Вязкая тишина (Маглор)

— Майтимо. Майтимо. Майтимо, Майтимо, Майтимо, Майтимо, Майтимо… Ответа нет, ответа уже не будет. Ответ сидит глубоко в сердце — знакомый, чудовищно знакомый ответ… Каждая гибель брата отзывалась болью. Я хорошо знаю её, выучил за пять раз. Шесть. Но в этот раз невозможно, невозможно поверить! Майтимо не может быть мертв. Я не могу быть один. Что могло с ним случиться? Настигла погоня из лагеря? Встретились недобитые орки? Он даже не может сражаться сейчас, с Сильмарилом в единственной, обожженной теперь руке… Не может. Не может, но только не «не мог», только не это. — Майтимо, Нельо, Нельо… Нельо, toronya… Майтимо… Я твержу его имя, чтобы не слышать тишину на месте ответа. Это тишина гораздо старше боли в сердце: мы давно с ним не говорили по-настоящему… Обсуждали решения, спорили, но не было разговоров, обычных, братских. Всё братское съела Клятва, будь она проклята. Я смотрю на волны, но не слышу их шелеста. Всё, что осталось от нашей Клятвы, от нашей цели, от нашего смысла— единственного, который мы оставили себе — сгинуло в этих волнах… — Майтимо, Майтимо! Майтимо! — но даже свой голос я уже не могу расслышать. Всякий звук исчезает, едва родившись, в этой жестокой, вязкой тишине. Наверное, это и есть отчаяние. А может, это Тьма, что пришла за мной. «И пусть воздашь нам Вечною Тьмою, коль Клятву преступим»… Что, если Вечная Тьма — не отсутствие света, а отсутствие звука? Мир соткан из звука, в конце концов. Вот была бы тема для спора вроде тех, что устраивал Румиль, обучая риторике! Тьма как отсутствие звука… Но спорить не с кем. У волн нет ни тезиса, ни аргументов, нет ни темы, ни ремы. А может, и есть — как знать, если я всё равно их не слышу? Тишина сама — как волны, как соленая морская вода: разъедает раны и не дает дышать. И если её не вычерпать одним только именем брата — мертвого, мертвого, мертвого, мертвого брата, — то остается только одно. Я не пел много лет. Сколько? Сорок семь или сорок восемь? Не сочинял ни музыки, ни стихов я ещё дольше… А теперь всё кончено, кончено — а о том, что кончено, остается только петь. Нота за нотой, слово за словом. От них больно, словно я вырываю их с мясом из груди — или, может, из фэа… Кажется, я закончу, и от меня ничего не останется. Скажи мне, отец, как ты пережил это? Как жить, когда ты весь в творении — и оно закончено? Ты не скажешь. Ты не пережил. Ты не выжил. Не это ли на самом деле свело тебя с ума — ещё до изгнания, до гибели Финвэ, до Исхода?.. Слово за словом, нота за нотой рождается мой Сильмарил. Как хорошо, что песню нельзя украсть. Как хорошо, что за песню не нужно убивать, не нужно мстить, не нужно!.. Мой Сильмарил, моя Нолдолантэ. Моя не-тишина, моя не-тьма. Моя фэа. Последнее слово, последняя нота и — тишина. Сильмарил, оказавшись во тьме, продолжает светить, но я не айну, чтоб спетое мной осталось звучать и дальше… Чем разгонишь тишину теперь, Макалаурэ, сын Феанаро? Раз сложив Нолдолантэ, нельзя петь ничего иного. Раз спев Нолдолантэ, второй раз уже не споешь. Я не думал, что можно утонуть в тишине — а теперь не думаю, что бывает хоть что-то страшнее. Нет, если тонуть, то не так, не так! Одни говорили: лучший певец средь нолдор. Другие отвечали: лучший певец средь квенди. Не мне судить, кто из нас с Даэроном был лучше — но не мне, лучшему ли певцу, второму ли средь них, утонуть в тишине! Я делаю шаг к морю, и чудится мне на миг, что я его слышу. Я делаю новый шаг. Ближе, ближе, ещё немного — и звук вернется, ещё шаг, ещё один шаг!.. Я делаю шаг в море — и слышу, слышу плеск, когда оно принимает меня.