Небытие или спасение?

Всё, что происходит за спиной – не имело значения. Даже вероятное отступление смерти было словно безразлично. Его закрытые веки – вот что понастоящему беспокоило её. Она судорожно вновь и вновь тресла того за плечи, надеясь, что он просто устал, что сейчас встанет, как ни в чем не бывало, скажет какую-то глупость. Но с каждой минутой понимание ситуации становилось всё яснее, а слезы медленно проявляли себя. Уже не было страха быть осуждённой кем-то. Только горе от такой большой потери. Ранение Шифу задела её, но надежда, что их любовь с По способна на подвиг, давала ей веру, но что теперь… жизнь без него? Остальные ребята пытались сделать то же – привести его в чувства. Обезьяна безостановочно звал Лотоса, молясь на его отклик. Журавль и Богомол и Гадюка – сдерживая слёзы. Они то дело просили его встать. Но ни единого движения за ним не последовало. Резкий удар двери, и было ясно – ситуации еще хуже. *** Лишь после первых лучей света, оба отца выдвинулись дальше. Город Гунмэнь находился в нескольких километрах от их место нахождения, всё что требовалось сейчас – пересечь реку. Найти подходящую лодку – трудности не представляла. Находившись на плаву. Тревога вновь напомнила о себе. Чем ближе к нему, тем сильнее переживания. Пинг то и дело перебирал лапами складки одежды, стараясь заглушить дрожь в крыльях. Ли Шань же шёл размеренно, но его глаза выдавали напряжение: он вглядывался вдаль, будто пытался разглядеть сына сквозь утренний туман. Наконец, когда солнце уже поднялось выше, вдалеке показались крыши и ворота Гунмэня. Город был полон движения: шумные базары, звон молотов кузнецов, запах свежих лепёшек, доносившийся от таверн. Но для двух отцов это всё было пустым фоном. — Мы здесь, — выдохнул Пинг, глядя на город, будто в нём была вся надежда. — Осталось только найти дорогу к нему, — твёрдо добавил Ли Шань. — И сделать это быстро. Долгие блуждания были отменены. Спросив у первого из попавшихся жителей этого города, где же сейчас на данный момент обитают мастера, оказалось, что самое высокое здание – и есть то место, где их сын. Спокойности Ли Шаня словно и не было. Только уже знакомые мысли о гибели самого родного существа, что у него остался. Сын. Пинг, что всегда переживает за По, сейчас чувствовал невероятных страх за него. Сердце билось в таком ритме, что грудная клетка могла бы и не выдержать такого яростного напора. До дворца было явно не мало вёрст. Но оба отца быстро преодолели это расстояние, даже слишком. Однако это место явно не для простых горожан, а поэтому охрана в виде нескольких лам не давала им пройти. — Что?? Там мой сын! Если с ним что-то случится… — начал было Пинг, но не смог договорить… Ламы стояли непреклонно, скрестив копья у входа. — Никому нельзя внутрь! — один из них говорил жёстко, но в его глазах мелькнула тень сомнения, когда увидел отчаяние в глазах двух панд. — Это мой сын! — Пинг почти закричал, голос сорвался. — Поймите же, я должен быть рядом! — И мой сын! — добавил Ли Шань, шагнув ближе, но копья перегородили путь ещё крепче. Слова, мольбы – ничего не помогало. Воздух будто сгущался вокруг, напряжение становилось невыносимым. И вдруг… небо над дворцом словно разорвалось. Резкий порыв ветра ударил так сильно, что стражники едва удержались на ногах. С крыши сорвало черепицу, створки ворот затряслись. Этот ветер был не обычным – он словно исходил прямо из глубины дворца. — Что это?.. — один из лам испуганно обернулся. И тогда – крик. Пронзительный, отчаянный, будто вырванный из самой души, принадлежавший многим. Пинг и Ли Шань переглянулись – и без раздумий рванули вперёд. Их даже не останавливали: охрана растерялась, кто-то прижимал лапы к ушам, кто-то пытался удержать ставни ворот. — ПО!! — сорвалось у Пинга, когда они ворвались внутрь. Лестницы казались бесконечными, но они летели по ним вверх, спотыкаясь, едва не падая, но не останавливаясь. Сердца гнали их вперёд, сильнее, чем дыхание. Наконец, одна из дверей. Первая попавшаяся. Ли Шань толкнул её плечом, и створка со скрипом распахнулась. Они замерли. Комната была окутана запахом трав и горелого воска. Пол устилали следы ритуала – потухшие свечи, остатки светящейся пыльцы. Дым ещё вился в воздухе. В центре, окружённые оставшимися воинами, сидела Тигрица, обхватив лапами неподвижного По. Его тяжёлое тело лежало на полу, веки закрыты, дыхания не слышно. Обезьяна опустил голову, Гадюка сдерживала слёзы, Журавль и Богомол стояли, не смея подойти ближе. Вещунья Коза, бледная как мел, держала в копытах жезл и молчала. Пинг сделал шаг – и у него подкосились лапы. Он не верил своим глазам. — Сын?.. — его голос сорвался, превратившись в хрип. А Ли Шань сжал кулаки, и по его щеке скатилась слеза. Ещё один шаг, и застывшая грудь была доказательством, дыхания нет. Лапы Ли тряслись, неужели… и его он потерял? Ли Шань, всё это время стоявший словно вкопанный, наконец сделал шаг. Его лапы дрожали, но он будто заставлял себя идти вперёд, шаг за шагом, словно через пропасть. Каждое движение отзывалось в груди тяжёлым ударом. Он опустился на колени рядом с сыном, осторожно протянул лапу и дотронулся до его плеча. На миг сердце замерло – будто в глубине души он всё ещё ждал отклика, ждал, что сын сейчас моргнёт, пошутит, пошевелится. Но… ни единого движения. Только неподвижное тело, ещё хранившее тепло живого. Тепло, которое всё равно ускользало, как песок сквозь пальцы. Глаза Ли наполнились влагой, и он не смог сдержать её больше. Слёзы стекали по щекам густыми, тяжёлыми каплями, падали на шерсть сына, будто пытались согреть его вместо сердца. Он закрыл глаза, прижимая лапу крепче, боясь отпустить. — Сын… — выдохнул он одними губами, но голос задрожал, ломаясь, превращаясь в шёпот, полный боли. И тогда его плечи дрогнули. Сильный, сдержанный Ли Шань впервые позволил себе сломаться. Его рыдания заполнили комнату, сливаясь с тихими всхлипами Тигрицы и сдержанным плачем остальных. В этот момент казалось, что стены сами впитывают их горе, а воздух стал густым от утраты. Пинг, до этого метался взглядом по комнате, будто не веря своим глазам, вдруг словно лишился сил. Его лапы подломились, и он опустился на колени рядом с По, не отрываясь смотрел на его лицо. — Нет… нет-нет-нет… — бормотал он, голос срывался, превращался в тонкий скрип. — Он просто… спит, да? Ну скажите! — он метнулся глазами к Журавлю, к Козе, к Тигрице, — кто-нибудь… скажите, что он просто устал… Он протянул дрожащие крыльями, коснулся щеки сына, и по телу пронеслась дрожь. Тепло ещё было. Но никакого отклика. Никакого дыхания. И тогда слёзы хлынули так сильно, что Пинг закрыл лицо крыльями, всхлипывая громко, не стесняясь. В его рыданиях – крик души, в которой рушилось всё. Ли Шань поднял взгляд и увидел его. Медленно, словно сам боролся с каждым движением, он обнял гуся за плечи. Пинг, не выдержав, прижался к нему, как к последней опоре. Два отца – такие разные, но в этот миг одинаково сломленные, одинаково пустые без того, ради кого жили. Они сидели плечом к плечу, склонившись над неподвижным телом сына. Их слёзы падали рядом, сливаясь, и в этой тишине рыдания звучали громче любых слов. Комната превратилась в храм тишины и боли, где каждый звук был напоминанием о том, кого они теряют. *** Головная боль, что сопроважадалась тошнотой, вдруг пропало. Возникло знакомое чувство лёгкости. Никакой боли, а тело словно парило. Открыв глаза, никакой прежней обстановки комнаты, где из мебели были только комод в стороне и стол. Золотое свечение в первые минуты сильно ударило в глаза, на мгновение ослепляя. Небольшие островки, словно вырванные из земли участки склонов или равнины, где мог красоваться высокий дом или деревья сакуры. Но для Лотоса – это было ничем. Весь этот вид только указывал на страх. Он покинул тот мир. Другой бы в такой ситуации мог кричать, лишь слезы, может, проклинать всё и вся, но По только грустил сквозь надежду, что эта смерть не напрасна, что им удалось победить смерть. Он, в каком-то смысле, спас друзей. Но страх заключался еще и в унынии. Он оставил их, друзей, отцом, даже Шифу, который сейчас находится на грани между жизнью и смертью, в каком-то смысле нуждается в нем. Грудь судорожно вздымалась, а мысли в голове были возбудитель новой боли. Что делать теперь? Как быть? Угвей, что мог дать ответы на эти вопросы, просто не появлялся. Оставался только панда и поистине мёртвая тишина. *** Горе давлило на сердце, но оно не должно было стать причной конца. Нужно было жить дальше, как бы жто не было сложно. Лотоса решили похоронить здесь. Слишком многое здесь связывало их сына, ученика, друга. Мастер Шифу пришёл в сознание ближе к вечеру этого дня. Множество переломов, но, к счастью, позвоночник был цел. Но боль была жгучая, но это показалось ему ничем, когда он узнал страшную новость, По умер, он и Тигрица смогли запутать, победить смерть. Но какой ценой. Тигрица была невероятно подавлена, реветь всё время ей запрещала только броня, от которой уже практически ничего и не осталось. После похорон мир словно погрузился в траур вместе с ними. Тяжёлые тучи давили с небес, дождь лил непрерывно, срываясь то в тихие капли, то в гулкий ливень, а порывы ветра казались голосами тех, кто скорбит вместе с ними. Каждый шаг по мокрой земле отдавался пустотой. Гром гремел так, будто сама природа рвала душу от утраты. Мастера, друзья, жители города – все присутствовали. Но слова там были лишними. Каждый понимал цену этой потери. Тишина, прерываемая только ветром и всхлипами, окутывала их плотнее любого покрывала. Когда могила была засыпана, и дождь окончательно смешал землю со слезами, все будто остались обнажёнными перед своей болью. Сейчас каждому нужна была поддержка. Даже Шифу, строгий и всегда сдержанный, не мог скрыть того, что боль коснулась и его сердца. Он сидел среди остальных, обессиленный, перевязанный, но крепился. Время от времени он оказывался рядом с мистером Пингом – его тонкие лапы осторожно ложились на крыло гуся, когда тот начинал рыдать слишком сильно. Пусть это и были непривычные для него слова утешения, но взгляд Шифу говорил больше: он тоже скорбит, он тоже потерял ученика, сына, которого никогда не называл так вслух. Ли Шань, хоть и пытался держаться, временами сжимал плечо Пинга, помогая ему пережить новые волны отчаяния. Два отца, разные по характеру, сейчас были одним целым в своей пустоте. Но Тигрица… она не позволила себе остаться рядом. Сердце рвалось на части, и оставаться среди других было невозможно. Никто не должен был видеть, что она сейчас чувствует. Ей хотелось кричать, биться, рвать когтями землю, но вместо этого она ушла в чащу леса. Дождь хлестал её по лицу, но не мог заглушить слёз. Она села на упавшее дерево, и рыдания вырвались наружу. Тихие сначала, а потом всё громче. Душа выворачивалась вместе с каждой слезой. Она ненавидела себя – за то, что позволила его губам коснуться своих. За то, что пустила его слишком глубоко в сердце. За то, что поверила, что можно быть счастливой рядом с ним. Теперь же каждое воспоминание об этом счастье разрезало её изнутри. Она рычала, ломая деревья вокруг, вгрызаясь в гнев, потому что боль иначе была бы невыносимой. Никто больше не обнимет её так, как он. Никто не скажет так искренне, что любит. Никто не поцелует её так, словно она единственное сокровище в мире. Эти мысли рвали её на части. Она металась между желанием кричать и падать в истерике, и тем ледяным спокойствием, которое навязала себе, чтобы никто не видел слабости. Но сейчас… в этой чаще, вдали от всех, маска треснула окончательно. Она не слышала ничего – ни шума ветра, ни дождя. Только своё дыхание, сбившееся от рыданий. И вдруг… чья-то лапа легла ей на плечо. Чёрная, тёплая, с таким знакомым весом, что её сердце на миг перестало биться. Тигрица резко обернулась. И дыхание её перехватило. *** По невольно спустил слезу, когда образ его воздюбленной возник рядом с ним. Такая строгая, холодная, но в душе – недолюбленный котёнок. Он больше не услышит её голоса, такого, как сейчас, никогда не увидит её такой, вживую. Ребята, что стали ему не просто друзьями, а семьёй, отцы, что будут рыдать когда узнают о его кончине. Шифу, чьи уши поникнут после сказанной новости, если тот очнётся. Всё это давило на раны. — Оставлять привычный тебе мир – тяжело. Голос, местами хриплый, но полный доброты и мудрости сковал его на минуту. Неужели…? — Мастер… Угвей? Да. Черепаха слабо улыбнулась ему. Он ни капли не изменился после их последней встречи. Такой же молодой в теле старого мудреца. Он нежно парил в этом золотом пространстве. — Ты опечален, друг мой? — Еще как… трудно быть мёртвым, когда… где-то там твоя семья… Почему вы не пришли раньше… вы ведь точно чувствовали… Угвей замолк, давая ему еще немного времени за раздумья, а после произнес. — Нужно было, чтобы ты всё хорошенечко осмыслел, По. И я вижу, ты правда готов. — Готов… к чему?? — Вернуться домой. Твоя душа и душа Тигрицы – одного целое. И ты можешь вернуться туда, пока часть твоей души – еще жива По слушал каждое слово мастера Угвея, замирая от осознания того, что шанс всё-таки есть. В душе – буря: радость от того, что можно вернуться, и тревога из-за слов мудреца. — Но… — панда нахмурился. — Вы сказали, что только половина моей души жива. А как же вторая?.. Разве я не буду… неполным? Угвей мягко усмехнулся, его голос звучал словно шелест листвы: — Ты погиб совсем недавно, По. Душа ещё не успела разделиться окончательно. Твоё сердце связано с другим сердцем, и эта связь не дала тебе исчезнуть. Тигрица тянет тебя обратно, хотя сама и не знает этого. Если соединить части твоей души сейчас – ты вернёшься целым. Но учти: подобное не повторяется дважды. Смерть не терпит игр. По опустил уши, на миг задумавшись. Но потом твёрдо сказал: — Я и не собираюсь больше умирать. Пусть хоть тысяча врагов навалится – я сделаю всё, чтобы не покидать их снова. Ни её… ни моих друзей… ни отцов. Угвей слабо улыбнулся: — Тогда, пожалуй, пора. Панда, как всегда, не удержался и вставил полушутя: — Только скажите… я ж не очнусь в гробу? А то будет как-то неловко – выбраться оттуда посреди собственных похорон. Старый черепах слегка прищурился, и уголки его рта дрогнули в улыбке: — Нет, По. Когда ты вернёшься – твоё тело, что сейчас под землёй, исчезнет. Словно и не было похорон. Люди увидят живого тебя. Без грязи и камней на шерсти. Угвей поднял свой жезл, окутанный мягким зелёным сиянием, и провёл в воздухе плавный знак – круг, что медленно превратился в светящуюся спираль. Свет обвил По, и панда почувствовал, будто его тянет прочь из этого золотого мира. Последнее, что он увидел – спокойная улыбка мастера, и услышал: — Береги тех, кто любит тебя. *** По открыл глаза, задыхаясь. Холодный воздух ударил в лёгкие, земля под лапами была влажной. Он лежал среди мокрых кустов, в лесной чаще. Всё тело ломило – будто его вырвали из другого мира и швырнули обратно. Но это была настоящая боль, живая, и от неё хотелось смеяться сквозь слёзы. Он поднялся, опираясь на лапу, и прислушался. Совсем рядом слышались рычание, хриплые всхлипы и звук ломаемых веток. Сердце ёкнуло — он знал этот голос. Тигрица. Она сидела среди поваленных деревьев, сжав лапы в кулаки, и рыдала так, что даже гром небесный казался тише. Каждый её рывок лапой ломал ветви, но ломало её саму куда сильнее. По шагнул ближе. Он хотел позвать, но голос застрял в горле. Вместо этого он протянул лапу и осторожно коснулся её плеча. Она вздрогнула, резко обернулась — и замерла. Её глаза расширились, дыхание сбилось. Перед ней стоял он – живой. Настоящий. — По?.. — прошептала она, словно боялась, что это иллюзия. Не думая ни секунды, Тигрица бросилась к нему и крепко обняла, прижимая к себе так, будто боялась снова потерять. Рыдания прорвались с новой силой. — Не уходи… пожалуйста… хоть ненадолго… — её голос дрожал. По обнял её в ответ, крепко, уверенно, словно обещая: — Я никуда больше не уйду. Не позволю. Смерть подождёт. Она вскинула на него глаза, и в их глубине блеснула надежда, смешанная с болью. И тогда, не сдерживаясь, она поцеловала его – коротко, но с такой силой, что в этом поцелуе было всё: любовь, отчаяние и вера. *** Когда они вернулись к месту похорон, все обомлели. Там, где ещё недавно была могила, земля оказалась гладкой, будто никто её не трогал. А в шаге от неё стоял По, живой и улыбающийся. Обезьяна и Журавль одновременно вскрикнули и ринулись к нему. Гадюка и Богомол не сдержали слёз. Мистер Пинг закричал что-то невнятное и бросился обнимать сына, задыхаясь в рыданиях. Ли Шань, хоть и пытался быть сдержанным, упал рядом на колени и тоже обнял его, прижимая, словно боялся, что это сон. Только Шифу остался сидеть в стороне, опираясь на трость. Его тело было ещё слишком слабым. Но когда По подошёл и обнял его осторожно, старый мастер позволил себе закрыть глаза и впервые за долгое время – расслабиться. *** Двумя месяцами позже. Нарядный По сжимал край своего наряда снова и снова теребя его. Нервное дыханте и перебирание ног, словно шло в наборе. Он смотрел на украшенный зал, символы любви и веры. Очертания дракона и феникса висели на самых видных местах. Всё было идеально. Кроме него. — Перестань трястись, как сосновый лист. — слава небесам, что даже сейчас она рядом, настоящая она. — Я? Боюсь? Пфф… Ну… может чуть-чуть? Её сильна но в тоже время мягкая лапа легла на его почео, заставляя слегка развернуться. А эти прекрасные глаза смотрелись еще эффектнее в красном наряде. — Ты не побоялся стоять перед мной на колени, невнятно предлагая стать твоей женой, не побоялся моего отказа. Но теперь… когда осталось совсем немного, ты боишься? Не надо, По. Это наш день и наши правила. Не стоит думать о том, что же подумают другие. Сейчас, для тебя есть только я… мой милый панда. Лотос мягко улыбнулся, сдерживая при себе свой странный поцелуй, пока не время. Да и не хотелось портить её алую помаду на губах. — Для меня всегда есть только ты, моя любимая Тигрица. И два сердца, два мастера направились к залу, чтобы доказать всем – их любовь вечная.