1.

Колени со звоном, треском и проходящим по костям током, что не жалил, не обжигал, а спазмировал бедра и отказавшие мышцы, упали на кафель в ванне. Такого до ужаса чистого и светлого камня Трусова никогда прежде не видела, что пугает не меньше, чем свое отражение в бликах. Вот, холодный свет, как нельзя лучше подходящий под температуру воды, из раковины убегавшей, обводит острую линию скулы, что раньше размывалась по-детски. Острая переносица разделяла две впавшие щеки, что когда-то наполненные пережевывали вкусную, мамину еду. Два пустых, словно без зрачка и радужки, глаза - бледных, стеклянных готовы были выпасть вместе с водопадом слез и утечь куда-то прочь. Всего того, что было неотъемлемой частью королевы четверных, что служило её корнем, стеблем и листьями, что создавало ее с нуля, собирало воедино - нет. Нет Саши. Нет доброй, любящей семьи, хотя, может и не было её никогда, и все это лишь иллюзии и детские фантазии. Той еды сейчас нет и, похоже, не будет. Разве Саша заслужила просто, всего-навсего поесть? Действительно? Может она ещё надеется на воду из бутылки? Даже на йогурт, завалявшийся где-то в углу холодильника, эта дрянная девчонка не заработала. И пусть пьет из мисок собак, там ей и место - жалкой, мерзкой и невыносимой. Саша бы выбила свое отражение из идеального, блестящего камня, она бы выцырапала свое уродливое личико, даже если б ей это стоило сделанного маникюра и нескольких пальцев. К чему теперь вся эта ложная, кривая красота? Разве кто-то смотрел на нее без страха или сожаления, что на тренировке, что вне льда? Эти длинные рыжие волосы, кровью спадавшие ей на плечи, может хотя бы они кому-то понравились? Никому и никогда. Как была уродкой, так и осталась. Будь у Трусовой зеленые волосы, как говорила Камила, и то будет также. Из гадкого утенка - мужеподобной девочки красивую и изящную девушку не слепишь. Саша размазала бы густую, как джем кровь по всему периметру ванны, лишь бы себя не видеть... лишь бы себе сделать больно. Теперь с прыжками покончено. С Александрой Трусовой покончено и в дело идет обычный, человеческий селфхарм, а не какие-то квады, тренировки до помутнения рассудка, вечные травмы. Пфф, так не интересно. Этой чушью занимается каждый спортсмен, а Саше больше этот спорт не переносит и все, что с ним связано, хоть немного, из окна выкинет. Обещает. Ей для самоубийства нужен способ поизощренней и ей его нужно поискать. Начинает она с этой же секунды. Спортсменка, проигравшая всю свою жизнь за какие-то четыре минуты, не может ударить по полу и разбить эту, чертову плиту. Слабачка, - скажет папа, покачав головой и ядовито цокнет, разворачиваясь к Трусовой спиной. Трусиха, - усмехнется Егор и с довольной улыбкой умчиться к мамочке за очередной порцией негодования о том, какую ничтожную дочь они вырастили и воспитали. А Саша думает, почему же всегда была такой наивной и слепой, раз не видела этих дьяволов, сидящих в глазах её близких, её родных, говорящих про безопасность дома и про доверие в семье. И теперь, когда от скрипящих зубов, олицетворяющих терпение, сжатых кулаков, что готовы были вступить в бой и встать на защиту себя, своего мнения и права, азарта в глазах и желания всем доказать, что она чего-то стоит, что она - невероятно сильная, смелая и ни капельки не ничтожная, не осталось и следа, Саша с ними соглашается, опуская трясущуюся руку на колено. Саша все оружие им в ноги скидывает, поднимая руки над ноющей головой. Глаза - испуганные, как у загнанной лани, что попала в капкан, мечутся, спасения мнимого ищут, невольно натыкаясь на острые зубья снова, и снова, но в конце концов смиренно опускаются. Шаг, два, три и затылок касается стены, у которой она будет растреленна. Возможно, не сейчас, чуть позже, ведь, каждый зверь любит упиваться страхом собственной жертвы, но убита она будет, ибо жизненные соки в ней, недавно кипевшие, слишком обильны. Слишком сладкие. Голова кружится, разрывается от обилия ваты в ней и падает на ближайшую подушку, мечтая о том чтобы этот благодатный пух из неё - тряпичной полу-развалившейся куклы не выпал, ибо страшные мысли поползут удавами и задушат на месте. Затянуться вокруг горла кожаными ремнями, что следы оставляют на вечно-бледной коже трупа. Крупные слёзы потекут из глаз, словно смола, солью смазывая каждую царапинку, каждый надрез на щеке, шее, руках - по всему мелкому телу. Наверняка, от слез она и сдохнет. Что ей отсутствие кислорода, когда она дышать разучилась после первых же соревнований в пять лет, когда так перепугалась судей, что забыла всю программу? Гораздо страшнее и убийственнее для Трусовой - это она сама, ну а слезы - лишь вода, принадлежащая ее же организму, капающая без её же желания, значит - смертельная. Что за желание может быть у той, кого после вчерашней истерикой перед всем миром заставили вновь выходить на лёд. Снова вернуться на эту арену, покидала которую спортсменка вместе с валерьянкой и двадцатой панической атакой, снова одеть коньки, что помнят каждое движение и каждый шаг хочет Саша - не хочет, но лезвие идет на дорожку. Крюк-выкрюк, скобка, петля, моухок. Выбить бы из неё всю эту дурь, да только нельзя. Невозможно. Сашу в фигурное катание вложили, залили в фундамент очередного этажа, закатали бетоном и имя её знает каждый, почитает, боится в каком-то роде. Из маленькой улыбчивой девочки сделали сильного, железного спортсмена - машину, что долбило потолки несколько лет подряд, пробивало себе дорогу вверх, к Олимпийскому золоту и всемирному званию. Из прыгучей юниорки со стальным характером и бесконечными силами, с твердым, решительным характером и жестокостью к себе сделали это - нечто. Неживое, не мертвое, ведь, грудная клетка почему-то все ещё колышется, просто прямо-стоящее. Нечто, что решило судьбу, пожалуй, всего спорта, что перевернуло жизнь спортсменов и тренеров, федераций и комитетов, но только осталось оно - одно. Совсем одно в темной, холодной комнате отеля Пекина, где в углу горела слабая настольная лампа, а в шкафу лежала темно-синяя бархатная коробочка с серебряной медалью. Если бы только Саша влилась в этот спорт, может быть она бы не грезила встретить какого-то маньяка за углом в парке чтобы её зарезали, как какое-то животное и выкинули в ближайшую канаву. Вся ирония и трагичность заключалась в том, как наглухо этот лёд, коньки, прыжки, вращения и скольжение были вбиты в нее. Что в маленькую Сашу, что в нечто лежащее - в них одинаково обильно было вкатано серебряными лезвиями фигурное катание. Но если живая девочка дышала мечтой, зарабатывая новые травмы и собирая новые четверные, то Саша сейчас дала себе обещание - покончить со всем этим. Чтобы она - Трусова не сдержала обещание, данное самой себе ? Не сдержит. На лёд выйдет. Сбежит из России, от тренерского штаба, федерации, родителей, многочисленных девочек - подрастающих конкуренток и уедет туда, где все зарождалось и брало свои многочисленные обороты. И ей будет плевать, как там дома без неё, что думают остальные, потому-что более нет ни Саши Трусовой, ни этой чертовой машины - Александры Трусовой. Есть то, что должно зародиться в самом первом, не менее успешном штабе в Америке, что воспитал Олимпийского Чемпиона той же Олимпиады, что стала таким громадным крахом для девочки. Ей не просто будет. Ей уже плевать и пальцы, судорожно схватившиеся за телефон быстро листают каталог ближайших билетов в Вирджинию, спешно покупая самый первый на завтрашнее утро. Завтра, на показательном выступление все забудут про существование такой, как она. Никто не узнает Александру Трусову.

***

- Ты с ума сошла, Трусова? - орала в трубку Щербакова. - Скажи, что ты шутишь и ты просто опаздываешь. Голова раскалывалась на множество маленьких кусочков, грозясь вовсе разложиться по молекулам, пока в ухо непрерывно кричали, надрывались, пытаясь достать до нее хотя бы через телефон. Синяки под глазами, об очередной бессонной ночи говорящие, горели фонарями на всеобщее обозрение, верно, отпугивая каждого, кто хотел бы подойти, спросить, все ли хорошо, не нужна ли помощь. Сдалась Саше эта помощь. Вот, Аня, похоже, тоже решила ей помочь своими знаниями о том, как лучше прожить остатки своей никчемной жизни, раз беспрерывно что-то бурчала в телефон, периодически вскрикивая, наверняка, руками размахивая, словно подзатыльники дает. Какая добрая девочка, как бы такая беспомощная Саша без неё справилась. Хотя… Закинув ногу на ногу, Трусова иронично кивнула. Встающее откуда-то из верхушек домов, деревьев парка и проводов солнце осветило край ботинка, что в ответ на касание луча задергался и запрыгал. Локти, раскрывая плечи, очутились на спинке лавочки, неприятно ноя после долгого перелета и нахождения в одной позе. Весь вид - хамоватый, наглый, истерзанный говорил о себе громко и внятно. Настолько, что стояла бы Олимпийская чемпионка перед ней, она бы непременно подняла руки и ускакала прочь, но Аня подобной смелостью и дерзостью не обладала, оставляя Саше все самое вкусное и нужду играть свою хулиганскую роль голосом. - Саша ты не можешь вот так вот все бросить и смотаться в Америку! - истерично заключила Аня и резко развернулась, как представляла младшая. - Ты-да, не можешь, чемпионка, - резко выпрямившись и сев ровно, рыкнула Трусова. Люди, словно тучи, стали сгущаться в небольшом сквере перед родным, детским катком, где маленькая фигуристка только училась шагать по льду, выучила одинарные, затем двойные, тройные и даже дупель, прежде чем клюнув на Медведеву и Загитову, улететь в Москву к более знаменитому тренеру. Живые лица живых людей, почему-то слишком отличающиеся от тех, кого девочка видела в Пекине, в России, с сожалением смотрели на почти раздетую, бледную фигуристку. Саша боялась и одновременно хотела увидеть хотя бы очерк от внешности друзей, единственных в её жизни, не предавших за тот не большой срок, что они были вместе и не сбежавших, в каждом спортсмене, что тащил на спине большие рюкзаки с коньками. От того весь разговор с Аней сходил на молчание. - Ты, Ань, не можешь и никогда не сможешь сделать то, что хочешь, - не отрывая взгляда от компании в куртках федерации, процедила Трусова. - Ты боишься, а я смогла. Я уже здесь, дома. Гудки разделили Трусову от того возмущения и восторга Щербаковой, которые застыли у неё на лице. Её, будто ледяной водой окатило, заморозило на месте и только губа затряслась тут же прячась в зубах толи от обиды, толи от радости за подругу - сильную и смелую, в отличии от неё. Одинокая слеза скатилась по холодной щеке точно не от счастья. Трусова выдыхает, вновь лопатки к дереву прижимая, когда экран телефона гаснет и прячется в кармане расстегнутой куртки. Обе её стороны раскинулись по бокам спортсменки, для которой мягкий холод Вирджинии не мог сравниться своей прелестью с яростными морозами Москвы и студеными заморозками Китая. Она бы и вовсе пуховик с себя стянула, поддаваясь внутреннему жару, предвкушающего встречу со стенами дома, с раздевалками, заменившими ей комнату, где все было чистое, не запятнанное кровью соперников и уютное, не острое от ударов ножа по спине. Та компания в форме, наконец, направилась к арене после окончания какой-то оживленной беседы, а Саша, следуя сегодня лишь желанию и влечению поспешила собрать себя в руки и направиться за ними. Рыжие волны путались, к обкусанным губам липли, сверху об ресницы цепляясь, но Трусову они вообще не волновали в отличии от светловолосой фигуры женщины - тренера у входа на каток. Не могла Саша прямо стоять и равнодушно смотреть на её теплую улыбку, доброжелательные повадки со своими спортсменами, что так отличались от привычек и законов Тутберидзе. Татьяна Валерьевна протягивала неизвестной малышке какую-то булочку, на что младшая кивнула, расплываясь в улыбке и убежала, оставляя за собой шлейф воспоминаний. - Саша, н…но как? Зачем? - широко раскрыв глаза залепетала Малинина и руки на её груди скрестились, не скрывая удивление, больше напоминающее шок. - Девочка моя, - видимо, несколько раз прокрутив в голове образ маленькой Трусовой, вспомнив ее не как фигуристку топ-уровня и гения-квадиста, а простую бывшую подопечную, женщина руки развела, приглашая совсем изменившуюся девочку в объятия. - как же ты выросла, повзрослела, но что же ты тут делаешь, разве тебе не надо быть на показательных? - Татьяна Валерьевна, я хочу к вам, хочу обратно, - натурально подвернув нижнюю губу, как делала спортсменка в детстве, Саша вцепилась в руки тренера. - пожалуйста, я Вас очень прошу. - Это совсем не проблема, моя дорогая, но разве не проще будет успокоиться, выдохнуть и вернуться туда, откуда ты приехала? - сохраняя прежнее спокойствие, но спешно вытирая падающие слёзы с щек фигуристки, возразила Малинина. - Пойми меня, я не хочу чтобы ты совершала ошибок и ломала свою жизнь. - Поймите и вы меня, - истерично вскрикнула Трусова, безнадежно опуская глаза, - я уже сломала собственную жизнь, уже допустила эти ошибки и сейчас я просто хочу вернуться, попытаться. Если вы меня не возьмете, я просто покончу со спортом. - Ты хочешь с ним закончить? Не будет проблем с посещаемостью? - губы сложились в полоску, по горлу женщины прокатился крупный камень,прежде чем она медленно кивнула. - Проходи, надеюсь не забыла где раздевалка. С каждым шагом, с каждым движением по не скользящему покрытию пола в сторону раздевалок и льда, воздух вперемешку с ностальгией накатывал сильнее, и сильнее, грозясь полностью накрыть полу-живое существо на двух тоненьких, побитых ножках. С каждым шагом усиливалось сердцебиение, гоняя по телу кровь так, как не гоняло даже перед Олимпиадой. С каждым шагом Саша думала, что спотыкается и вот-вот провалиться куда-то в бездну, в пучину своего ужаса. Трусову трусило, дергало из стороны в сторону настолько, что она несколько раз сворачивала не там. И это не потому-что забыла, этого физически произойти не могло, а потому-что идти она не могла от слова совсем - ватная. Железная ручка под её рукой уже согрелась, запотела, пока мокрая ладонь все крепче, и крепче сжимала её основу. Нужно приложить силы чтобы опустить её и оттолкнуть дверь от себя, но гораздо больше их требовалось чтобы открыть зажмуренные глаза и набраться смелости. Может Саша всю свою жизнь была трусихой, почему все говорят, что она не знает, что такое страх? Знает. Просто пока все боялись пауков, боли и замкнутых пространств, Трусова боялась людей. - Боже мой, Сашка, - на одном дыхании, руки за голову пряча, воскликнула Изабо. - Сашенька, Саша приехала! Сумка с плеча сползла, с грохотом падая на пол рядом с ногой, когда та самая компания в форме федерации одновременно на неё свои блестящие глаза подняла, с восхищением разглядывая. Нужны были считаные секунды на то чтобы все сидящие - повзрослевшие дети вскочили со своих мест и накинулись на зашедшую девочку. Все за исключением тех, кто, как она должны были быть на Олимпиаде и там находились и тех, кто в раздевалке не присутствовал. Одновременно мало, что изменилось: те же стены, которые даже не пытались покрасить, те же лавочки и мягкие вип-стулья, на которых могли расположиться только самые талантливые и отличившиеся на последних стартах спортсмены. Глаза у всех такие же - светлые, лучистые, изнутри согревающие, всё забыть заставляющие, только лица, тела, голоса поменялись. Кто перекрасился, кто-то наконец набрал нужный его телу вес и теперь искрился жизнью, кто-то приобрел в запас кучу новых элементов, приструнил ультра-си, хотя раньше казался невероятно неуклюжим и безнадежным. Только каждого можно было узнать по его манерам, поведению и привычкам, совсем неизменившимся. Но в то же время в каждом выросшем друге появилась тоненькая нить чужого, приобретенного с возрастом, с каждым провалом на старте, с каждой ссорой с любимым человеком - у каждого была своя собственная непосильная ноша над головой, сдавливающая светлых детишек черной ненавистью. Были в раздевалке светлячки - русая девочка с добродушной улыбкой и милыми глазками, внимательно изучающие вице-чемпионку Олимпиады, боясь сдвинуться с места и Изабо, своей чистотой и невинностью поражавшая. Звонкий голос, миниатюрная, не сформированная фигурка, создающая из Левито самую настоящую фею. Легкую и утонченную в каждом изгибе, женственную и изящную, словно лебедь, что ещё не успел раскрыть свои широкие крылья и взлететь. Каждому зверьку нужно время. Не слишком много, чтобы оно его не забрало с собой и не слишком мало, чтобы успеть окрепнуть, на ноги встать. Иначе, Саша - живой пример того, что бывает с детьми, которых рано приписали в ряды взрослых. - Саша, я не понимаю, как ты очутилась тут? Ты же должна быть на Гала? А как же Москва? Ты с нами теперь навсегда? - тараторила, что есть силы юная фигуристка, пока Трусова наслаждалась запахом старого дерева. - Ну Сашенька, не томи. - Да, я с вами, - кивнула девочка, ответив лишь на один, но, похоже, самый интересующий вопрос, раз неугомонная остановилась. Трусова думала, что самым сложным будет выйти на лёд после всего произошедшего. Посмотреть на него с другой стороны, без нервов, травм и четверных. Выдохнуть, выпуская весь накопившийся яд, словно дым у сигарет. Саша рассчитывала и знала о существований нервного тика у её тела, когда холод пронзает иголками сквозь одежду, надеялась хотя бы на панические, что могли служить доказательством её жизни, но и того не было. Тихо - ровно. Все, что Саша слышит - это гул, стоящий от холодильников, что поддерживал лед в своем рабочем состоянии. Все, что Трусова видит - это русую, уходящую в рыжий макушку. Растрепанные волосы болтались во все стороны, когда спортсменка подходила ближе, цокая чехлами. С прядей капал пот, но не смотря на это парень перед ней, ранее незнакомый, зашнуровывал ботинки хоккейными шнурками. Уставший, что слышно по отдышке и пару, вылетающего с его губ. Выпотрошенный наизнанку, но все еще сидящий здесь, на этом катке, на тренировке. Она внимательно изучала существо еле-живое, на неё странно похожее, но смотреть под ноги даже не старалась. Оступилась, зубчиком об покрытие зацепившись и тут же пришла в себя. Трусова на льду. Саша не просто на льду - она сама, без натиска кого-либо, здесь оказалась и дрожь про спине пробежала. Страшно. Очень страшно, что сойдет с ума быстрее, чем окончательно сдохнет здесь же. Её кончина близка, до неё даже можно дотронуться пальцем, если встать на носочки и потянуться, а сумасшествие? Наверняка, ещё ближе. Она же пялилась на какого-то русого мальчика, что вздрогнул после звука ею оставленного и поднял яркие, уставшие, но, как у щенка добрые глаза. Мальчик вздрогнул, спешно приподнимая личико, и о боже… оба замерли, словно, поверить пытались, что никого не видели и им мерещится, но даже через это краткое время Илья Малинин в глазах Саши Трусовой не растворился, наоборот, ещё отчетливее просиял во всю свою красоту и мощь. Знала бы фигуристка, как изменится тот щупленький мальчик, за ней бегающий, то никогда бы ему слова злого не сказала, ибо пропорции его тела невероятно сильно мутировали, создавая перетренированного спортсмена. Высокий, выше Саши - точно, это она поняла, даже не вставая рядом с ним. Голубоглазый - и это, пожалуй, единственный с чем остался маленький парень, Саше всего себя в детстве, будь то просто донести вещи, то сделать уроки за неё, то погулять с собакой- что угодно, только бы внимание Трусовой заслужить. Блондинистые пряди потемнели, превращаясь в тот цвет, о котором девочка мечтала и краской добивалась. Нос все ещё с мелкой горбинкой, но пухлые, красиво подтянутые на молочную кожу губы - привлекали, подозрительно, слишком много внимания. - Это ты? - повторив реакцию матери вскрикнул младший и мышцы его исказились отвращением. - Что Вы тут забыли, Ваше Высочество? Идите, проваливайте в свою Москву. Саше остается только молчать, хлопая глазами так, словно, увидела бесподобную зверушку в зоопарке, где представлен единственный её экземпляр. Каждая линия на таком юном, но одновременно недовольном, перекошенном лице совсем иная. Ни в одном мелком движении пальцев, что шустро завязывались шнурки, ни во взгляде небесного цвета, что рыл вглубь, добираясь чуть ли не до ядра Сашиной жизни, считывая каждую эмоцию за 5 лет прожитую, не было того безнадежного как в спорте, так и в жизни мальчика. Очки с лица снялись, открывая вид на Илью - совсем другого, незнакомого, неизвестного. Его раньше легко можно было понять и прочитать, увидеть всякую мысль, что пробиралась в голову и осудить, но сейчас… Малинин - закрытая и чуть ли не склеенная цементом книга, доступ к которой Саше по всей видимости был закрыт и рука застыла в воздухе, не имея возможности шевельнуться под гнетом опущеных век, алой полоски из губ и сомкнутой челюсти, что Саша заметила по ярко-выделенным скулам. Ничего в ним не осталось от детства. Нет в нем того ребенка, который был в каждом из раздевалки, по которым Трусова, цепляясь, узнавала друзей и могла встраиваться в их ряды. Перед ней, в целом, незнакомый человек - закрытая книга, что прочитать невозможно, хотя, Саше, честно, захотелось это сделать. Ей же нравится все острое, не отточенное, не правильное, холодное. И это не значит, что ей нравится этот Илья Малинин - нет, буркнула в голове Саша, ей просто интересно. - Что не так? - натурально задрав подбородок, рыкнула Саша, чье лицо преобразилось и вновь стало стеклянным. - Пф, - фыркает Малинин, последний ботинок завязал, - теперь точно не так, ты же прилетела. Что, где медальку свою долгожданную просрала? - Заткнись, - ещё более ядовито рычит Саша, чувствуя, как острые, колючие слёзы защипали нос, а глаза начала застилать горькая пелена слез. - А то что? - победная улыбка просияла на лице Ильи, что медленно встал, расправляя плечи и разминая шею, всем своим видом надавливая на готовую упасть Сашу. - Опять расплачешься, а мамочка по головке не погладит? Какая ты отвратительная, Трусова. - Все еще обижаешься на детскую шутку, придурок? - у неё губы, откровенно, трясутся, пока пальцы заламывают друг-друга. Дьявольские огоньки заплясали в безумных глазах Малинина, что подобно хищному зверю смотрел на беззащитную, слабую Сашу перед ним. Он наступал, заточая Трусову в стену. Страх заткнул слёзы, заморозил их на щеках, губах и подбородке. Саша же искала смерть, она её нашла, ведь единственное, что можно было ожидать от Малинина сейчас - это то, как он пырнет её лезвием. Несколько секунд ада и угнетения обошлись Саше дорого. Голубые глаза просверлили в ней множество дыр, настолько, что она уже слабо видела его, бесспорно, смазливое личико. Не видела, но горячее дыхание опаляло Трусову все сильнее и сильнее. Становилось жарче, непривычно тепло, что хотелось сорвать с себя флисовую кофту, а потом этот жар перерос в пожар, когда Илья нагло ворвался своими губами в Сашины.