3.

      Железка.        Коснулась пальцами, боязливо проводя по холодному металу в форме диска. Обычная, переливающееся на свету железка, заточившая в себя весь мерзкий холод Пекина, поблескивала в таких же по цвету - серых ладонях.        Линии, обводящие символ Олимпиады - 5 колец, шли ровно, не виляли, не смещались со своей дороги, не заканчивались. Как бы не хотела Трусова их промять, извернуть, в руке сжать, да безрезультатно. Ровные, как буквы и значки в протоколе; идеальные, как лезвия, лёд выгрызающие; точные, как факт Сашиного провала и откровенного развала на множество запчастей. Расстаскали, сволочи, по кусочкам разнесли, не оставив даже болтика от Саши.        Саши...       Тяжелая - настоящее серебро, походившее на лёд, что переливался на свету ламп. Светился, но до ледяных ожогов холодным, оставляющим отметины на девичьем теле светом. Множество богровых пятен на бедрах и спине - гематомы, почти что до крови протертые руки от шнурков и стопы от жестких коньков, украшали мужеподобную фигуру грандиозными изменениями. Искривление позвоночника, стрессовый перелом стопы создавали скелет и основу всего клубка оголенных, надорванных нервов. Забитые чуть ли не до каменного состояния мышцы гудели, словно пытались кричать сквозь глубокие шрамы.       Красота.        Великолепная роскошь, но вовсе не для "светлого ребенка". Не для девочки, что застряла по всем физическим параметрам в возрасте пятнадцати лет.        Медаль заключила под собственную власть, контролируя каждый кошмар ночью, создавая тени, как песочные замки. Ею руководили... руководило. Нечто, как и она не имеющее сердца и жалости, не знающее человечности и милосердия, молчавшее и лишь изредка поскуливающее в спине.        Над Трусовой взяли вверх, одевая сдавливающий ошейник на горло, что не давал возможности отдышаться, вздохнуть. Одно движение и тут же заскрипит искусственная кожа поводка, сдирая кожу шеи в кровь, отбирая у спортсменки свободу, за которую ещё вчера девочка боролась и рвала.       Она сама себе принадлежать перестала, пусть и смирилась, подняв руки над головой, пусть и желала это всем своим ничтожным существованием.        Саша одна не может, не умеет она самостоятельно обитать в четырех стенах небольшого домика. Не может или всего-навсего боится, предвкушая, как гнетущая, смертоносная чернота спортсменку поглотит, глотая кости, мерзко чавкая, пережевывая ноющие связки.        Саше нужен был человек...        ...человек...        ...а не то, что к ней ночью приходит, душа, подбрасывая в кровати и лезвия ножа её же руками к горлу поднося.        Саше - совсем ещё маленькой, беззащитной, уязвимой девочке хотелось чтоб её наконец за плечи схватили, усаживая перед чем-то теплым, согревающим и слушали ...        ... и чтобы потом не говорили "я тебя понимаю", "мне тетя жалко", а чтобы в глаза смотрели, не отрываясь, словно разрешение спрашивая и обнимали. К груди прижимали, бормоча, что рядом, что помогут, что спасут, вытянут из ила, отмоют...        ...полюбят...       Ну пообещай же, - надрывается Трусова, кулаками по стене ударяя, когда лоб чуть ли в зеркало напротив не прилетел.        - Пообещай, что сможешь меня полюбить, прошу, - в ней нет и доли той, что рвала и метала куски спортсменов, что хоть как-то перед ней вставали. Будь то очередь за едой, пьедестал, лифт - что угодно, Саша везде первая. Ясно?        Но я же всегда третья, вторая, я ... - ты. Ты и никто другой заслужил оказаться там, где ты сейчас стоишь, вернее пытаешься это сделать - на дне. Это же ты, присмотрись, Саш...        Рука тут же, словно ошпаренная от медали отрывается, роняя серебряный диск на пол.        Падает.        Ледяная крошка множеством маленьких иголочек в ногу врезается, проникая под черную ткань штанины. Жжет, щиплет синюю кожу, но с каждым движением все больше, и больше проникает в телесную оболочку, разрушая дерму. Ей бы привстать, хотя бы на колени сесть, чтобы холод, распространявшийся по организму, словно вирус от кончиков пальцев и стоп не добрался до пульсирующей субстанции за реберной оградой. Только не может.        Не может Сашино тело шевельнуться, лишь ноет, судорожно дергая мокрыми ногами.        Молчит, чувствуя, как надрываются связки, пытаясь вскрикнуть толи от ужаса и безысходности, толи от боли. Горло режит, изнутри глотку царапает эта до кошмара жалкая просьба: "помогите".        И Саше хочется сквозь землю провалиться, исчезнуть, лишь бы не видеть себя такой...        ...сломанной, жалкой, мертвой.        И Саша жмурится, до разноцветных пятен в глазах, мечтая чтобы все, также просто и мгновенно покрылось темнотой, как её зрение.        - Королева четверных, - фыркнул Малинин над головой. - что за прозвище? Ерунда.       Ещё немного, и Трусовой бы показалось, что это не Илья, не живой человек, стоящий за бортиком, складывающий руки на груди, нахально поднимающий подбородок, а очередная кошмарная галлюцинация в голове. Только Ильиный тембр голоса, расстановка ударений, совсем ничтожный акцент был через чур сильно заучен и всегда ожидался с нетерпением и желанием.       Не узнать высокомерного Малинина за спиной нельзя, особенно, когда более на льду никого нет. Они вдвоем.       - Саша, Саша, - девочке, что, наверняка, визуально стала в несколько раз меньше, вжавшись в лёд, кажется, что оба уголка губ ещё более развратно потянулись вверх, образуя чеширскую улыбку, - лучшая, смелая, лидер и дружишь со всем катком. - усмехнувшись добавил младший. - Ой, да эти друзья не против тебя к стенке припихнуть. Мило.       Трусову совершенно искусственно передернуло, словно ток провели по многочисленным венам. Саше горло твердыми, каменными пальцами сжали почти до хруста позвонка. Спортсменку сковали равномерным, текущим, словно лесной ручей, голосом над головой.       Возможно, ей и вовсе все равно, что он говорит, с каким вниманием выбирает формулировки чтобы довести старшую до трясучки, насколько часто облизывается, что слышно в каждой мелкой паузе. Нет, ей откровенно не все равно, лишь бы это не заканчивалось. Под «возможно» получается поставить лишь Сашино желание развернуться.       - Ну чего ты, Сашенька, не бойся. - вновь вместе с пышным потоком воздуха бросил Малинин. - Я тебя есть, как они, не собираюсь. Гораздо слаще упиваться тем, как ты этого хочешь.       - Я не хочу, - не своим голосом выкрикнула Трусова, округляя глаза до придела их возможности.       На этот раз трясло не от холода, не от страха, а от предвкушения. Протяжного, медленно-тянувшегося, словно дикий мед, ощущения внизу живота. Оно грело, завязывалось в узлы и вновь наматывало нервы в клубочек, что своим цветом напоминал пион. С каждым заметным Саше вдохом Малинина бутон внутри тела набухал, и набухал, грозясь распуститься фонтаном наслаждения и гормональных всплесков. Этого Саша и боялась - не суметь взять себя в руки и побороть огромное желание прикоснуться.       Прикоснуться, провести хотя-бы верхним слоем клеток пальца по гладкой, атласной коже юноши. Её белый цвет и чистота ещё сильнее привлекали внимание, заставляя заглядываться на жилки, что отстукивали изнутри пульс, как часики, на живописные изгибы, в глазах Трусовой похожие на какие-то волшебные, нечеловечные узоры и на то, сколько в многочисленных мышцах было силы.       Интересно, если бы сам дотронулся было бы больно?       Золотистая прядь выпала из влажных, покрытых потом волос. Саша не могла это пропустить, ведь теперь каждое движение спортсмена отдавалось трепещущим ноем и тяжкими выдохами.       - Конечно, Саш, конечно, - видимо, отметив что-то в голове, Илья снова заулыбался, но на этот раз, оголяя клыки. - тебе все равно, ты - сильная, уверенная в себе, крутая и лучшая безэмоциональная девочка. Ей не подобает влюбляться в «малыша неудачника».       Малинин лихо преодолел борт, перепрыгивая его в своей манере. Шаг, два шага и нос с небольшой горбинкой казался просто огромным всего в нескольких миллиметрах.       - Саш, ты опять ошиблась, «малыш» больше не неудачник и не мелкомасштабный возмутитель спокойствия. - кончик носа игриво лягнул переносицу. - «малыша» теперь считают богом, «малыш» теперь совсем не ребенок.       - Ты ненормальный, - опешила старшая, словно так могла помочь себя отогнать его воздействие на неё. - больной.       Натуральный псих.       Придурошный психопат, чьи зрачки пульсировали вместе с венкой на виске то сужаясь, то расширяясь. Словно крупный, хищный зверь, чуял свое превосходство над старшей, наслаждаясь каждой её судорогой и разламывал её чувство защищенности к чертовой матери. Ещё немного и мерзко оближется, поблескивая клыками, что подобно вампиру были готовы проникнуть в бледную кожу шеи.       В этих зрачках пробегали слова. Много слов. Настолько много, что Саше удавалось цепляться лишь за обрубки, иногда воспроизводя в своей голове чужие мысли по ободранным слогам. В круговороте криков, стонов и скулежа, спортсменка точно слышала заносчивый голос младшего, твердивший о несправедливости, воюющий за свой свободу и свободу… Саши, которую оковали мизерными оценками за такое, невероятное количество четверных, вечным ржавыми медалями и нравоучениями о том, что такое фигурное катание.       Также внятно Трусова слышала крики и мольбы о помощи. Сложно разобрать, что именно требовал заплаканный, перебитый Илья в 2021 году, когда будучи серебряным призером ЧСША он так и не попал на Олимпиаду, но понятно ей стало одно - его никто так и не услышал.       Саша читала, Саша понимала и Саша слышала, как он скулит по ночам от боли в коленях, затем в голеностопах, в спине. Видит, как неестественно катается мрачное, тусклое тело по простыням, обнимая подушки, сжимая в зубах кончик одеяла. Видит.       Видит ту столовую на втором этаже, откуда выходил вид на хоккейный лёд, где кормили вкуснейшими сосисками в тесте и где вот-вот, совсем недавно весела злосчастная надпись «happy birthday», видит, какая чистая улыбка была на лице мальчика тогда и как она исказилась все также на её глазах.       Все Саша видит…       … и ненавидит.       - Больной? - ухмылка, видимо, к совершенно бескорыстному лицу прикрепилась на пожизненно. - Кто бы говорил, милая?       Трусову подбросило, перевернуло и кинуло обратно, оставляя тошнотворное чувство, что органы не на своих местах.       - Да, Сашенька, именно «милая», я не ошибся. - на это раз не нос чертил круги по ней, а мягкие, словно шелк и сильные, словно лапы, пальцы пересчитывали ребра. - Ты забавная, да… - остановился Илья. - Потому-что ты все еще та, маленькая, крутая девочка, которая мне понравилась до одури, но только теперь старающаяся все следы от нее замести. Не выйдет, - заключил Малинин. - ты вновь проиграла.