбежала к нему и обняла с такой силой, на какую только была способна. — Привет, маленькая! Я верил, что ты обязательно выберешься. Ты же самая умная волшебница, которую я знаю. Эм… только не говори Минерве, — Хагрид подмигнул. — Я думала, ты… я думала, с тобой что-то случилось… — Нет, я в порядке. Мне удалось спасти Гарри и ещё нескольких хороших ребят. — Я так рада снова видеть тебя… ты даже не представляешь, — Гермиона смахнула вновь и вновь поступающие слёзы. — Дружочек, скоро всё будет хорошо. Мы провели глобальную работу над ошибками и больше никогда не допустим, чтобы зло победило, а пока — на, отведай моего фирменного печенья. Гермиона почувствовала, как слёзы сами навернулись на глаза. Корица слегка щипала нос, аромат был точно как раньше — в те дни, когда они приходили в дом Хагрида после трудных заданий, когда смех и запахи различной выпечки наполняли всё вокруг. Минерва сразу подошла к ней, сжимая плечи: — Гермиона! — сказала она, и в её объятиях было столько тепла, что сердце Гермионы дрогнуло. — Мы так рады, что ты снова с нами. Гарри, едва сдерживая усталость, обнял Гермиону следующим, их лица почти касались, он прошептал: — Всё в порядке, Гермиона. Теперь мы снова все вместе. — Идея с целителем — бесподобна, — сказала Гермиона, надкусывая печенье. — Ну, у меня была умная подруга. Она и научила слегка хитрить. — Была? — Ой… есть. И надеюсь — будет. — Гарри, я… я так скучала. Мне нужно поговорить с тобой насчёт Рона, это очень важно. — Да, я помню, ты уже говорила… но как? Как ты могла такое подумать?.. Тут в комнату вошёл Джордж Уизли, его взгляд был пустым, глаза — без привычного озорства. Гермиона даже сначала его не узнала, она никак не могла разглядеть в нём прежнего весельчака. Она мгновенно почувствовала — потеря Фреда оставила в нём бездонную пустоту. — Миона… — Джордж подбежал к ней, чуть отодвинув Гарри. — Джордж, я… не знаю, что сказать… — она наклонилась и поцеловала его в щёку. — Я почти ни с кем не говорил об этом с той роковой битвы за Хогвартс, — тихо начал он, взгляд его скользил по комнате, затем указал на сердце: — Я до сих пор ощущаю его здесь… Он всегда будет со мной. Просто я теперь живу две жизни. Гермиона сжала его руку обеими своими, прикоснувшись к сердцу. Слёзы покатились сами собой, но внутри было тепло — память о Фреде, поддержка друзей, близость, которую нельзя было описать словами. Всё, что они пережили, — никто из них не был прежним, но здесь, рядом друг с другом, они ощущали себя маленькими, с открытым сердцем и чистыми намерениями. Люциус стоял в стороне, сдержанно наблюдая, а Драко слегка сжал губы, боясь нарушить этот интимный момент, он смотрел, как Гермиона соединяется с Джорджем, ощущая её силу и боль одновременно. Да, он не мог подобрать слов… Он не знал, что между ними происходит, да и происходит ли вообще. Сейчас, когда он сам вернул её Ордену, когда узнал, что его отец тоже на стороне Ордена, когда стал действовать в их интересах… Он не знал, к чему это приведёт, не знал, что будет дальше. Он знал только зачем — а вернее, для кого он это делает. Комната в штабе была наполнена шёпотом — как у людей, которые слишком долго жили на грани и знают цену каждому слову. Гермиона шла между столами, и каждый её шаг был ровным и точным, она подходила к тем, с кем ещё не успела поговорить, и говорила коротко, но тепло, пока остальные занимались распределением задач, напоминанием о сигналах, последними согласованиями,Драко всё так же стоял в стороне, в тени арки, и смотрел на неё так, будто видел впервые — не пленницу, не школьную заучку, а ведьму, которую все любят, по которой скучали. Она была сравнима со светом, который в эти мгновения умудрялся согревать людей. Когда Гермиона подошла к Невиллу, его руки дрожали чуть меньше обычного, за последние месяцы, что она его не видела, он стал другим — твёрже, чем когда-либо, он сказал мало: — Я прикрою западный проход. Я знаю заклинания, которые уберут всех, никто не пройдёт. Гермиона кивнула, положила ладонь на его плечо. В её прикосновении было и доверие, и благодарность. Это был очень сильный человек, на его глазах творились страшные вещи, но его улыбка оставалось такой же милой — только больше не наивной. Невилл ещё раз улыбнулся, и в этомбыло столько простого мужества, что у Гермионы защемило сердце. Кингсли подошёл к ней следующим, в его лице было то выражение — спокойное, как сталь, — что внушало уверенность. Он коротко спросил, как ей жилось последние полгода, хоть и понимал, что вопросы на такие темы казались лишними. Потом зачем-то стал рассказывать ей планы: время входа резерва, возможности внешней поддержки и эвакуационные коридоры, его голос был твёрд: — Если нужно, я прорвусь в центр и обеспечу прикрытие. Гермиона слушала, особо не вникая. Она уже видела эту подготовку, уже слышала слова, что «всё обязательно будет хорошо»… Но она в это уже не верила. Время, проведённое в темнице, предоставило ей возможность понять — надо обдумывать всё на тысячу шагов вперёд, нельзя полагаться на «всё будет хорошо». Сегодня они рискуют не только своими жизнями, они рискуют шансом переписать историю, шансом показать будущему поколению мир без страха и боли. В какой-то момент Гермиона сама остановила поток своих мыслей, осознав, что уже слишком долго молчит, а Кингсли всё не замолкал. — Спасибо, — сказала Гермиона, оборвав его словесный коллапс. — Хм, рад быть полезен, — Кингсли коротко кивнул и ушёл. Затем подошла Эни — девочка, которую Гермиона видела в последний раз в Италии, сумевшая найти её среди чужой страны и кучи охранников. Эни стояла немного в стороне, туго сжимая в руках свиток с какими-то отметками, глаза её были большие и усталые, она подошла и тихо сказала: — Они знали, что вы вернётесь, именно я нашла ниточку информации… думала, вам будет приятно это слышать. Гермиона наклонилась и почти шёпотом произнесла: — Почему ты обращаешься ко мне на «вы»? — Ну… вы для меня… ваш поступок… вы — настоящая героиня. — Ох, Эни, нашла героиню… Мне будет гораздо приятнее, если мы будем с тобой на «ты». Договорились? — Да, договорились, — и Эни украдкой приобняла Гермиону, после чего скрылась в глубине зала. Когда разговоры со всеми присутствующими закончились, Гермиона на секунду задержалась, сжимая палочку в руке — она всё ещё не могла к ней привыкнуть. В комнате резко стало тише, все слушали план подготовки — это было похоже на дыхание перед броском, Драко всё так же наблюдал за всем со стороны. В какой-то момент Гарри объявил общий сбор. Они подошли к большому столу, развернули схемы и чертежи механизма. Люциус оставался рядом — его взгляд был сосредоточен. — Сначала добираемся до ядра, — начала Гермиона, указывая мелким кончиком палочки на сложную сеть катушек и резонаторов. — Я переписала часть частот,устройство всё ещё думает, что должно усиливать поток наружу. Мы заставим его перепутать фазу — направим энергию в обратный контур — это ослабит внешнюю оболочку и создаст фокусировку вовнутрь — туда, где находятся те, кто послушно следует за Тёмным Лордом. Тем самым мы обеспечим безопасность мирным людям и уничтожим основную массу Пожирателей. Невилл уточнил вопросы защиты периметра, Кингсли отреагировал: — Отличный план. По механизму Эни добавила координаты тайных ходов, которые она нашла при поиске, всё быстро складывалось в карту действий. — Я буду работать с генератором, Люциус и Драко займутся подавлением внешних чар и отвлечением Тёмного Лорда. Он сначала захочет проверить механизм — нам надо будет показать, что он готов к уничтожению, я сделаю это. Потом я стану им не нужна, нам надо решить — мы сделаем это в момент проверки или после? — Гермиона вопросительно посмотрела на остальных. Драко нарушил тишину: — Только в момент проверки, любые другие варианты подвергают тебя опасности. Он кивнул, глядя на схему, линии её почерка, пометки — всё это было их общим делом, которое теперь должно сработать наоборот. Он сухо добавил: — Я и Люциус возьмём на себя ловушки и направим внимание Лорда в нужную точку. Возможно, мы даже изобразим нападение — тем самым спровоцируем Пожирателей подойти ближе, и мы им позволим. Их уверенность и станет их гибелью. Тут разговор перешёл к Нагайне, и воздух в комнате похолодел. Все знали, как остра эта тема и что именно она стала роковой ошибкой. Змеиная душа — это вовсе не просто хищник, а сосуд, хранящий фрагмент большей сущности — частичку души Тёмного Лорда. Пока Нагайна жива, частица души Лорда останется, и ни о какой окончательной победе не может идти и речи. — Меч Гриффиндора — это не просто металл, — произнёс Кингсли, голос его был ровен и глубок. — Он ослабит оболочку, но одного удара недостаточно. Меч разорвёт защиту, оголив то, что внутри, тогда нужно будет действовать решительно и бескомпромиссно. В комнате поднялась тяжёлая пауза. Гермиона тихо добавила, что после того как меч вскроет сосуд, потребуется нечто другое — заклинание, которое вырвет и уничтожит осколок души, но самого сосуда оно должно быть направлено на самого Волдеморта. Это должно быть не просто заклинание… Это слово — «непростительное» — упало тяжким грузом. — Гарри, — сказала Минерва, глядя прямо на него. Кингсли, Невилл и Гермиона замолчали, потому что знали, что это необходимо. — Тебе придётся применить непростительное, чтобы закончить это. Меч ранит и разобьёт оболочку, но чтобы уничтожить фрагмент, ты должен направить заклинание, которое сотрёт этот осколок прямо на Лорда, Нагайна уничтожит последнюю часть его души, но сам он ещё какое-то время может жить, а каждый его вздох — опасен. Взгляд Гарри был тихим и поникшим, но в нём горела решимость. Он опустил руку на футляр меча, почувствовав холод металла, и ответил ровно, без лишних эмоций: — Я готов. Гермиона подошла и сжала ему руку, она знала цену каждого решения. Непростительное оставит след в душе того, кто произносит его. Это не просто действие — это рубец, но без этого не будет конца, без этого не исчезнет угроза, не будут спасены другие. Драко посмотрел на Гарри и Гермиону, и для него вся эта сцена сжалась до одной мысли: он стоял рядом как тот, кто может поставить своё тело между ней и тьмой. Он не помнил всего их прошлого, но он стоял и был готов стать щитом в настоящем. Люциус ровно подтвердил время и порядок операций. Всё было расписано по минутам: отвлечение, проникновение, перенастройка, удар меча — и момент, когда Гарри положит конец войне. Они встали в круг, как единый механизм. Тишина в комнате была похожа на вдох перед падением — хрупкая, длинная, предельно собранная, и когда Гермиона повернулась к ним, чтобы дать последние указания, Драко шагнул чуть ближе и коснулся её плеча — жест короткий и обещающий, в котором было больше, чем слова могли вместить. Они ещё не знали, что рассвет больше не принесёт покоя…

***

Хогвартс превратился в логово чужой, искалеченной идеи о власти. Каменные арки были исписаны тенями, коридоры пахли смолой и чёрной магией; на полу — сухие пятна, которые не требовали названий: по цвету было понятно, что это засохшая кровь. Пожиратели стояли плотным кольцом, как колючая ограда вокруг чего-то важного и мерзкого. Беллатриса хихикала — её смех доносился почти как свист, и он расползался по залу, поджигая воздух и заводя остальных. Зимний воздух проникал даже сквозь стены — шершавый, сухой, как дыхание смерти. Когда двери Большого зала открылись, холод ворвался внутрь и распластался по мраморному полу, цепляясь за сапоги, за мантии, за дыхание. Гермиона шагнула первой, на ней был тёплый, но старый, плотный серый плащ с выпушенным мехом — не по размеру; под ним — обтянутая тонкая ткань, которая уже не грела, а скорее лишь напоминала о человеческом, а в правом кармане, на самом дне, во шве, пряталась её палочка. Она чувствовала её там, ощущала, как тайный пульс, который бился несмотря ни на что. Её вели между рядами Пожирателей. Джинни стояла у трона — глаза пустые, в пальцах цепочка, которую кто-то, по всей видимости, оставил на память. Поодаль — Тёмный лорд в маске из чёрного серебра, с вытянутыми узорами, похожими на трещины. Гермиона узнала его черты, и взгляд показался до боли знакомым. Волдеморт наблюдал с холодным вниманием — его тонкие пальцы лениво касались подлокотника, будто он слушал музыку, известную только ему. — Наконец-то, — произнёс он тихо, но так, что даже некоторые вздрогнули. — Внимание… этот день настал. Покажите мне, как работает этот шедевр. Он встал. Взмах руки — и Пожиратели расступились, открывая путь к механизму: металлический круг с прожилками рун, светящийся изнутри багровым светом, воздух вокруг вибрировал. — Для начала, — продолжил Волдеморт, — я хочу убедиться, что он послушен. Используем самую простую формулу — энергию жертвы. Он повернулся к Гермионе. — Привяжите её. Слова упали, как камень в воду, несколько масок дрогнули. Люциус напрягся, Гермиона подняла голову — взгляд ровный, холодный, будто она ожидала этого, будто была готова. — Драко, — произнёс Тёмный Лорд с мягкой интонацией, которая всегда предвещала жестокость, — ты ведь её хозяин. Сделай это сам. Тишина. Где-то в углу потрескивала свеча, Беллатриса довольно прыснула. Драко сделал шаг вперёд — медленно, будто воздух сгущался с каждым движением, он чувствовал, как все взгляды вонзаются в него, как иглы. — Милорд, — вмешался Люциус, голос спокойный, но острый, — позвольте, я… я сам. Волдеморт склонил голову. — Ты сомневаешься в сыне? — Нет, милорд, — Люциус чуть склонился. — Я лишь хочу ускорить процесс. Время, как известно, очень ценный ресурс. — Мне лестно, что ты ценишь моё время, Люциус, но я никуда не тороплюсь. На миг показалось, что Волдеморт усмехнулся. — Ну хорошо, сделайте это вместе — некий семейный обряд, — сказал он, заливаясь смехом. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Всё снова идёт не по плану. Её дыхание стало короче, Драко сделал шаг ближе — глаза на секунду встретились с её глазами, не было длинных речей, только предупреждение: — Не двигайся. Жди. Он взял ремень, холодная кожа липла к пальцам. Люциус держал второй конец, действуя ловко, уверенно,Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как металл механизма дышит рядом с кожей. Вокруг — ни звука, лишь дыхание сотен людей, притаившихся в ожидании. И вдруг — крик. Пронзительный, живой, отчаянный. — Нет! Пожалуйста, не надо! Стойте! — Джинни сорвалась с места, шагнула вперёд, будто могла заслонить Гермиону собой. Зал взорвался эхом. Волдеморт резко повернул голову, и его взгляд ударил в неё, как хлыст. — Отведите её в темницу, — тихо сказал он, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — И закройте ей рот так, чтобы она больше не смела произносить моё имя. Джинни дёрнулась, но двое Пожирателей уже схватили её под руки, она ещё успела повернуть голову — глаза нашли Гермиону. Там было одно короткое, отчаянное «держись». Гермиона ответила тем же. Она стояла прямо. Волдеморт повернулся обратно к ней, будто ничего не произошло. — Продолжайте. В этот момент где-то за пределами замка, сквозь ветер, донёсся далёкий гул. Через несколько циклов дыхания он стал ближе, а ещё через минуту первый взрыв прогремел где-то внизу, со стороны подземелий. Гул от него пришёл не сразу — он ворвался, как дыхание после долгого молчания, за ним последовал ещё один — ближе, громче, будто воздух содрогнулся, огни в зале мигнули. Кто-то из Пожирателей обернулся. Кто-то другой прошептал: — Что это было?.. — Что это?! — резко бросил Волдеморт, и звук его голоса перекрыл треск камней. — Снаружи… атака! — выкрикнул кто-то из охраны, но договорить не успел — очередная волна грохота заставила стены содрогнуться. С потолка посыпалась пыль, и заклинания, скрывавшие внешний периметр, начали искрить. Все достали палочки почти одновременно, тьма зала вспыхнула сотней зеленоватых искр, визг Беллатрисы смешался с командами: — На позиции! — Усилить щиты! — Быстрее! Драко тоже достал палочку, его движение было отточенным, без дрожи — будто он всю жизнь готовился к этому единственному моменту, но направил он её не на Гермиону. А прямо на Волдеморта. — Что ты делаешь, Драко? — его голос, прорезал шум как лезвие. Тьма вокруг замерла, даже пламя на свечах дрогнуло. — Ты осмелился поднять палочку на меня? — Нет, мой Лорд, — тихо ответил Драко. — Я поднимаю её за тех, кого ты убил. — Остолбеней! — Тёмного Лорда мгновенно откинуло. — Предатель! — прошипел он, весь зал вспыхнул зелёным. Волдеморт поднял руку — вспышка, удар. В этот момент Гермиона уже действовала, она резко выдохнула, выдернула руку из ремня — тот мгновенно распался, Люциус шагнул к ней, перехватил цепь, разрубил её заклинанием. Их движения были синхронны. — Сейчас! — крикнула она, и механизм вспыхнул — живой, пульсирующий организм. Магический круг ожил: по рунам побежали огненные линии, расплетаясь в спирали. Свет ударил вверх, превращаясь в сияющий купол, и всё пространство наполнилось звуком — низким, древним, будто сам замок проснулся от долгого сна. — Остановите её! — закричал Волдеморт, но было поздно. Гермиона подняла палочку. Движение короткое, точное — будто она чертила заклятие, выученное кровью, механизм послушно рванулся в ответ. Она выкрикнула заклинание, направляя поток в сторону Пожирателей. Огненный импульс отбросил их назад; пламя пронеслось по стенам, ударилось в потолок и разлетелось каскадом искр. Маски слетали с лиц, тела падали, воздух заполнился криками и жаром. Люциус стоял рядом, прикрывая её щитом, отражённые заклинания били в стены, но он не отступал. — Быстрее! — рявкнул он, защищая очередной удар. — Уводи энергию в них! Не давай ему времени! Драко шагнул вперёд, его палочка всё ещё была направлена на Волдеморта. — Это конец, — произнёс он. — Драко, какой же ты глупец, — прошипел Волдеморт. — Ты не понимаешь силы, которой противостоишь… Я всё ещё являюсь самым сильным и великим волшебником. Вы можете поджарить эту кучку недотёп, но меня вам не победить! К тому же на юге, севере и востоке у меня целые армии, и пока жив я — они будут на моей стороне. У них просто не будет выбора, как и не было никогда! Вы все лишь мои игрушки! Я вершу ваши судьбы! — закричал Лорд, и зелёная вспышка сорвалась с его пальцев. Гермиона, перехватив энергию механизма, направила её обратно, поток света, густого и живого, столкнулся с заклятием Волдеморта. Возник грохот — воздух свернулся, и от центра пошла волна, швырнувшая всех к стенам. Беллатриса завизжала, Люциус с трудом удержался на ногах, Гермиона стояла в ослепительном сиянии — волосы растрёпаны, глаза горят. — Теперь, Драко! — крикнула она. Он понял без слов. Сильнейший взмах палочки — и из-под пола вырвалось ослепительное пламя, огромный символ Ордена, феникс, вспыхнул под куполом, оглушая зал своим светом. Это был их сигнал — Орден уже был внутри. Снаружи послышались боевые крики, заклинания били в стены, двери взорвались, и поток света прорвался внутрь — знакомые лица, пылающие заклинания, дыхание свободы. Гермиона опустила руку, механизм в её руках дрожал, но слушался её, Люциус шагнул к ней, коснулся плеча и тихо сказал: — Не отпускай его. Ещё не время. Зал взорвался магией и криками — но это не было концом. Это был звон посреди битвы, предвестник чего-то ещё более опасного, механизм переломил соотношение сил, выровнял поле, подарил надежду — и добавил хаоса в головы тех, кто привык властвовать. Теперь в зале было не просто много света — там было движение. Волдеморт стоял на своём подиуме, как статуя, из которой вдруг потёк яд, его лицо оставалось ледяным, но глаза — бездонные — внезапно загорелись диким, животным пламенем, он искал что-то в толпе взглядом, икто-то резко ответил на его взгляд. Один из Пожирателей — высокий, в маске, которая ещё мгновение назад скрывала лицо, — сорвал её с себя и вынул из-под мантии сумку с рунами. Медленно раскрывающаяся, она хранила в себе свернувшееся, бьющееся, шипящее тело — Нагайна. Тёмная, блестящая змея, что так долго была его союзницей, теперь выглядывала наружу, её глаза сверкали, как угли. — Не это ли вы искали? — прозвучал насмешливый голос Блейза. Голос Лорда был пропитан ядом, его глаза вспыхнули ещё ярче. — Предатели! Предатели! — вырвалось из него с ужасом. — Я сдеру с вас кожу медленно и насажу ваши головы на пики, чтобы все видели, что будет с теми, кто предаёт меня! В этот миг один из Пожирателей вырвался вперёд, он подошёл вплотную к механизму, к тому центру, где стояла Гермиона, и диким движением отшвырнул её. Она подлетела, ударилась о пол, и воздух вокруг неё наполнился металлом, её прядь волос осыпалась снегом пыли, как серебро. Он приблизился, палочка была направлена на нее, губы шептали слово, что означает конец, в его взгляде было только желание уничтожить. В это мгновение ей показалось, что замедлилось всё — тепло, которое ещё недавно согревало её тело, контраст с холодом зала, её пальцы, цеплявшиеся за пол, искра в глазах, когда она смотрела в его лицо. — Ну привет, конфетка, — Гермиона мгновенно узнала голос Долохова, тот самый — хищный взгляд, запомнившийся ей в темнице: холодный, изучающий, без тени жалости. — Ну что, грязнокровка, — усмехнулся он, поднимая палочку. — На этот раз я закончу начатое. Он ударил её заклинанием, Гермиона отлетела ещё раз, на этот раз ударившись о железные опоры, воздух вырвало из лёгких, в ушах зазвенело, а в горле поднялся привкус меди. Она попыталась подняться, но Долохов уже шагнул ближе, целясь в сердце. — Авада… — Экспеллиармус! — голос Драко разорвал пространство. Заклинание сбило Долохова с ног, но тот поднялся мгновенно, извернувшись, будто сам демон в человеческой коже, они сошлись почти в упор, палочки вспыхнули — взрыв отбросил обоих, но Малфой поднялся первым. — Ты ничтожество, Малфой, — прорычал Долохов. — Ты так и не стал мужчиной. Ты остался мальчиком — папенькиным сынком. Я знал, чувствовал, что ты предатель. Теперь я могу убить тебя, имею полное право. — Ошибаешься, — холодно произнёс Драко. Он поднял палочку, его глаза были холоднее, чем у любого из Пожирателей. Заклинание сорвалось с губ, прежде чем он осознал, что делает: — Авада Кедавра! Зелёная вспышка ударила в грудь Долохова. Тот пошатнулся, будто хотел что-то сказать, но лишь выдохнул воздух и упал. Глухой звук тела о каменный пол утонул в рёве битвы. Гермиона замерла на несколько секунд, она просто смотрела — на него, на его руки, на то, как он стоял, не дыша, над телом человека, который был её кошмаром. Мир будто стих. Всё остальное — дым, крики, магия — отступило. Её мысли были резкими, обрывистыми, но каждая — как осколок истины. Он убил его. Он убил того, кто пытал меня в темнице. Он не должен был… но сделал это ради меня. Гермиона чувствовала, как сжимается грудь — в ней боролись ужас и облегчение. Она помнила запах сырости, жгучую боль от проклятий, голос Долохова, смеющийся в темноте. Теперь он молчал, потому что Драко сделал то, чего никогда не делал раньше. Драко стоял, глядя на своё творение, будто не верил, что это сделал он, в пальцах дрожала палочка, а по лицу прошла лёгкая тень страха. Он медленно повернулся к Гермионе — их взгляды встретились. Она хотела что-то сказать, но не смогла — слова не имели смысла в мире, где все убивают каждую секунду, в мире, где они просто хотят жить. Он шагнул к ней. — Ты жива? — тихо спросил он, и его голос прозвучал мягко. — Да… — прошептала она едва слышно. Он не ответил — просто посмотрел на неё долго и отвернулся, снова подняв палочку. Снаружи грохотали новые взрывы — это были подоспевшие остальные члены Ордена. Бой продолжался: палочки горели вспышками, крики Пожирателей рвались сквозь дым и искры магии, и каждый удар, каждая вспышка света — как стук сердца, не дающий забыть, что война продолжается. Драко стоял, тяжело дыша, его рука всё ещё дрожала. Сердце Гермионы колотилось так же быстро, когда она понимала, что всё, что происходило вокруг, — лишь фон, и что в один миг всё может измениться. Внизу, в глубинах замка, ещё один бой только начинался. Там, где когда-то были коридоры Слизерина и подземелья, теперь тянулась тьма разрушенного Хогвартса.И среди этой тьмы шёл Блейз Забини, он точно знал, зачем он здесь, он точно знал, за чем идёт. Он слышал отголоски верхнего зала — крики, удары, магию, которая прорезала воздух, но его цель была одна — спасти Джинни. Подземелье встречало его обломками, пылью и тишиной, которую пронзал лишь звук его шагов. Каждый шорох отдавался эхом, каждый обвалившийся камень был предупреждением. Когда он подошёл к знакомой двери, за которой слышались хрип и женский крик, Блейз замер, вэтот момент он понял — это его личная война. Пламя факела бросало тени на стену, и через щель он увидел двух Пожирателей и Джинни, которую они пытали. — Так-то лучше, рыжая сучка, — сказал один. Он держал её, а второй бросал разные уничтожающие заклинания — ожогов, режущие… но не на лицо. Лицо у неё должно было оставаться целым — это приказ Лорда. Блейз не медлил ни секунды. Как только он вошёл в узкий коридор, первый Пожиратель повернулся к нему — палочка поднята, глаза вспыхнули удивлением и страхом… и тут же исчезли. — Ступефай! — бросил Блейз. Заклинание попало точно, ударило его в грудь — и тот рухнул, словно тряпичная кукла. Второй, тот, что пытал Джинни, не успел даже крикнуть. Блейз метнулся вперёд, мгновенно отражая его заклинания и одновременно наступая: — Авада Кедавра! Схватка длилась считанные секунды, но для Джинни, висящей в цепях, это было вечностью. Она видела, как тьма пыталась подавить свет, как два силуэта боролись — и вдруг один из них рухнул. Блейз подошёл к ней, его дыхание было ровным, хотя руки дрожали от напряжения. Он опустил палочку и тут же наклонился, чтобы снять с неё цепи. — Джинни… ты в порядке? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боясь, что шум подземелья может разрушить этот момент. Она взглянула на него глазами, полными слёз, и кивнула. — Блейз… они… они хотели… — голос срывался, но она всё же собралась. — Спасибо тебе… я не верю, что это правда… Он осторожно поднял её на руки, её голова легла ему на плечо, сердце Джинни билось так сильно, что казалось — вот-вот вырвется из груди. Она чувствовала, что её жизнь наконец-то спасена и находится в надёжных руках. — Я не позволю им причинить тебе боль. Больше никогда. Никто не тронет тебя, даже не прикоснётся, — сказал Блейз, сжимая её чуть крепче, как будто это движение могло защитить её от всего мира. За их спинами тихо, но угрожающе треснул камень — ещё опасность, но пока они держались друг за друга, казалось, что мир на мгновение замер, а хаос перестал существовать. — Мы выберемся отсюда, — продолжал он шепча, будто слова могли удержать от тьмы. — Да… вместе, — Джинни с трудом улыбнулась, а её руки крепко обвили его шею. В этом кратком миге — среди руин и крови, среди грохота битвы наверху и в подземельях — они нашли что-то большее, чем спасение. Мгновение, где доверие и сила соединялись, и ничто — ни страх, ни смерть — не могло это разрушить. Блейз осторожно поднял её на руки, её голова легла ему на плечо, он сжал её чуть крепче, словно одно движение могло защитить её от всего мира. — Я отведу тебя в безопасное место, — начал он тихо, чтобы не разрушить мгновение тишины вокруг. Но Джинни встряхнула головой, её глаза вспыхнули решимостью. — Нет. Я больше не уйду. Никуда. От тебя — никогда. Он замер, немного поражённый её словами, она смотрела прямо в его глаза — и в этом взгляде было всё, что она пережила: страх, боль, доверие, но больше всего — абсолютная любовь. Блейз слегка улыбнулся, сжал её руку в своей — и на мгновение мир вокруг них, со всей магией и хаосом, исчез. — Тогда… будем вместе до конца, — сказал он. И их взгляды встретились — обещание без слов растворилось в воздухе.

***

Большой зал сотрясался от хаоса. Пожиратели, которые ещё недавно казались непоколебимыми, теряли строй — их заклинания рикошетили от стен и перекрывались вспышками энергии, направленной механизмом Гермионы. На подиуме Тёмный Лорд метался, его глаза вспыхивали яростью — он искал укрытие, но теперь путь был закрыт: Гарри стоял прямо перед ним. Гарри стоял в центре зала, держа в руках Нагайну. Змея шипела, извивалась, её глаза сверкали магией, которую она несла прямо из сердца Тёмного Лорда. Момент был не просто убийством змеи — это был обряд разрушения крестража, который хранил последнюю частицу самой души Волдеморта. Он глубоко вдохнул — в груди всё горело: страх, решимость, память обо всех, кто пострадал, вэтот миг казалось, что зал замер, воздух стал плотным и звенящим, как натянутая струна. Гарри поднял Гриффиндорский меч над змеёй. Лезвие сияло в свете, отражая её глаза и всё зло, которое она несла, он почувствовал холодное прикосновение души в её теле — осколок, который тянулся к Тёмному Лорду словно нитями. — Это для всех нас… — шептал Гарри сам себе, пальцы сжимали рукоять меча, дрожь пробегала по всему телу. Он опустил лезвие, когда оно вошло в сердце змеи, воздух вокруг сжался, звуки исчезли, а мир словно затрепетал. Нагайна издала пронзительный крик, который был одновременно животным и чужим, будто сама душа, спрятанная в ней, сопротивлялась. И тогда произошло главное, в сердце Тёмного Лорда дрогнула тёмная энергия. Осколок души взорвался внутри, разлетелся искрами, его глаза расширились, лицо исказилось болью, а магия вокруг него начала колебаться, теряя силу. Он ослаб, но не пал — душа внутри него страдала, кричала, и это ощущалось всем телом, даже Гарри, стоя рядом, чувствовал, как этот крик цепляется за жизнь. Он сделал шаг назад, осознавая тяжесть момента, всё внутри кричало: нельзя использовать жестокость, нельзя идти против себя… но всё было на грани. Палочка в руке тянула его к действию. — Слабак! — провоцировал Лорд, его голос резал уши. — Ты боишься убить меня? Кишка тонка, Поттер! Гарри сжал зубы, он ощущал холод внутри себя — холод, который шёл из осознания того, что если он не сделает это сейчас, никто не выживет. Гермиона, стоявшая рядом, посмотрела ему прямо в глаза. — Гарри! Это необходимо ради всех нас, ты должен это сделать. Её голос был тихим, но твёрдым — в нём не было страха, было только понимание и сила, Гарри вдохнул, пальцы сжали рукоять, и палочка дрогнула, но направилась точно на Тёмного Лорда. Секунда растянулась, внутри Гарри бурлили сомнения, принципы и долг, но сила, которую он чувствовал ради всех тех, кого любил, ради будущего, была сильнее, но всё же что-то его останавливало — он чувствовал, как ломается, как это заклинание разрушит его. Тёмный Лорд стоял в центре зала, глаза его горели бешеной яростью, но что-то внутри дрожало и уже было сломано — у него больше не было души. Когда девушка в маске замешкалась, он закричал пронзительно и раздирающе: — Где другой артефакт, что ты приносила?! Взорви здесь всё! Девушка медленно сняла маску — и мир Гарри сжался. Это была Пэнси. Он не знал её, но Гарри мгновенно понял: это она. Его сердце ухнуло в грудь, дыхание застыло. Она была той, кто любил его, той, кто всегда была рядом, несмотря на риск, а теперь стояла перед Волдемортом — спокойная, собранная, словно вершила судьбу мира и знала это. — Что же ты медлишь? — рыкнул Лорд, сжимая палочку. — Я просто жду… — произнесла Пэнси, голос её был холоден, точен, без страха. — То вино вчера за ужином… оно пришлось вам по вкусу? Лорд нахмурился, разгорячённый яростью. — Что ты несёшь, где артефакт?! — Его будто ударили в грудь ногой, кашель — сначала лёгкий, раздражающий, потом резкий, жгучий. Кровь забурлила в горле, стекала по подбородку, мозг пронзило от внезапного ужаса. Пэнси шагнула ближе, каждый её шаг был как удар молота по льду. — Я не люблю, когда кто-то мешает моим планам, а ты помешал мне стать женой самого могущественного волшебника в мире. Гарри застыл, его сердце билось дико, пальцы сжимали палочку до боли, слёзы подступали — он ощущал, как каждый вдох Лорда разрывал ему грудь, его магия дрожала вместе с телом. — Что ты со мной сделала?! — рыкнул Лорд. Кашель его стал невыносимым, каждое слово давалось через мучение. — Ох… это яд «Долгое прощание». — Голос Пэнси был ровен, холоден, даже немного удовлетворённо-игривый. — В Корее изучают много интересного помимо взрывающихся устройств, на которых ты так помешан, злобный ты ублюдок. Особенно яды. Этот уникален — правильно рассчитанная дозировка, точный состав… срабатывает до секунды. Взгляд Лорда стал пустым на мгновение, но тут же вспыхнула ярость, он пытался взорвать магию, направить заклинания, схватиться за палочку, но его тело уже не слушалось, кашель становился диким, почти животным, глаза расширялись, кожа побледнела. Гарри видел всё — каждое движение, каждое усилие Лорда, каждый вдох, пытку, каждое шипение, признание собственной уязвимости. — И всё-таки ты слабак! — услышал он резкий, пронзительный крик Лорда. — Ты даже убить меня не смог! Ха! За тебя это сделала девчонка! Гарри сжал зубы, но глаза Пэнси встретились с его глазами, в них была сила, решимость, уверенность. — Гарри, — тихо сказала она, — не надо его слушать, он лишь утешает себя перед смертью. Он же любит растягивать удовольствие… а я вот растянула его мучения. Слёзы катились по щекам Гарри, он не мог поверить, что это конец. Неужели они победили? Руки дрожали, сердце билось как бешеное, он чувствовал каждый удар сердца Лорда, каждый мучительный вдох, каждый кашель. Всё вокруг — стук, дыхание, магия — билось в ритме смерти. Лорд задыхался. Его глаза искали кого-то, что-то — надежду на спасение, но её не было. — Зачем ты это сделала? — голос почти срывался, боль и ярость смешались в жуткой симфонии. — Я лишь заставила тебя почувствовать, что значит быть смертным. Что значит терять контроль, что значит чувствовать, что каждая секунда — твоя последняя, — голос Пэнси звучал мягко, но каждый звук резал острее заклинания. И вот — медленно, мучительно — тело Лорда сползало, глаза теряли ярость, пальцы ослабевали, магия, что долго держала его силу, трещала и рушилась. Кристаллизованная тьма рассыпалась… Гарри не отводил взгляда, вместе с этим пришло понимание: величайший страх мира ослаб — он смертен, он уязвим, он падёт… Тело Лорда наконец рухнуло на пол. Зал наполнился тишиной, которая давила на уши, на дыхание, на сердце. Гарри стоял неподвижно, палочка в руках всё ещё дрожала. В этом мгновении казалось, что мир замер, чтобы дать выдохнуть тем, кто ещё был жив, и дать осознать цену, которую они все заплатили за этот момент. Гарри шагнул к Пэнси, он видел её глаза — такие живые, спокойные и при этом полные силы, он почти не верил. — Я думал… ты умерла! — выдохнул он, слова вырывались из груди вместе с дрожью и слезами. — Как ты… как ты это сделала? Как ты придумала с ядом? Это гениально, ты знаешь? Но ты не должна была… это должен был сделать я… Пэнси посмотрела на него невинно, без страха, просто с теплотой, которая разрывала его сердце. — Я полюбила тебя за твои принципы, за то, какой ты. Я не хотела, чтобы ты менялся, чтобы нарушал их, япообещала себе, что не дам этому случиться… Её голос был тихим, уверенным, и Гарри почувствовал, как вся усталость, страх и напряжение последних дней растворяются в этом мгновении. Он не выдержал — обнял её, почувствовал тепло её тела, лёгкость и силу одновременно. И когда он коснулся её губ своими, мир вокруг словно исчез. Поцелуй был долгим, жадным и нежным одновременно — смесью облегчения, страсти и глубокой любви. Гарри ощущал каждый вздох, каждое прикосновение, казалось, что они целовались не просто так, а чтобы восстановить всё, что разрушила война. Они целовались так, будто расстояния и не было, будто с каждым движением они стирали границы прошлого, открывая себе путь в настоящее. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я стала твоей женой? — тихо спросила Пэнси с лёгкой улыбкой, словно проверяя, что мир всё ещё существует. — Да… конечно, — сказал Гарри, сжимая её руку, и в его голосе была абсолютная уверенность. Он провёл рукой по её щеке, и они снова слились в поцелуе — более мягком, чем прежде, но не менее глубоком, поцелуе, который говорил: «Мы выжили. Мы вместе. И больше никогда друг друга не отпустим».

***

Коридоры Хогвартса ещё полыхали, эхо боя, гул взрывов, запах палёной ткани, крики раненых… Драко резко выдохнул, стряхнул с плеча пыль, поднял палочку. Перед ним, с разбитым носом и кровью на висках, рухнул Пожиратель, заклинание сработало идеально, и на мгновение в ушах зазвенела тишина. Но ненадолго… Шаги — чёткие, слишком уверенные для одного из уставших бойцов. — Наконец-то, — раздалось за спиной. Драко обернулся и увидел его. Уизли. Рыжие волосы сбились на лоб, глаза горели ненормальным светом, губы растянулись в почти хищной усмешке, Рон держал палочку так, словно уже заранее видел, как она пронзает грудь противника. — Я столько времени этого ждал, Малфой, — голос его был сиплым, но в нём звучала мерзкая сладость. — Последний, кто стоял у меня на пути… сейчас умрёт. — Ну надо же, — Драко чуть склонил голову, пальцы крепче сжали палочку. — Крыса наконец вылезла из норы. — Крыса? — Рон усмехнулся. — А может, гений? Ты ведь знал, кто я всё это время. Знал… Мне только не понятно, почему не сказал. Ни ты, ни твой папаша. — Ошибаешься, — голос Малфоя был ровным, но глаза метнули искру. — Мне стерли память. И знаешь что? Судя по всему, и твой кусок истории тоже, я и не помнил, что именно ты был гнидой, сдавшей своих же… Но сейчас уже догадаться несложно. Рон прищурился, в глазах его мелькнула ярость. — Тебе стерли память? А я хотел стереть её Гермионе. Всю её привязанность, всё, что у неё было с тобой, чтобы не осталось даже тени воспоминаний, чтобы она была чистой страницей. Моей страницей… Эти слова ударили сильнее любого заклятия. В груди Драко будто что-то оборвалось. — Ты трус, — прошипел он. — Всегда был и остался трусом, предавшим своих же друзей. — А ты не предал Тёмного Лорда? Ты ведь ему служил! Ты не трус? — Это абсолютно разные вещи, придурок. У тебя в голове весы морали и справедливости сломались? — Заткнись, Малфой! Рон резко вскинул палочку, его движения были быстры, но дрожь пальцев выдавала, что внутри его разъедает ненависть. Он почти выкрикнул заклинание — и в этот момент: — Экспеллиармус! Палочка Рона вылетела из рук и со звоном ударилась о стену. Из бокового прохода шагнул Гарри. Пыль, осевшая на его волосы, делала их серыми, лицо — усталым, но глаза… глаза были ясные и полные решимости. — Хватит, Рон, — его голос звучал твёрдо, с металлической нотой. — Я услышал достаточно. — Гарри! — Рон обернулся, лицо перекосилось. — Ты… ты не понимаешь! Он не достоин жить! Я делал это для нас! Для тебя! — Для меня? — Поттер шагнул ближе, и каждое его слово било по Рону, как удар. — Ты предал всех. Предал Орден. Предал Гермиону. Для меня? — Ступефай! Красный луч сбил Рона с ног, он рухнул на каменные плиты, и эхо удара разнеслось по пустому коридору. Тишина. Только их дыхание. Драко смотрел на Поттера, не опуская палочку, внутри было смешение — злость, облегчение, неловкая благодарность. — Ты вовремя, наконец, — сказал он почти сквозь зубы. Гарри перевёл на него взгляд, между ними повисла тягучая пауза, в глазах мелькнула усталость… и облегчение. Кажется, скоро всё закончится. — Иди. С ним я сам разберусь. Драко хмыкнул, но не спорил. Позже, когда Рона связали и потащили в подземелья, в его глазах ещё горела ярость — даже бессильная, даже скованная, но горела. Он шипел проклятья, но никто его не слушал. А наверху продолжалась зачистка. Невилл с командой студентов держал оборону у западного крыла, Кингсли отдавал приказы, а Джордж бился так, будто каждое заклятие было местью за Фреда, его лицо было жёстким, сжатым, но в каждом движении — боль и решимость, он сражался за брата, за себя, за них двоих… за всех, кто пал жертвой этой кровавой своры. И вот, когда последние Пожиратели были обезоружены, когда их согнали в Большой зал, заковали магическими цепями и посадили на холодный пол, впервые за очень долгое время стало ясно — пришёл конец войне. Судебная система скоро возродится. И каждый предатель получит своё. … Хогвартс постепенно оживал. Коридоры, ещё вчера залитые гарью и кровью, теперь наполнялись шёпотом, звоном заклинаний исцеления, шагами вернувшихся преподавателей. Минерва Макгонагалл — бледная, но несломленная — стояла во главе новой организации порядка. Вместе с ней — Гарри, фактический лидер Ордена, и Невилл, к которому студенты тянулись словно к новому символу. Постепенно выстраивались очереди из тех, кого нужно было допросить, рассадить, проверить. Судебная система уже в ускоренном ритме начинала возрождаться, но уже было ясно — мир будет другим. Пожиратели сидели в глубине подземелий под охраной, и там же, в отдельной камере, был Рон. Гарри вошёл. Дверь за ним захлопнулась, и он остался один на один с человеком, которого ещё недавно называл братом. Рон сидел, опустив голову, но, услышав шаги, поднял глаза — взгляд был тяжёлый, усталый и вместе с тем странно уверенный. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Странно, что Гермиона и Джинни не заходят… Голос звучал спокойно, почти по-дружески, и от этого Гарри передёрнуло. — Мне нужно услышать от тебя правду, — Гарри говорил глухо, но каждое слово било, как плеть. — Почему? Почему ты предал? Это ты? Ты убил Дамблдора?.. Рон усмехнулся, уголки губ дрогнули. — А зачем тебе это? Чтобы убедиться, что я чудовище? Ты и так это знаешь. — Говори! — рявкнул Гарри, шагнув ближе. — Или я вытащу ответы из тебя силой. Чёрт возьми, Рон, что с тобой? Разве столько лет нашей дружбы не заслуживают хоть капли откровенности? И тут Рон сорвался — словно держал всё это в себе годами, и теперь рвалось наружу. — Я боялся! — выкрикнул он. — Всегда! С самого начала! Ты думаешь, легко было жить рядом с тобой? Ты — герой, избранный, весь светился перед девчонками, парни завидовали тебе… Все смотрели на тебя! А я? Я всегда был тенью! Всегда вторым! А тут ещё этот клоун Драко — он не заслуживает Гермионы, он должен был умереть! Он рванулся вперёд, цепи звякнули, глаза его горели безумным блеском. — Ты знаешь, каково это — каждый день чувствовать себя лишним? Даже когда мы смеялись, даже когда ты называл меня другом… я завидовал, я ненавидел, потому что ты был всем, а я — ничем! Ты спросил, каково мне было, когда умер отец? Когда мать каждую ночь заново умирала от горя? А всё ради чего? Ради тебя?! Да с чего ты взял, что ты этого стоишь?! Кто ты такой?! Что в тебе такого особенного, чтобы умирать за тебя?! Мой брат умер за тебя! Мой бедный, невинный Фред! Ты оценил это? Ох да, ты будешь помнить его всю жизнь… но вот только его это не вернёт! Я не герой, нет… Мне это всегда внушали. Ты же и внушал. Ведь герой у нас был только один. И это, увы, не я… Гарри молчал, дыхание сбивалось, в груди клокотала ярость. — И когда пришло время выбирать… — Рон сглотнул, — я понял: мы не победим. Мы — дети против армии, против него… Я не хотел умирать, Гарри. Я трус. Но я хотел жить. — Жить? — прошипел Гарри. — Ты убил Дамблдора ради этого? — Да! — выкрикнул Рон, и его лицо перекосилось. — Тёмный Лорд дал мне этот приказ — чтобы я доказал ему свою преданность. Я думал, все подумают на Драко — и всё получилось… почти получилось, но Гермиона вновь ему поверила. Глупая девчонка. Всё могло быть идеально… Да, это я его отравил! Потому что он был твоим щитом, с ним ты всегда был сильнее, без него ты бы сломался быстрее. Тогда я понял — это конец. Я сделал выбор, и он был правильный, потому что вы бы всё равно не победили… тогда. Гарри схватил его за ворот, резко подтянув к себе, их лица разделяли считанные дюймы. — Мы победили, — прошипел он. — Без тебя. Посмотри вокруг — мы строим новый мир. Рон хрипло засмеялся, смех был пустой, надломленный. — Победили? Посмотри вокруг! Сколько мёртвых? Сколько сгорело? Да, вы выиграли… но какой ценой? Я хотя бы был честен перед собой... Я никогда не был героем — и не собирался им быть. А вы? Я видел Джорджа — он раскидывал десятки непростительных. И Невилл. И чёртов Забини. Ну и, конечно же, Малфой… Убивали все. Это действительно конец, Гарри, твоя идеология не работает. Невинных больше нет. Мы все в крови — в чужой крови. Гарри смотрел на него, и в глазах стояла боль, смешанная с ненавистью. Он видел не друга, а чужого человека, которого не мог простить. — Ты был моим братом, — тихо сказал он. — Теперь ты для меня никто. Гарри резко отпустил его. Рон тяжело осел на лавку, на мгновение в его глазах мелькнуло не бешенство, не злость, а то самое, что двигало им все эти годы — страх. — Что со мной будет? — спросил он хрипло. Голос его дрогнул, словно это был не бывший друг, а мальчишка, загнанный в угол. Гарри замер у двери, повернулся медленно, взгляд его был холодным, тяжёлым. — Это будет решать суд. Он не добавил ни слова, просто вышел. И глухой звук захлопнувшейся двери будто поставил точку. Точку в их дружбе. Рон остался один, впервые за всё время, когда пульс адреналина стих, он почувствовал не гордость за свои решения и не оправдание — а пустоту, и липкий, давящий ужас. Он остался сидеть в полумраке, цепи звякнули, итолько его дыхание — тяжёлое, прерывистое — заполнило пустоту.

***

Мир словно выдохнул. Когда имя Тёмного Лорда стало лишь шёпотом в прошлом, всё вокруг начало медленно оживать. Маги возвращались из убежищ, осторожно открывали двери давно заколоченных домов, проверяли, уцелели ли их лавки, и снова зажигали огни на вывесках. В Косом переулке одно за другим стали распахиваться окна. «Флориш и Блоттс» первым вернул книги на полки, за ним — «Сладкое королевство», от запаха которого снова кружилась голова, будто и не было долгих месяцев тьмы.Дети, которые столько времени скрывались или воевали плечом к плечу со взрослыми, теперь осторожно ступали по лестницам Хогвартса, замок принял их с таким же достоинством, как всегда, коридоры снова зашумели голосами, в Большом зале вновь засияли свечи. На дворе уже был декабрь, снег ложился мягким покрывалом на башни замка, тихо оседал на плечи и шапки возвращающихся учеников. К двадцатым числам месяца всё вокруг стало напоминать о празднике: в окна ставили маленькие ёлочки, на дверях домов появлялись венки из еловых веток, а в витринах лавок отражался золотой свет. Минерва Макгонагалл — немного уставшая, но радостная и твёрдая, как всегда — однажды встала перед членами Ордена, в её голосе прозвучала мягкая, но одновременно сильная гордость. — Мы выстояли. Мы потеряли слишком много, но мы живые и должны праздновать. Я хочу, чтобы Новый год мы встретили здесь, в Хогвартсе. Все: Орден, ученики, учителя. Пусть замок снова станет домом, где слышен смех, а не только вой войны… Однако радость возвращения не могла затмить долгожданное, но тяжёлое — правосудие должно было восторжествовать. Министерство магии, словно восставшее из пепла, сразу взялось за работу, авроры снова заняли свои места, комиссии заработали с удвоенной силой, и первые процессы начались уже к концу декабря. Суд над Роном Уизли состоялся 22 декабря. Зал был полон, на скамье свидетелей присутствовали многие, кто знал его раньше: Гарри, Гермиона, даже Джинни сидела бледная, но с гордо поднятой головой. Свидетельствовать против брата — сложно, но у неё не было сомнений: он заслужил всё, что с ним произошло. Рон выглядел исхудавшим, но всё ещё упрямым, он пытался оправдываться, обвинять других, говорить о том, что «у него не было выбора». Когда слово дали Гарри, зал затих, он говорил твёрдо, без эмоций, но боль в его голосе чувствовалась очень остро: — Мы сражались за одно и то же будущее, но он выбрал иной путь. Он не просто ошибся — он предал. Предал всех нас. Гермиона, дав показания, не смогла удержать дрожь в голосе, но каждое её слово было чётким. Она рассказала всё — от первых подозрений до самого конца. Вердикт прозвучал холодно и тяжело: — Тридцать лет заключения в Азкабане. Рон побледнел, губы его задрожали, и в последний момент он выкрикнул: — Это не конец! Я вернусь! — но его голос затонул в шуме зала. Зал заседаний был погружён в гнетущую тишину, когда председатель озвучил приговор. Авроры подошли, чтобы заковать его в цепи, он поднял глаза — и взгляд случайно встретился с матерью. Молли Уизли стояла в первом ряду, руки сжаты у груди, казалось бы, её лицо должно было излучать тревогу, страх, может — слёзы, но Рон увидел другое. В её глазах не было жалости, не было мольбы или страха, там была странная… удовлетворённость, как будто наказание, которое постигло сына, соответствовало её внутреннему ощущению справедливости. — Мама… — прошептал он, но голос едва слышался. Авроры крепко взяли его за руки и повели к выходу, он делал медленные шаги, будто тяжесть приговора лежала не только на цепях, но и в каждом мышечном волокне. По пути взгляд снова ловил её, она стояла неподвижно, глаза — холодные. Сердце Рона сжалось, словно он впервые понял: никакой жалости больше нет. Он вышел из зала, а её глаза остались в памяти — как призрак, который не отпустит его ближайшие лет тридцать. 28 декабря, утром. Зал заседаний Министерства магии был полон. Высокие окна затянуты морозным инеем, но внутри стояла гнетущая жара — сотни глаз впивались в троих мужчин на скамье подсудимых. Люциус Малфой сидел прямо, как будто этот суд — не приговор, а очередной бал, на котором он должен выдержать взгляд толпы, его трость забрали при входе, но невидимый груз власти всё ещё ощущался в его осанке. Рядом с ним сидел Драко, бледный до болезненности, держал подбородок высоко, но в глубине серых глаз пряталось что-то сломанное… Он весь был сломлен, он не знал, кем был до и кем является сейчас, думал, что не знает. Чуть в стороне Блэйз Забини сидел так, будто был зрителем, а не обвиняемым: руки сцеплены, взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх голов публики. На возвышении — комиссия из пяти магов: в центре строгий мужчина в зелёной мантии, рядом Бруствер Кингсли, ставший министром, и ещё трое старейшин. — Заседание открыто, — гулко произнёс председатель. — Перед нами Люциус Малфой, Драко Малфой и Блэйз Забини. Им вменяется участие в рядах Пожирателей Смерти, соучастие в преступлениях против магов и магглов. В зале прокатился ропот. Первым вызвали свидетеля — аврора, он говорил о том, что Люциуса видели на нескольких вылазках, его имя звучало при захвате многихволшебников. Потом перешли к Драко — его подозревали в разработке артефактов для Тёмного Лорда. О Блэйзе говорили меньше: его фигура была в тени, но имя всё же связывали с налётами. Люциус слушал, не меняя выражения лица, Драко сжал руки так, что побелели костяшки, Блэйз не шевелился. — У подсудимых будет возможность оправдаться, — произнёс председатель. Люциус поднялся первым: — Я действовал в интересах моей семьи. Моё имя, мой род обязывали, но это не оправдание. Я признаю: я был слаб, я искал защиту не там, где следовало. — Его голос дрогнул на секунду, но взгляд оставался холодным. Драко поднялся вторым, ему понадобилось несколько секунд, чтобы заговорить: — Я… я был ребёнком, когда всё началось. Решение стать Пожирателем не было моим — оно было решением моего отца, семьи. Но потом… потом я понял, что можно сделать шаг в сторону, и сделал. В самый важный момент я выбрал сторону добра, как и отец. — Он поднял взгляд на толпу. — Если бы у меня был шанс, я снова сделал бы то же самое. В зале воцарилась тишина. Блэйз поднялся последним: — Меня знают как молчаливого, — Драко рядом усмехнулся. — И сейчас я не хочу говорить много. Я помог Ордену, мы все помогли. Я спас тех, кого мог, но я не прошу прощения, потому что простить меня могут только те, кто погиб, а вступил в ряды Пожирателей я ради девушки, которую люблю… — он сел, не дождавшись приглашения. Снова тишина. — Вызвать свидетеля — Гермиону Грейнджер, — прозвучал голос. Гермиона шагнула вперёд, в зале зашумели: её знали, её уважали. Она остановилась, посмотрела на подсудимых, её голос был твёрд: — Мисс Грейнджер, вы работали в Италии вместе с Малфоем младшим над механизмом массового разрушения… Вы жили под одной крышей. Применял ли он к вам физическую силу? — Нет. — Он жаждал скорее закончить с механизмом, чтобы убить людей? — Нет. — Он насиловал вас? — Нет… — у Гермионы загорели щеки, и она не выдержала. — Чего вы от нас хотите? Да, они были Пожирателями, но они помогали Ордену. Без них мы потеряли бы всё. Я видела это своими глазами и готова отвечать за каждое своё слово. А где были вы? От вас нет толку! — Мисс Грейнджер! — выкрикнул председатель. — Прекратите. А если бы они снова захотели встать против мирных жителей, что тогда? — Они могли это сделать десятки раз, — холодно ответила она, — но не сделали… Драко закрыл глаза на секунду, будто от этих слов стало тяжело дышать, Люциус чуть заметно склонил голову,Блэйз опустил взгляд, и впервые за весь процесс его пальцы дрогнули. Комиссия совещалась долго, в зале стоял нервный гул: люди переговаривались, спорили, но когда председатель поднялся, тишина обрушилась, как камень: — Суд постановил: Люциуса Малфоя — приговорить к пяти годам в Азкабане с правом проститься с семьёй. У вас будет три дня, мистер Малфой. — Люциус благородно улыбнулся. — Драко Малфоя младшего — оправдать, снять все обвинения. Блэйза Забини — оправдать, снять все обвинения. Зал загудел: кто-то возмущённо вскрикнул, кто-то облегчённо выдохнул. Люциус медленно выпрямился, его лицо оставалось каменным, но глаза блеснули влагой… Лучшего расклада он и представить не мог. Драко едва заметно улыбнулся: устало, неуверенно, будто не верил в происходящее. Блэйз закрыл глаза и выдохнул почти беззвучно, произнеся имя, которое никто не расслышал. С каждым днём атмосфера становилась светлее, будто сама магия мира наконец-то вздохнула свободно. Там, где ещё недавно улицы Лондона тонули в тишине и страхе, теперь звучал смех, детские голоса. Маги выходили из своих домов, не озираясь, а улыбаясь встречным. В Хогсмиде продолжили чинить витрины, возвращать вывески. В Трёх метлах снова звенели бокалы. Хогвартс тоже оживал. Замок, привыкший к крикам и пыткам, снова слышал смех учеников. В коридорах пахло смолистой хвоей, домовые эльфы нарядили ёлки, развесили живые гирлянды, которые переливались мягким светом и тихо напевали рождественские песни, даже портреты словно посветлели. Полная Дама хохотала, распевая с группой студентов, а призраки впервые за много лет не выглядели такими мрачными. В Большом зале снова зажглись свечи, парящие под зачарованным потолком, и праздничные огни, переливающиеся золотом и рубином. Столы ломились от угощений — не скудных, добытых с трудом, а настоящих праздничных: пироги, индейка, сливочный пудинг, огневиски для взрослых (и для тех, кто заслужил). Минерва Макгонагалл стояла у входа в зал, наблюдая, как ученики и взрослые члены Ордена, учителя, семьи собираются вместе, она впервые позволила себе улыбку — тихую, едва заметную. Её глаза блеснули, когда Гарри и Пэнси вместе зажгли одну из гирлянд, а Эни, неуверенно подойдя к столу, впервые смело рассмеялась. — Теперь у нас снова есть будущее, — сказала Минерва негромко, но в полной тишине её слова прозвучали так, будто их услышал весь замок. Все поверили: война действительно позади. Днём позже Гермиона вошла в стеклянную арку зимнего сада, воздух внутри был наполнен ароматом свежести и цветущих растений, лёгкий пар поднимался над зачарованным фонтаном. Люциус Малфой ждал её у мраморной скамьи, его осанка была безупречна, но в лице чувствовалась усталость последних недель. — Мисс Грейнджер, благодарю, что пришли, — он чуть наклонил голову. — Как вы знаете, совсем скоро меня ожидает увлекательное путешествие в Азкабан. Она молча села напротив, скрестив руки на коленях. — Мисс Грейнджер, теперь вы понимаете, для чего это было сделано, — сказал он, и в голосе не было вызова, только сухая констатация. Гермиона посмотрела прямо ему в глаза: — Вы хотите этим оправдать себя? — Нет, — покачал он головой. — Я не хочу оправдываться, но Драко жив, и войны больше нет. Иногда, мисс Грейнджер, приходится быть умнее и быстрее на пять ходов, не ради себя, а ради своего наследия. Она стиснула пальцы: — Значит, он никогда не вспомнит? Ни зеркало памяти, ни артефакты, ни… ничего не поможет? — Нет, — твёрдо ответил Люциус. — Он не вспомнит ни то, что было между вами, ни то, чем вы были для него когда-то. Но… — он задержал взгляд, чуть смягчившись. — Он способен создать новое, это важнее, чем возвращать старое. Он наверняка спросит вас, кто с ним так поступил. Что планируете ответить? — Вам это так важно? Боитесь, что он возненавидит вас? — О, нет, он уже меня ненавидит… Своим поступком вы разве что причините ему очередную порцию боли. — Я не собиралась ему рассказывать, если бы хотела — уже бы сделала это… — Вы уникально умная девушка, мисс Грейнджер. Жаль, что я не разглядел в вас этого раньше, но боюсь, это мало что поменяло бы. Сердце Гермионы болезненно сжалось, она медленно поднялась, собираясь уйти, и в её глазах блеснула тоска. — Подождите, — Люциус протянул ей небольшой свёрток, перевязанный серебристой лентой. — Это от Нарциссы. Она сказала, что Новый год — время, когда нужно помнить о простых вещах. Гермиона осторожно развернула подарок, внутри лежал маленький гребень для волос из белого жемчуга, украшенный узором лилий. Он был тонкой работы, лёгкий, почти воздушный.. вещь, которую могла выбрать только Нарцисса: «С Новым годом, дорогая. Желаю тебе в новом году постигать новые истины, но никто не забывай эту: все, что кажется новым – хорошо забытое старое. P.S. Гребень заколдован, сможет сделать прямыми даже твои кудри. » Гермиона задержала дыхание, а затем прошептала: — Спасибо. Она не добавила ни слова и быстро вышла из сада, Люциус проводил ее взглядом и на мгновение позволил себе слабо улыбнуться.

***

31 декабря 1998 года — 01 января 1999 года Гермиона стояла у зеркала в комнате Хогвартса и поправляла платье, снаружи доносились весёлые голоса, хлопки, смех, Джинни, как всегда, суетилась, перебирая украшения. — Ты понимаешь, — сказала Джинни, — у нас впереди взрослая жизнь, какая угодно, свободная, никаких войн, никаких меток Пожирателей. Мы можем всё, мы создали свой мир… Она смеялась, строила планы, говорила о будущем так легко, будто все тени прошлого растворились, Гермиона улыбалась, но её мысли были где-то далеко: последний раз она видела Драко в зале суда, он не подошёл, не сказал ни слова — и, наверное, правильно. Всё, что было между ними, осталось в прошлом: его память стерта, а значит, стерты и они… их совместные воспоминания. — «Он не вспомнит никогда, и, может быть, это правильно, возможно, это к лучшему». — Эта мысль колола сердце, но она повторяла её снова и снова, как заклинание, чтобы справиться с болью. Внизу уже начиналось веселье, зал сиял огнями, звучала музыка, ученики и взрослые обменивались пожеланиями, но Гермиона почти не замечала этого.Большой зал сиял сотнями свечей, под потолком, заколдованным в зимнее ночное небо, падал лёгкий снежный порошок — холодный только на вид, на самом деле он таял ещё до того, как касался кожи. Длинные столы были украшены еловыми ветками, золотыми лентами, хрустальными бокалами, в воздухе стоял аромат яблочного сидра, запечённого мяса, корицы. Все говорили громко, перебивая друг друга, смеялись, пели, сразу было видно: война осталась позади, и теперь только светлое будущее.Гермиона сидела рядом с Джинни и слушала, как Невилл встаёт, поднимает бокал и говорит. В зале на мгновение воцарилась тишина, а потом все взгляды устремились на него, он глубоко вдохнул, улыбнулся, и его голос прозвучал уверенно, несмотря на дрожь эмоций. — Друзья… этот год был тяжёлым для каждого из нас. Мы потеряли многое: друзей, мечты, привычный мир. Мы сражались, падали, поднимались, терпели боль и страх. И всё же… мы здесь, мы живы, свободны! И это уже победа.— Он посмотрел на Гарри и слегка кивнул. — Гарри, ты вдохновил нас всех, несмотря на невозможное. Ты показал, что даже когда кажется, что всё потеряно, всегда есть шанс изменить судьбу. — Потом взгляд его скользнул к Гермионе, к Джинни, ко всем, кто пережил войну. — Мы построим новый мир, где каждый сможет быть самим собой, где страх и угнетение останутся только в книгах истории, а дружба, любовь и смелость станут нашей силой… Он поднял бокал выше: — За этот Новый 1999 год! Пусть он принесёт нам лучшие дни, радость, смех, мечты, которые сбудутся. Пусть каждый из нас найдёт то, что искал, и пусть мы никогда не забудем, как важно ценить жизнь, свободу и друг друга. Он сделал паузу, пропуская комок в горле, а затем улыбнулся широко: — За нас, за новую жизнь, за мир, который мы заслужили! — С Новым годом! — хором ответил зал, бокалы звенели, смех и радость разливались по большому залу. Зал взорвался аплодисментами и смехом. Джинни, раскрасневшаяся от вина, поднялась и крепко обняла Блейза, не заботясь о том, кто смотрит, он ответил ей так же горячо, прижимая к себе, и Гермиона уловила в его взгляде редкое трепетное счастье. Гарри, сидящий чуть поодаль, вдруг решительно обнял Пэнси и под восторженные крики поцеловал её так, будто боялся потерять навсегда. Пэнси смеялась, шептала ему что-то на ухо и прижималась к его плечу. Гермиона смотрела на всё это, на друзей, которые нашли своё место, нашли друг друга, и улыбалась, но внутри нарастала тихая горечь… — «А я… я осталась без него. Всё, что у нас было, сгорело в войне, он не помнит и не вспомнит никогда. Если он проходит мимо, даже не остановившись, — всё точно кончено…» Джинни что-то щебетала о платьях, о том, как весело будет в новом году, как скоро придёт взрослая жизнь, и уже ничто не будет мешать им самим выбирать свой путь, Гермиона кивала, но её мысли уносились прочь… Звон бокалов, громкие речи, смех — всё это казалось ей далеким, она поднялась, незаметно вышла из зала… На улице было тихо, снег хрустел под сапогами, она поправила дублёнку, ту самую старую, но невероятно тёплую, которую когда-то подарил ей Драко, тогда он сказал будто бы небрежно: — Грейнджер, у тебя нет вкуса, так хоть мёрзнуть не будешь… Гермиона улыбнулась, мысли о прошлом всегда согревали её душу, она не верила и не понимала, как возможно такое, что эти моменты, эти воспоминания остались только у неё… С тех пор она берегла эту дублёнку как память и все другие его символичные подарки. Добравшись до своих вещей, она всё нашла, но главный из них она носит на коже как единственное настоящее, что осталось… Она закуталась в меховой воротник, вдохнула морозный воздух и вдруг заметила серебристое сияние — патронус. Он завис над ней, словно ждал, и с каждой секундой становилось яснее: это зов его, зов… Озеро лежало тёмным стеклом, гладким и безмолвным. Снежные хлопья медленно кружились, падая на чёрную воду, и тут же таяли. Воздух был наполнен ледяным спокойствием. Он стоял на берегу… Драко в чёрном пальто, его светлые волосы отливали серебром в лунном свете. Он ждал её… Гермиона остановилась, сердце стучало так громко, что казалось, его услышит весь лес. — Ты пришла, — его голос был хриплым, но в нём звучало облегчение. Она сжала руки в карманах дублёнки. — Да, только не понимаю. Зачем? Чтобы снова молчать? Я думаю, у нас всё закончилось, Драко. Возможно, для тебя так и не успев начаться… а для меня… не вижу смысла говорить обо мне, ты не вспомнишь… — Ты знаешь, кто это сделал? — голос Драко был приглушённым. — Нет, — не думая, ответила Гермиона. — Да и разве это имеет значение, всё в прошлом. Мне лучше уйти… Он сделал шаг ближе. — Нет! Я должен сказать. Она отвела взгляд. — Нечего тут говорить. Мы — прошлое, ты никогда не сможешь полюбить меня, как в самом начале, ты не испытаешь тех же чувств. Он почти коснулся её плеча, но остановился в последний момент, его глаза светились упрямством и какой-то странной, невыносимой нежностью. — Если бы я встретил тебя сегодня, — тихо сказал он, — я бы снова тебя полюбил. Гермиона замерла, не веря. — Мир меняется, — продолжил он, глядя прямо в её глаза. — Реальность меняется. Мы сами меняемся. Но одно никогда не изменится: в любой вселенной, в любое время, в любом мире я буду любить тебя. Я всегда буду выбирать тебя. Слёзы защипали глаза, она вдруг почувствовала, что дублёнка, в которую она закуталась, словно согревает сильнее, потому что в ней был он. Он был во всём: в её волосах, в её мыслях, в её коже. Она шагнула ближе, снег падал между ними, но он уже не мог разъединить. В этот момент из замка донеслись удары колокола. Полночь. Новый год начинался. Новый мир, новый выбор… Прошлое уходит, наступает будущее. Снег падал на их плечи и волосы, но они не замечали холода, Драко склонился, его губы едва коснулись её губ — мягко, осторожно, как будто боясь разрушить тонкую магию момента, Гермиона закрыла глаза, её сердце билось так громко, что казалось, весь мир слышит этот ритм. Поцелуй стал глубже. Он держал её за талию, она обвила руками шею, прижимаясь к нему, каждое касание было наполнено годами недосказанного ожидания, боли и надежды. Вдалеке раздался очередной залп салюта. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и тихо сказал: — Всё, что было, осталось в прошлом, но я хочу строить настоящее… с тобой. Давай уедем туда, где тепло. Она улыбнулась сквозь слёзы, касаясь его лица, ощущая тепло его кожи сквозь холодный воздух. — Я тоже… я хочу это… Он снова наклонился, их губы встретились ещё раз, теперь надолго, уверенно, без страха, с полной отдачей. Снег кружился вокруг, салют играл на фоне, и мир будто замер только для них… Гермиона улыбнулась, слегка отстранившись: — Ты этого не помнишь… — сказала она тихо, с лёгкой улыбкой. — Но мы как-то катались на этом самом озере на коньках… Драко приподнял бровь, удивлённо посмотрел на неё. — Я? На коньках? — его голос был смешанно смущённый и растерянный. — Да, — кивнула Гермиона, —ты тогда заколдовал коньки, чтобы они скользили лучше. Я помню, как мы смеялись, падали и снова вставали. Это было… волшебно… Она протянула ему руку, и он, не раздумывая, взял её. — Тогда покажи мне заново, — тихо сказал он… и снова наколдовал коньки. Они вышли на лёд. Гермиона сначала слегка колебалась, но, когда он крепко держал её за руку и улыбался, вся неуверенность исчезла. Сначала они медленно скользили, наслаждаясь мгновением, затем раскатились вдоль озера, смеялись, играли, ловили падающие снежинки. Каждое движение было наполнено радостью и свободой, как будто война и все тяжёлые дни растворились в морозном воздухе… Драко мягко обнял её сзади, прижимая к себе, когда они скользили по льду, и она чувствовала тепло его груди даже через дублёнку. Сверху снова раздались салюты, яркие вспышки взлетали в небо, отражались в замёрзшей воде, создавая вокруг них сияющий ореол. — Я рад, что мы здесь, — сказал Драко, слегка наклоняя голову к её уху. — Я тоже, — ответила Гермиона, смеясь, когда он неожиданно развернул их в вихрь, и они закружились вместе. В эту ночь, когда стрелки замка били полночь, Новый год принес им не просто новый день, а новую жизнь, и в этом мире, полном возможностей, они выбрали друг друга.