2.

Красиво-украшенная столовая была полностью заполнена разноцветными шариками на любой вкус, украшениями по типу висящей гирлянды из флажков и детьми. Стол ломился, как казалось голодным спортсменам от всевозможных вкусностей, начиная небольшими шоколадками на пластиковых тарелках, заканчивая газировками, которые обожали почти все, но получали только на большие праздники. Во всю стену было растянуто «happy birthday» из цветного картона. Ту да же, под надпись складывались подарки для именинницы, что, как всегда, была в центре внимания. - Сашка, с днем рождения, тебя, - улыбающийся Нейт только-только с тренировки протягивал подарок, но только ручонки девочки потянулись не к нему, а к самому Чену, - пусть твои мечты исполняться, будь счастлива, малышка. - Спасибо, Нейт, я обязательно постараюсь их исполнить, - кивнула счастливая Саша, с восторгом смотря на старшего «брата». Стоило фигуристу отшагнуть от звезды сегодняшнего дня, как она снова оказалась в компании Изабо и ещё нескольких девочек, что окружили Трусову, уводя с собой. Место было много. Вся столовая в распоряжении оравы спортсменов и ни одного родителя, только фигуристы - огромное их скопление. При этом каждый Сашу знал и было бы странно, если бы нет, ведь слух о том, что маленькая, юркая девочка пробует четверной разлетелся по всему катку с колоссальной скоростью. Удивительно, как хоккеисты не заявились сюда посмотреть на вундеркинда, хоть и стали появляться у бортиков во время Сашиной тренировки. Смотрели все, восхищались также, но ещё больше людей боялись. Общество - вообще штука интересная и информационная. Стоит посмотреть на кого-то искоса из-за плохо настроения, но стены катка уже прожужжат разговорами по типу : «ты же знаешь, наша звезда - Саша Трусова Илью Малинина ненавидит». Хотя вовсе не ненавидела его спортсменка, просто все равно было, кто он, что он. Девочка, привыкшая к компании взрослых, к конкуренции с ними и разговорах о совсем иных темах не оглядывалась в группу, где катался мальчик, о котором говорили : «малыш, сопля, карапуз». Знала просто, что он существует, ведь, каждый раз после льда натыкалась на восторженную физиономию, но он тут же испарялся, словно и не было. Он же почти что её ровесник, а выглядел точно не на свой возраст. То худой, то, напротив, набирал, светлый, как солнце с вечно-растрепанными волосами, что старался причесывать, но безрезультатно и с такими же небогатыми умениями. Тройные с горем пополам собирает и на дупле убивается. Вот, все, что знает Трусова про этого безнадежного мальчика. Пожалуй, добавить можно только, что над ним насмехаются в его группе, а все старшие такие, как Браун и Винсент и вовсе за уши по коридорам таскают. - Сашь, я…я в общем, - Илья перед Трусовой мялся, с ноги на ногу раскачивался и глаза в пол тупил, но наконец сил набрался. - ты мне очень нравишься, я тебя люблю, с днем рождения. Малинин зажмурился, резко подарок из-за спины высовывая и выстреливая руками, ударяя коробкой девочке по ребрам, когда выражение полного удивления застыло на детском личике. Да, у Саши, несомненно, было много друзей, она со многими общалась и её знал почти что весь спортивный комплекс, заканчивая площадкой у забора, но никому и никогда она не нравилась, по крайней мере никто не осмеливался ей об этом сказать. Да ещё вот так, перед всеми, под прицелом многочисленных глаз. Так ещё и мальчик - всеобщее посмешище, над которым скорее посмеются, пальцем тыча, чем поздороваются. Мальчик - неудачник по всем фронтам, что на льду, что в социуме. Неудачная копия своих талантливых родителей, ниже Саши почти на голову и младше, пусть и на полгода, но за любой разговор с ним её мигом с трона - королевы скинут. Этого допустить никак нельзя. Ведь, где падение - там ненависть, там призрение и отчуждение, которым пропитан дом. Трусовой, ой, как не хотелось чтобы то, что происходит с такой влиятельно девочкой на катке дома превратилось в постоянную жизнь. Здесь же, её из-за четверных и знают, а не будет этого треклятого сальхова, после которого все болит и не будет авторитета. Еще хуже - будет сальхов и будет Малинин рядом - тогда ни авторитета, ни большинства друзей, за исключением Изабо, Эмбер и Нейта. Ей этого достаточно для того чтобы оглянуться и всмотреться в лица спортсменов. Усмешки, откровенные смешки и гоготание распространялись, как какая-то болезнь и все ждали уникальной развязки такого яркого события этого вечера. Все и даже Илья, с надеждой открывший свои слишком уж пронзительные, блестящие глаза, ждали от Саши реакции, действия, пока лицо именинницы исказилось. Ненормальная, больше больная улыбка застыла на лице Трусовой, а затем такой же кривой, поломанный смех в поддержку фигуристов, стоящих за ее спиной и вокруг, окружившие со всех сторон. Саша, подумать только, смеялась над тем, как с каждой секундой лицо Малинина становилось невыносимым, больным и сломленным. Весь его вид олицетворял выброшеного на улицу щенка, а собак, в отличии от Ильи, Саша любила и ей их было жалко. - Я с тобой? - не унималась Трусова, чувствуя, как что-то черное, словно чернила по её груди разливается, - Ты себя видел то, недоносок? Иди, поплачься пожалуйста куда-то к своей мамочке, ненавижу нюни. Обволакивающая клякса боли огромным пятном залепила легкие, когда Илья, шатаясь во все стороны, что только были, под всеобщие смешки и пинки, полз к выходу и покинул столовую с горем пополам. Саша перестала видеть «малыша» после тренировок, да и вообще перестала, он, словно, исчез, хотя шутки и разговоры все ещё активно шли, а его одногруппники говорили о том, что на тренировках он появляется, пусть, и не без проблем. Она как-то даже надеялась, что он уйдет с этого катка или под землю провалится, ибо совесть с каждой мыслью о нем вгрызалась сильнее.

***

Саша - темная, как ночь в глухом лесу, где звезды не видны из-за шапок деревьев и остается только темное небо над головой. Она запятнана всякой грязью собственных ошибок, слов, рассуждений, падала же много и каждый раз, вставая, забывала или вовсе специально с себя пыль не смахивала, продолжая гонку за пятью квадами. Её очернили - окунули в ил по макушку, не пытаясь как-либо помочь выбраться, рассчитывая только на Сашины закончившиеся силы. Но оттереть её от всего дерьма, что светлую кожу залепило со всех сторон, даже не пытались. Родители, встречая дочь в таком состоянии пытались оттереть, то что им под силу, а в их власти многое можно была стереть без раздумий, используя одно желание. Можно было стереть саму спортсменку и все, что ей принадлежало - мнение, желание, вспыхивающий характер и гладкая кожа без гематом и царапин. Все это оказалось растертым-перетертым и в месиво обращенным. Больше никто и никогда к ней не прикасался, оставляя Трусову такой, какой она стала существовать - грязной, противной и многих отталкивающей. К ней тянулись исключительно те, кто не мог бы увидеть ее в живую или узнать, докопаться до ядра, ибо по дороге внутрь Саши каждый непременно натыкался на массивный слой ее ужасных поступков и слов, что по безответственности летели из рта спортсменки во все стороны, похлеще кнута ударяя то Аню, то Алену - кого угодно. Только сейчас, вновь совершив ошибку и не рассчитав свои силы, Трусова осталась дома, сидя напротив своего кривого изображения в зеркале, которое бы не помешало перевесить куда-то в угол, чтобы лишний раз не мозолить себе глаза. Только сейчас под эхом, повторяющего слова младшего с той же громкостью, той же интонацией, как тогда, она - глупая и на самом деле безнадежная понимает, как было каждому из её жертв. Они такого не заслужили, никто такого не заслужил, кроме Саши - грязной, запятнанной и противной. - Саша, нам как это понимать? - орали в трубку телефона, от чего Саша его чуть от себя относит и морщится. - Сначала падение в короткой, затем истерика эта, а теперь ты вовсе сбежала, у тебя там, вообще, все с головой в порядке? Тренеры волнуются ищут тебя, федерация тебя ищет, а ты где-то тусишь? Где ты, бестолковая? - Я в Америке, - хрипло шепчет Саша в трубку, снова морщившись, предвкушая очередную порцию ора на больную голову, - перешла к Татьяне Валерьевне и Роману Александровичу обратно. - Саша! - от того, как ярко связь передала яростный поток матери, Трусова подпрыгнула, нервно теребя пальцы, - Ты - дура неблагодарная, что творишь вообще? В тебя сколько вкладывали, сколько тратили на тебя, в конце концов да без Тутберидзе ты и серебра бы не взяла, бестолочь, а ты… Значит, так. Ты собираешь все свои манатки и от туда пулей дуешь в Москву. Дома мы тебе все объясним. - Нет, - уже более уверенно, но с той же хрипотцой, ответила девочка, поднося пальцы ко рту. - Что значит «нет» сволочь? Я сказала, живо мчишься сюда. Ну я тебе устрою. - Нет, я никуда не поеду, ни в Москву, ни в Пекин, ни-ку-да. - спина выпрямилась, неприятно ноя, а ноги, как-то автоматически подняли Сашу, что знала, как тяжело ей будет усидеть во время этого разговора. Хотелось убежать, оставить телефонный разговор с мамой на кровати и спрятаться в шкаф, забиться в угол и сидеть там, пока гаджет разрывается от ругательств и оскорблений, но так она хотя бы немного могла чувствовать себя в безопасности. У спортсменов есть детство, но оно растягивается на всю их петляющую жизнь. И Саша - просто визуально, снаружи повзрослевшая, все ещё та маленькая девочка на роликах с длинной русой косой и зелеными глазами. - Ты что там совсем с ума сошла? - вновь раздалось рядом с ухом и Трусова знает, что мама сейчас тряпкой по столу со всей силы ударила. - Страх потеряла? - Может и потеряла, может и сошла, но я к вам домой больше и ногой не шагну. Я устала, понимаете? - громкое молчание, затишье перед бурей. - Никогда я не была тем роботом, которым вы хотели чтобы я была. Я тоже уставала, мне было больно, обидно - я же человеком была. Я ненавижу вас всех, ненавижу. - голос надрывается, как тогда у стены в Пекине и ей страшно, что что-то неведомое, черное, как тогда ее щупальцами затянет на дно под шквал холода и слез. - Знаешь, бестолочь, а больше ты у нас и не появишься. - заключила Светлана, вновь тряпкой по столу ударяя. - Ты больше нам не дочь, тварь неблагодарная. Запомни, ты - ничтожеством урожденная никому и никогда нужна не будешь. Поняла меня? Мечтай, чтобы кто-то, как мы о тебе беспокоился. - Да лучше никто! - гудки, опоясывающие шею плотным узлом разорвали в Саше что-то ещё. Разломили и переломали что-то, что на ногах держало и она вновь на колени падает, захлебываясь.

***

Зрачки расширяются, полностью перекрашивая светлые глаза в животно-черные, будто иголку с лекарством Саше в шею ввели или доза наркотиков в кровь попала, будоража током, что с огромной скоростью бежит по венам, как по проводам. Он с каждым сбитым вздохом и ударом чего-то окровавленного об ребра разгонялся все сильнее. Не оставлял Трусовой даже секунды чтобы ухватиться за ближайшую стену. Сжатые в кулаки кисти неожиданно ослабли, распуская пальцы и тряслись, как заведенные, словно они были местом разрядки электрических путей. Саша - больная. На голову, определено, имеющая какие-то осложнения или вовсе болевшая неизвестными ей дефектами головного мозга, раз так реагирует на какого-то вшивого парня. У Трусовой «кукуха» поехала, крыша покатилась по наклонной, ровно также стремительно, как она бежала к ближайшей двери, лишь бы сбежать. В запутанных, как клубок коридорах, мигая рыжими волосами, затаиться, пока младший не направится в зал, на лёд - куда угодно, где Саши сейчас не было, и все. Вот и пиши «пропало» нормальное существование и тренировочный процесс, когда от одной мысли об Малинином, ее уносило вдоль по ветру. Больная дура, - сама себя ругает, когда на глазах у Ильи, оцепенела, на него пялясь, а затем удрала, как ребенок от монстра. Ненормальная, ей бы полечиться, - за виски хватается, когда снова не смогла глаз отвести, наблюдая за тем, как Илья в зале свои четверные исправлял. Поправил бы ей голову, Трусова спасибо скажет, но только прежде в обморок свалиться, когда спортсмен меньше, чем в метре от неё окажется. Поверить она не могла, что какой-то человек, так ещё и Илья Малинин, ей в голову поселится, почти полноценно управляя. Не просто поселится, а станет властелином Трусовой всецело, обосновано, лидируя над ней в этой неравной войне. Он ей управлял, крутил, вертел, как хочет, как пожелает, наверняка, сам об этом не подозревая, но вот Саша все думала. Ей ночью снится сон, с каждым разом становясь все более длительным, все более мерзким и порочным, все более… приятным. А утром её - всю измотанную кошмарами в небольшие мгновения, когда заснуть получалось, с синяками под глазами и испугом на пол лица тащило на каток, к Илье. Илья Малинин поработил в конце концов свою жертву, на которую не мог налюбоваться в моменты наивысшей слабости. Саша видела, великолепно понимала и чувствовала, какое сказочное удовольствие он испытывал, мучая её своими до головокружения томными взглядами. Какая адская ухмылка на его лице прорисовывалась, когда он ловил её потерянные, но безотрывные взгляды на него, на его тело. И это было жутко. Саше плакать хочется, когда её снова ломит, в раздевалку заводит и сидит она в обнимку с коньками, что одеть из-за лечения травмы не может, да и без травмы каток для неё с каждым разом становится все более непереносимом местом. Саша рыдать хочет, когда равнодушие и безразличие нужно давить из себя чтобы не раскрыть свою потайную личность, а этот придумок снова, и снова её рассекречивает, ловя на самых глупых ошибках. Трусову же никто не целовал никогда, даже не пытался, - такое оправдание своим неподъемным по тяжести мыслям дает спортсменка, вновь из огромного окна на лёд смотревшая. Её, снова, заворожил шустрый, прыгучий, мальчик-гений на льду, что разгонялся и, взлетев в воздух, скручивался в свои 4,5 оборота, докручивая, но падая то из-за нехватки сил, то из-за кривоты полета. Саша восхищенно за ним наблюдала, неоднократно путая его с маленькой собой, что также об лутц билась, а затем за флип, тулуп, за пятиквадовку, за рекорды, но кошмар в ней застывал айсбергом, когда она в отражении видела, чем все это закончилось, чем пришлось отплатить. Ну а с другой стороны, Илья же совсем другой, как пламя. Нет одинаково-горящих костров. Он после льда, лишь вытерев пот со лба бежит в зал, где силу, выносливость и тело к квадакселю готовит, не переставая эту карусель до ближайшего перерыва. Но и там он бегал, гонял футбол или носился в магазин за шоколадками для всей группы, но ни разу Саша его лежащим не видела. Ей уже страшно становится, не продал ли он кому душу за способности вечно двигаться и не уставать, а может в самом деле на допинге сидит и эта пробежка - нечто, по сравнению с силой препарата. Странный, до невозможности спортсмен, которого, как не присматривалась Саша, разгадать не могла. И ей это нравилось. До сбитого пульса, до пота, выступившего на шее, до дрожи по всему телу - нравилось. - Хей, а кто это у нас тут? - резко за спиной раздался звонкий, игривый голос Изабо, когда Саша дернулась, на месте подпрыгивая и уже бежать собралась. - На льду сейчас одна тренировка - у Ильи, а Саша от окна не отходит. Хм-м, - тянет младшая палец к губам прислонившая, - знаешь, что это значит? - Трусова сглотнула, - что ты мне рассказываешь, что с тобой в последнее время происходит. - Ничего, - вторая попытка сбежать окончилась повторным провалом и Левито за локоть её схватила, на себя потянув. - Ничего значит, ну тогда я могу пойти и сообщить об этом Илье, так? - Саша вновь передернуло и на этот раз она сама в фигуристку вцепилась, как тигр. - Не смей, Иза. - вот, снова, эти зрачки и дыхание сбилось. - Ладно, расскажу, только молчи. У младшей ехидно поднялись уголки губ, брови прыгнули вверх-вниз и, плюхнувшись на ближайший стул свободного стола, она сложила руки, кладя на них подбородок. Саша же села менее свободно, напротив, вжавшись в предмет мебели, как цуцик зубами застучав. - Ну так что, весна повлияла или просто ударилась, - Трусова осуждающее поджала губы и закатила глаза. - Ну а что, я накидываю тебе отмазок, между прочим. - А не надо, потому-что я сама не понимаю, что со мной происходит, - голова, чуть ли не промахнувшись, упала в руки, ударившись об торчащие костяшки. - это уже болезнь какая-то. - Ну да, именно болезнь и знаешь, как она называется,- игриво закинув ногу на ногу, фыркнула Левито. - Любовь. Ты влюбилась, Саша. Тебе понравился Илья и в этом нет ничего такого страшного. - Ты сейчас мою кончину мне пересказываешь, а потом добавляешь «ничего страшного» ? - лишь слегка приподняв глаза, заныла Саша. - Боже мой, кажется, кто-то никогда не влюблялся. - усмехнулась младшая, - знаешь, если тебе кажется, что ты какая-то не такая, то учти тот факт, что Илья сейчас нравится большей половине катка, международной арены и сборной, в целом. Трусову окончательно переклинило, что видно стало по искривленному лицу, губам и глазам в стол уткнувшимся. Сашу пристрелили, не доставая пистолета, когда в голову пустили мысль о том, что из такого массивного выбора, Малинин же точно ненавистную Трусову, что все детство ему испортила, не выберет. И снова Саша в пролете, и снова она недостаточно хороша, не заслужила, не нужна. Найти орудие самоубийства - легко, она с первой задачей справилась на «ура», всматриваясь в уставшую фигуру младшего на льду. Сама виновата. Никто ее влюбляться, что до сих пор казалось невозможным, не заставлял. Никто за язык ее физически в тот день рождение не тянул. - Эй, Трусова, - громом проносится над головой, шевеля волосы на затылке, когда, заблудившаяся в своей голове, вице-чемпионка Олимпиады шла по коридору. - что-то ты не в настроении сегодня, обидел кто-то или может аксель совсем не понравился? Саше каким-то образом хватило смелости обернуться, приподнимая голову что бы видеть, как взгляд, ей снившейся, снизу доверху её осматривает, останавливаясь на обкусанных губах и в ответ взглянуть ему в глаза. - У тебя, я вижу, силы не закончились, - фыркает старшая, губы в тонкую полоску сжимая, лишь бы их визуально не сожрали. - так иди побегай, до вечера время ещё есть. - А может, я хочу провести вечер и остаток сил употребить по другому? - Сашу чуть вновь не выбило, стена за спиной держала крепко. - Как думаешь, с кем лучше, с Сарой или может быть с Мэрайей? Не с тобой же, ты вон, какая … - тишина, только в ядовито-голубых глазах затаилась растерянность. - Ну, Илья, какая? - отшагнув от опоры, что ватные ноги поддерживала, напала Саша. - Уродка, да? Женственности у меня - ноль, правда? Даже до стандартов не дотягиваю. Страшная же, да? Только младший молчит, словно по больному шраму ножом провели и ни звука из терпеливого не вытащить. - Как тебе вообще такая понравится могла? Чем же ты думал, Илья? М-м? - Трусову саму потряхивает от того, с каким сожалением и жалости на неё смотрел Малинин. - Жалкая? Какая? Какая, Илья, скажи уже. Ну… Плечо больно об бетонную стену ударилось, а позднее стянулось в руке младшего, что не пытался на этот раз напугать, напротив. Впервые после того праздника, Трусова видела Илью таким… несчастным, больным и ребенком? У него голубизна, вовсе, не ядовитая, не кислотная, как кажется и скулы у него исчезли совсем, только сила напоминала Саше о том, кто это перед ней. Что нет того мальчика, нет его - убила его Саша же, растоптав тело, как делают это последние твари. У Ильи глаза - небесные, в которых утонуть хочется совсем по-другому, в которых хочется раствориться, расплавить от тепло, вечно, рядом с ним присутствующего. У Ильи молочная кожа, кажется, на вкус такая же - свежая, сладкая, на языке тает, обволакивая. У Ильи все такое живое, пусть и дышит еле-еле, смотря на Сашу. Больно. Чертовски ему больно. - Прости… за всё прости, - роняет он, опуская в пол глаза и руку с плеча убирая. Исчезает. Исчезает быстрее, чем исчезает Сашина выдержка.