Х. Ускользающий свет

***

— Кажется, тебе лучше, чем во время нашей последней встречи? — Немного, — не без доли внутреннего сопротивления, но Одри приняла просьбу — нет, требование Малека — о доверии. Теперь, когда она знала наверняка, что Давид, особняк и чёртова статуя вовсе не случайно появились в её жизни, но по какой-то причине он не мог ей ничего рассказать, она приложит все усилия, чтобы восстановить потерянную память. Даже если для этого придётся переступить через себя и пойти ва-банк, открываясь Малеку целиком. — Я подумала над тем, что ты говорил о доверии, Малек. Я готова. Помоги мне всё вспомнить. Феерия вырвалась наружу лишь намёком улыбки: он наконец заберётся в её голову, проникнет в самую тьму её разума, туда, где не бывала даже она сама. Туда, где хранятся алмазы для его коллекции тайных знаний о бессмертных созданиях. Особенно приятно, что не придётся прибегать к нечестной игре или, того хуже, к насилию. Всё-таки покорность ей к лицу. — Разве я могу отказать тебе? — проговорил он, с наслаждением впитывая её в миг сделавшийся кротким образ напротив. — Не будем терять ни минуты — ты знаешь, где кушетка.

***

Один за другим почти ежедневные сеансы гипноза едва ли приносили результат. Осколки воспоминаний были слишком мелкими и хаотичными, чтобы сложить из них полноценную картину. Малек действовал точно ювелир: вовремя останавливался, давал Одри время прийти в себя между сеансами и вовсе отказывался погружать её в гипноз, если она приходила слишком взвинченной после рабочего дня или утомлённой. Так они стали всё чаще проводить время отвлечённо, в компании друг друга: беседовали о случаях из практики или вспоминали профессоров из их общего университета. Одри было неожиданно-приятно узнавать Малека ближе, но она не могла не задаваться вопросом: делает ли он это намеренно для более результативной терапии или из искреннего интереса? Впрочем, одно другому не мешает, — решила она для себя. Спустя несколько недель Малек, как обычно, начал обратный отсчёт, и податливое полотно реальности послушно расправлялось от ряби мыслей в сопровождении его глубоко умиротворённого голоса. Волн хаотичных мыслеформ становилось всё меньше, а границы тела исчезали, меркли перед открывающимся простором. Вначале был туман. Плотный, тягучий, окутывающий. Я не боюсь — наоборот, мне спокойно. Я словно парю с этим белёсым облаком над землёй. Первыми из тумана проступают величественные фасады особняка. Длинный коридор, просторная, залитая утренним солнцем гостиная, звучная игра рояля. — Где ты сейчас, Одри? — Я дома, в особняке. Здесь светло и уютно, кто-то играет на рояле. Клавиша за клавишей проседает под длинными изящными пальцами, являя гармоничную мелодию. Я испытываю волнение. Странный пронзающий всё тело трепет тянет меня приблизиться, разглядеть лицо, коснуться. Так я и делаю. Мужчина поднимает голову, и я падаю в объятия свежих луговых трав — его глаза зéлены, точно сама весна смотрит на этот мир через них. Весь он — воплощение света и тепла, чего-то недоступно-прекрасного, почти нереального. Его аура — спокойная, уверенная, ясная — проникает под мою кожу и заставляет душу сиять ощущением счастья. Он улыбается, приглашая присесть рядом: — Сыграй со мной, Одри, — его голос окутывает шёлком. Я послушно сажусь рядом, не в силах отвести взгляд от его лица. Взяв себя в руки, утыкаюсь взглядом в чёрно-белые клавиши, наугад нажимаю, повторяя его движения. — Кажется, у меня не выходит. Я даже нот не знаю. — Иногда знания — это далеко не главное. Музыка требует открытого сердца. Он встаёт, размещается позади и аккуратно смещает мои пальцы из стороны в сторону. Эта поза едва ли похожа на объятия, но сердце замирает от ощущения близости. Он что-то говорит, объясняя, но я не слышу его — слишком сосредоточена на невесомом прикосновении его холодных ладоней. Он направляет вправо, влево — я неосознанно повинуюсь этому движению, сдаваясь в его власть. — Ты делаешь успехи, Одри, — ласкающий слух полушёпот раздаётся совсем близко, едва касаясь уха. — Теперь попробуй сыграть сразу двумя руками, собрать мелодию воедино. Я снова подчиняюсь, затаив дыхание, когда его ладони слегка сжимают мои. Почему моё сердце бьётся как сумасшедшее от столь невинных прикосновений? Хочу обернуться, чтобы взглянуть на него, но он опережает меня, присев рядом. Его зелёные глаза источают нежность, доступную лишь ангелам. — Рафаил, — начинаю я хрипло, собираясь не то провалиться под землю, не то признаться, что всё прослушала, потому что не смогла сосредоточиться. Но он не позволяет мне этого, бережно дотрагиваясь до моей алеющей щеки. — Я тоже это чувствую, Одри. За признанием следует поцелуй. Робкий вначале, он быстро начинает пылать страстью на губах, вытесняя попытки дышать. Он ведёт, аккуратно запуская пальцы в мои волосы. Спустя мгновение я обнаруживаю себя сидящей на его коленях, напрочь забывающей даже собственное имя в чувственных ласках. — Рафаил… — я почти простонала его имя, не в силах сдерживать собственное возбуждение, так дерзко распалённое его нежностью. А затем меня снова поглотил туман. Одно мгновение — и чудесный оазис бесследно растворился в кем-то начатом, но не законченном обратном отсчёте: пять, четыре, три… — Кто такой Рафаил, Одри? — Ангел. Он — самый настоящий ангел. — Что ты знаешь об ангелах? Молчание. — Два… Что ты знаешь об ангелах, Одри? Молчание. — Один, — задумчиво произнёс Малек, возвращая Одри в сознание. Она открыла глаза не сразу — возвращение должно быть плавным. Появившееся ощущение поверхности кушетки напоминало о чём-то смутном. Несколько минут она пыталась сложить образы в последовательность: особняк, мужчина с зелёными глазами, рояль… Казалось, стоит протянуть руку — и она ухватится за недостающие фрагменты, но пока лишь сердце предательски щемило от чувства утраты, а губы пылали жаждой по стёртому из памяти поцелую.