Часть 11

Мы выходим из зала маринистов почти последними. Море на полотнах густое, тяжелое, написанное так, будто его можно было бы зачерпнуть ладонью, почувствовать холод. Я все еще мысленно возвращаюсь к одной картине. Она темная, почти глухая, горизонт намечен едва заметной полосой, а корабль словно растворяется в сером. — Ну и тоска, — говорит Сережа, когда мы оказываемся в коридоре. Я не сразу поворачиваюсь. Даю себе секунду, чтобы не ответить слишком резко. — Почему? — Потому что это бесконечное страдание ради страдания, — он пожимает плечами. — Волны, мрак, маленький человек перед стихией. Все это мы уже видели. Сто раз. — Видели, — соглашаюсь я. Он хмыкает, будто он ожидал, что я начну с ним спорить. — Мне не хватает идеи, — говорит он наконец. Мы выходим в фойе, и шум от других посетителей выставка накрывает нас сразу. — Ты просто привык к ясности, — говорю я тише, когда мы отходим в сторону. — К центру, к перспективе, к человеку как мере всего. — Потому что это работает, — отвечает Сережа раздраженно. — Возрождение не зря стало фундаментом. — А маринисты показали, что фундамент может треснуть, — говорю я. — В мире есть сила страшнее, чем человек. Он смотрит на меня внимательно, но ничего не отвечает. Мы выходим на улицу. Свет бьет в глаза, приходится щуриться, ветер кажется почти теплым, неожиданно мягким после музейного воздуха. — Я, может, с морем поиграю немного, — говорю я, потому что мысль уже убегает вперед. — Нарисую что-нибудь. Сережа кривится. — Не «поиграешь», — говорит он сразу. Я останавливаюсь и смотрю на него. — А как? — Поработаешь, — отвечает он спокойно. — Потому что ты, дорогая Ася, создаешь настоящее искусство. Я моргаю, чуть сбитая с толку. — Ты выстраиваешь напряжение, — продолжает он. — У тебя там всегда есть структура. Вот это и есть искусство. — Ты сейчас защищаешь абстракцию? — смеюсь я. — Я защищаю тебя, — бурчит он. — И твои работы. Мне они нравятся. Я смотрю на него искоса, с легким удивлением. — Ты же любишь совсем другое. — И что? — он пожимает плечами. — Я могу любить форму и при этом видеть, когда человек работает с хаосом. — Звучит почти как комплимент, — говорю я. — Это и есть комплимент, — отвечает он. Я улыбаюсь и киваю. — Ладно. Тогда я не буду играть. Я поработаю. — Вот, — кивает он удовлетворенно. Мы идем по парку возле музея, и людей вокруг становится заметно больше. Дорожки пересекаются, прохожие двигаются во все стороны. Смех, обрывки разговоров, звонки телефонов, все наслаивается друг на друга. Мне это не мешает. Мне даже нравится этот живой, немного беспорядочный фон. Сереже, очевидно, нет. Он кривится. — Терпеть не могу такие места, — говорит он достаточно громко, чтобы его услышали. — Все прутся, как будто им тут медом намазано. — Ты сейчас прозвучал как дед, — замечаю я. — Я прозвучал как человек со вкусом, — парирует он. — К уединению. Он замедляется, идет вразвалку, будто пространство обязано подстроиться под его шаг. Парк становится декорацией для него, а он центром кадра. — Ты не боишься, что тебя узнают? — спрашиваю я. — Пусть, — пожимает плечами он. — Я не преступник, чтобы прятаться. Он снимает очки, убирает их в карман пиджака и идет дальше уже с откровенным вызовом. — Ты всегда так? — спрашиваю я. — Как? — лениво откликается он. — Словно все вокруг сцена, а ты на ней главный актер. Он смеется. — Потому что так и есть, — спокойно отвечает он. — Люди слишком заняты собой, чтобы по-настоящему что-то увидеть. — А если посмотрят? — Значит, будет на что посмотреть, — усмехается он. Мы проходим мимо компании подростков. Долговязый мальчишка оглядывается и буравит Разумовского взглядом. Сережа замечает это и улыбается еще шире, явно наслаждаясь моментом. — Если ты хотел эффектно выйти в люди, — говорю я, — у тебя получилось. — Я просто вышел с тобой, — отвечает он. — Эффект побочный. Мы идем дальше, и его наглость почему-то даже не раздражает. — Ты так радуешься этой прогулке, — говорит он вдруг, — будто тебя впервые на волю выпустили. — Я просто люблю ходить, — отвечаю я. — Если тебе хочется гулять, мы можем гулять где угодно. — Опять начинается, — вздыхаю я. — Я серьезно, — говорит он уже таким тоном, будто мир действительно лежит у него в кармане. — Хочешь море? Хочешь старый город, где улицы пахнут камнем и вином? А можем вообще исчезнуть на пару дней. — Исчезнуть? — переспрашиваю я. — Ага, — он наклоняется ближе, понижает голос. — Только ты и я. И любое место, какое тебе захочется. — Ты так говоришь, будто это прогулка за хлебом, — замечаю я. — Для меня примерно так, — кивает он. — Вопрос только в том, куда тебе хочется. Мы снова идем, а я ловлю себя на том, что начинаю представлять: море, свет, чужой воздух, холст где-нибудь у окна. — Подумай. Ты и море. Я бы посмотрел, что у тебя получится. — Ты умеешь соблазнять, — говорю я. И понимаю, что это не упрек. Его пальцы слегка сжимаются у меня на боку, большой лениво скользит по ткани, вроде бы случайно, между делом. Я чувствую это движение слишком отчетливо, словно ткань футболки вдруг стала тоньше. — А ты? — шепчет он мне на ухо. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? От его дыхания по спине пробегают мурашки. Я стараюсь не сбиться с шага. — Гуляю, — отвечаю я. — Нет, — он усмехается. — Ты меня дразнишь. Он наклоняется ближе, так, что его губы почти касаются уха. — Ты идешь такая довольная, — говорит он тихо, — смотришь по сторонам, улыбаешься… А мне хочется утащить тебя отсюда. Прямо сейчас. — Ты опять про путешествия? — шепчу я, чувствуя, как он улыбается. — Я про тебя, — отвечает он. — Про то, как ты будешь выглядеть в другом городе. В другой одежде. Или без нее. Я сбиваюсь с шага, и он тут же ловит меня за талию, притягивает ближе. — Осторожно, — говорит он, и в его голосе сплошное удовольствие. Его ладонь скользит чуть выше, останавливается у меня на ребрах. — Если тебе так хочется гулять, — добавляет он, — я могу показать тебе места, где ты вообще забудешь обо всем на свете. — Сереж… — выдыхаю я. — Тсс, — он улыбается прямо мне в ухо. — Просто представь. Ты, море, ночь. И я рядом. Он отстраняется ровно настолько, чтобы я снова могла нормально вдохнуть, но его рука остается на моей талии. Мы идем дальше, и люди вокруг вдруг становятся совсем неважными. А он, кажется, отлично понимает, что делает. — Вообще-то, — начинаю я с показным недовольством, — у меня куча работы. Он усмехается, ладони не убирает. — Конечно. — Нет, я серьезно, — продолжаю я, закатывая глаза. — Славик мне уже весь мозг вынес. Ему нужно вчера, срочно, «это же важный человек», «ты понимаешь, какие там договоренности». Я стараюсь говорить убедительно, но выходит скорее жалобно, чем строго. Сережа это чувствует и улыбается еще шире. — И это еще не все, — добавляю я. — Впереди мероприятия. — Ужас, — тянет он. — Тебя буквально разрывают на части. — Вот именно, — киваю я. — А ты тут со своими «поехали куда угодно». Он снова наклоняется ближе. — А я предлагаю тебе сбежать, — говорит он тихо. — Хотя бы ненадолго. Чтобы Славик побесился, мероприятия подождали, а ты наконец выдохнула. — У тебя тоже, между прочим, работа, — напоминаю я. — И обязательства. — У меня с этим проще, — пожимает плечами он. Я резко сворачиваю к кофейне, почти не оставляя ему времени среагировать. — Все, — говорю я. — Кофе. — Мы же только что… — Кофе, Разумовский, — повторяю я и буквально тяну его за руку внутрь, пока он не успел снова наклониться и сказать мне на ухо что-нибудь еще более провокационное. Внутри тепло и уютно, пахнет свежемолотыми зернами и чем-то сладким. Есть небольшая очередь и бариста почему-то выглядит очень уставшим. Возможно, он за сегодня уже видел слишком много людей, уверенных, что именно они знают, как надо. Я отпускаю Сережу, делаю шаг к стойке и уже заранее понимаю, чем все закончится. Он прищуривается и начинает изучать меню с таким видом, будто перед ним не список напитков, а схема бомбы, от которой зависит судьба мира. — Так… — тянет он задумчиво. — А зерно у вас какое? Бариста моргает. — Бразилия и Эфиопия. — Обжарка? — Средняя. Сережа недовольно цокает языком. — «Средняя» это очень расплывчато. Я закрываю глаза на секунду, мысленно извиняясь перед всеми присутствующими. — Сереж… — Подожди, — отмахивается он. — Это важно. Он наклоняется ближе к стойке. — А вода у вас фильтрованная или осмос? Бариста смотрит на него с выражением тихого отчаяния. — Фильтрованная. — А температуру экстракции вы держите стабильную? Я поворачиваюсь к Сереже. — Ты сейчас серьезно? — Я не могу пить абы что, — спокойно отвечает он. Бариста бросает на меня сочувствующий взгляд. Я улыбаюсь ему так, словно прошу прощения сразу за все человечество. — Мне, пожалуйста, обычный капучино на миндальном, — говорю я быстро. — Без сюрпризов. — А мне… — Сережа снова задумывается, — значит так. Фильтр на Эфиопии, но чтобы не кислый. Можно чуть длиннее, но не водянистый. И без сиропов, разумеется. — Разумеется, — повторяет бариста уже машинально. — И чашку предварительно прогрейте, — добавляет Сережа напоследок. Я тяжело вздыхаю. — Нас сейчас выгонят, — говорю я. — И будут абсолютно правы. Мы отходим к столику у окна. Сережа оглядывается и усаживается так, будто это место всегда было его. Когда кофе наконец приносят, он делает первый глоток с выражением профессионального дегустатора. — Неплохо, — выносит он вердикт. — Могло быть хуже. — Это у тебя высшая похвала? — спрашиваю я. — Почти, — он смотрит на меня поверх чашки. — Особенно если учесть, что ты затащила меня сюда силой. — И ни капли не жалею, — отвечаю я. Пока Сережа с видом человека, который только что вынес окончательный вердикт мирозданию, делает второй глоток, я достаю телефон и открываю браузер. Меня все еще не отпускает одна работа. Она не самая большая и не самая эффектная, но с таким небом, что оно будто давит изнутри. Я помню ее обрывками: тонкую линию горизонта, тяжелый свет, словно перед грозой, и это странное чувство, когда смотришь и хочется вдохнуть глубже. — Сейчас… — бормочу я себе под нос, прокручивая изображения. — Где же ты… Сережа следит за мной краем глаза, но не вмешивается, молча наблюдает, как я листаю, увеличиваю, возвращаюсь назад. Наконец нахожу нужное. Репродукция не идеальная, слегка «шумная», но мне достаточно. Я открываю ее, задерживаюсь, потом сохраняю в папку. — На потом, — говорю я скорее себе. — Вдохновиться. — Ты ее прямо сейчас хочешь, — замечает Сережа, глядя на меня поверх чашки. — Я ее запомнить хочу, — поправляю я. — Это разные вещи. Он наклоняется ближе, заглядывает в экран моего телефона. — Если нравится, — говорит он лениво, — давай купим. Я сначала даже не понимаю, что он это всерьез. Потом смеюсь. — Сереж, — говорю я, — это Айвазовский. Он не продается. — Все продается, — пожимает плечами он. — Нет, — качаю головой я. — Айвазовский точно нет. Он задумывается на секунду, потом уголок рта у него медленно ползет вверх. — Тогда можно украсть. Я фыркаю и откладываю телефон. — Ты сейчас на полном серьезе? — Абсолютно, — отвечает он с самым спокойным видом. — Вопрос техники. — И много ты картин украл? — спрашиваю я, прищурившись. Он смотрит на меня пару секунд, будто оценивает, насколько я готова к правде, потом наклоняется ближе и подмигивает. — Достаточно, чтобы не отвечать на такие вопросы вслух. Я смеюсь уже не сдерживаясь. Телефон Сережи начинает вибрировать на столе очень уж настойчиво. Экран загорается, имени я не вижу, но по тому, как Сережа бросает взгляд и сразу закатывает глаза, все становится ясно. — Ну конечно, — тянет он. — Самое время. Он не торопится брать трубку, делает еще один глоток кофе, явно назло, и только потом принимает вызов. — Да. Нет, я не в офисе. Он откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Он раздражен. — Нет, — перебивает он. — Это не «срочно». Он медленно проводит ладонью по лицу. — Потому что это не «вдруг», — продолжает он. — Это результат чьей-то криворукости. Он вздыхает и снова закатывает глаза. — Ладно, — говорит наконец. — Я приеду. Я поднимаю голову. Он прикрывает микрофон ладонью и зло шепчет: — Обожаю, когда мне портят день. Потом снова в трубку: — Да. Через час. Он сбрасывает вызов и несколько секунд просто сидит, глядя в никуда. — Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься кого-то уволить, — замечаю я. — Я хотел провести с тобой время, — бурчит он. — А вместо этого поеду разруливать чужие косяки. Он ставит чашку на блюдце резче, чем нужно, потом снова смотрит на меня недовольно,. — Это не отменяет мое предложение про «где угодно». — Даже если ты сейчас поедешь работать? — уточняю я. — Тем более, — усмехается он. — После такого особенно хочется сбежать. Он встает, надевает кепку, поправляет пиджак, словно собирается не в офис, а отрывать кому-то головы. — Ты со мной? — спрашивает он, уже зная ответ. Я допиваю кофе и поднимаюсь следом. — До двери, — говорю я. — Дальше ты справишься сам. — Жестоко, — тянет он. — Я рассчитывал на моральную поддержку. — Я тебе уже дала вдохновение, — улыбаюсь я. — Картины, море, криминальные планы. Он фыркает, наклоняется ко мне и шепчет: — Я это запомню. И вернусь за продолжением. *** Я звоню Диме по видеосвязи, заранее зная, что он ответит не сразу. Спит наверняка. Так и выходит. Сначала на экране появляется потолок, потом кусок стены, затем чье-то плечо, и только через пару секунд его лицо. — Привет, — говорю я. — Ты же не спишь? — К сожалению, — зевает он, не особо смущаясь. — Как у вас дела? Вместо ответа он молча разворачивает телефон, и экран тут же заполняет море. Светлое, почти прозрачное, солнце еще мягкое, берег пустой. — Стой! — я почти подпрыгиваю. — Подожди, стой так. Не двигайся. — Ась… — вздыхает Дима. Он возвращает камеру к себе и смотрит на меня немного насмешливым взглядом. — Рисуешь? — спрашивает он. — Думаю, — отвечаю я. — И мне нужно, чтобы ты подснял. — У тебя же, наверное, тысячи три фоток моря, — лениво напоминает он. — Это было другое море, — возражаю я. — Мне сейчас нужно вот это. Он закатывает глаза, но спорить не начинает. Снова разворачивает телефон. Кадр дергается, уезжает в сторону, потом выравнивается. Я замираю, смотрю, стараюсь запомнить не картинку, а ощущение. — А где Саша? — спрашиваю я, просто чтобы не молчать. — На кухне, — отвечает Дима. — Спрашивал, приедешь ли ты к нам. Он усмехается. — Я скажу, что да. Я улыбаюсь. — Скажи, что я скучаю по его блинчикам. — Он и так знает, — говорит Дима. Он снова переводит камеру на море. Вода тихо накатывает на берег, свет ложится ровно, без резких бликов. Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. — Чуть ниже, — прошу я. — Да… вот так. Спасибо. — Ты опять вляпалась? — вдруг спрашивает Дима. Я моргаю, не сразу понимая, откуда вообще взялся этот вопрос. — С чего ты взял? Ответить он не успевает. — Ася, — внезапно говорит Саша, и в кадр он влезает так резко, что у меня дергается рука. Телефон кренится, море на секунду уезжает в сторону, линия горизонта ломается, потом все снова выравнивается. Саша смотрит прямо в экран. — Мы читали про Разумовского. Я моргаю еще раз. — О чем вы вообще? Дима рядом вздыхает, даже не пытаясь делать вид, что удивлен. — Ты правда думаешь, что мы не в курсе? — говорит он спокойно. Я закатываю глаза и, не глядя на них, снова прошу: — Дим, поверни камеру на воду. Он слушается, море снова занимает экран. — У меня все нормально. Я просто была на выставке и хочу порисовать море. Все. — Угу, — фыркает Дима. — Конечно. Пауза тянется всего секунду, но внутри ощущается длиннее. — Слушай, — говорит он вдруг другим тоном. — А Андрей… он случайно не активизировался? — С чего ты взял? — спрашиваю я слишком быстро. — Ну, — Дима пожимает плечами, — у него тоже есть интернет. — Он писал? — уточняет Саша. — Звонил? «Случайно» лайкал старые фотки? — Нет, — говорю я и пожимаю плечами. — Ничего такого. — Ладно, — наконец говорит Дима. — Просто спросил. Он смотрит на меня еще мгновение и снова переводит камеру на море. — Ладно, — повторяет он уже прежним, ленивым тоном. — Давай. Рисуй. Когда разговор заканчивается и экран гаснет, я еще несколько секунд держу телефон в руках. Потом откладываю его, встаю, прохожу по комнате пару шагов… и все-таки возвращаюсь обратно. Открываю страницу Андрея. Ничего нового. И в этом даже есть что-то почти смешное, настолько все ожидаемо. Та же Маша. Свежее фото: то ли море, то ли бассейн. Он рядом, уверенный, довольный, явно искренне считает, что жизнь в итоге все равно сыграла на его стороне. Я закрываю фотографию, пролистываю еще пару постов, просто чтобы поставить точку. Да, все стабильно. Да, он занят. Да, он живет своей жизнью и, что особенно приятно, не лезет в мою. — Отлично, — говорю я вслух, самой себе. Я выхожу со страницы, убираю телефон и подхожу к окну. В голове снова всплывает море, то, которое только что показывал Дима: ровное, спокойное. Как странно все складывается. Как легко сейчас отпускается то, что раньше держало мертвой хваткой. И как важно, что Андрей где-то там, в своей жизни, а я здесь. У меня есть краски, холст и ощущение наконец-то, что меня наконец никто не дергает. Телефон снова вибрирует. Сообщение от Сережи. Фотография. Он сфоткался не в зеркале и не нарочито, скорее так, будто момент просто поймали. Полутень, теплый свет, рубашка расстегнута ровно настолько, чтобы… — Ну ты и сволочь, — говорю я вслух, не сдерживая улыбку. Второе сообщение приходит почти сразу: «Скучаю. И да, это намек». Я качаю головой, смеясь, и переворачиваю телефон экраном вниз. Не потому что не хочу смотреть, наоборот. Просто знаю, что если посмотрю еще раз, ни о каком море и никакой работе сегодня речи уже не будет. *** У Славика, как всегда, пахнет кофе, перегретым ноутбуком и легкой паникой. Он ходит из угла в угол, жестикулирует, периодически останавливается, чтобы посмотреть на меня так, будто я сейчас последняя надежда человечества. — Ты пойми, — говорит он, — это идеально. — Я пока вижу только слово «стрим», — отвечаю я. — Не стрим, — тут же поправляет он. — Благотворительный стрим. Это принципиально. — Мне сразу легче, — вздыхаю я и делаю глоток кофе. — И что именно я там должна делать? Славик оживляется. — Ты рисуешь, — говорит он с воодушевлением. — В прямом эфире. Люди донатят, задают вопросы, а ты… ну… творишь. — Я не иллюстратор-марафонец, — медленно говорю я. — Я вообще-то думаю, когда рисую. Иногда молчу. Иногда долго. — Вот! — он тычет в меня пальцем. — Это и ценно. — Это очень похоже на шоу, — замечаю я. — Формат сейчас такой, — Славик пожимает плечами. — Людям нужно присутствие. Он садится напротив, наконец перестает метаться. — Ась, — говорит уже мягче. — Это хорошая акция. Деньги пойдут не в абстрактное «на все хорошее», а конкретно. Хочешь, рисуй абстракцию. Хочешь, молчи. Мы все обыграем. — И я сижу, как аквариумная рыбка, — уточняю я. — Как художница, — поправляет он. Я кривлюсь. — А если будут писать в чат «а что это значит»? — Мы закроем чат, — мгновенно отвечает он. — Или я буду фильтровать. — Тогда зачем стрим? — Потому что так больше соберем, — честно говорит он. Я молчу пару секунд, обдумывая. Формат и правда странный. — Ладно, — говорю я наконец. — Я не против. Славик выдыхает с облегчением. — Правда? — Да, — киваю я. — Но если в какой-то момент я замолчу на двадцать минут — это нормально. — Это будет называться «пауза художника», — сразу оживляется он. — Я это продам. — И никаких «улыбнись в камеру», — добавляю я. — Клянусь, — он поднимает руку. — Максимум «пей воду». — Уже лучше, — вздыхаю я. — Подожди, а стрим где? — Во Vmeste. Я морщусь автоматически. Даже не успеваю это проконтролировать. — Ты издеваешься, — говорю я. — Серьезно? — Что? Отличная площадка. Охват, донаты, техподдержка, все красиво. Ну и «Vmeste» генеральный спонсор акции. Я смотрю на него внимательно. — И, — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — тебя туда специально пригласили. — Меня, — уточняю я. — Тебя, — кивает он. Я откидываюсь на спинку стула. — Прекрасно, — тяну я. — Просто прекрасно. — Ась, — Славик подается вперед. — Это нормальный рабочий интерес. Ты известная, у тебя сильный визуальный язык. — И, конечно, никакого совпадения, — говорю я. — Просто так вышло. Я молчу пару секунд, прокручивая это в голове. — Он в курсе? — спрашиваю я. Славик смотрит на меня внимательно. — Скорее всего, да. Но это не он тебя звал. Это команда. И фонд. — Разница тонкая, — замечаю я. — Зато принципиальная, — отвечает он. — Ты туда идешь как художница. Я кривлюсь, но уже не так резко. — Формат все еще странный, — говорю я. — Мне надо подумать. — Это сильный ход. И для тебя, и для них. — Я подумаю, — повторяю я. Он кивает, будто принимает мой ответ, но не вскакивает, не возвращается к ноутбуку. Вместо этого задерживается на месте, постукивает пальцем по крышке стакана и вдруг смотрит на меня не деловым, а каким-то осторожным взглядом. — Слушай, — говорит он не сразу. — Я, может, сейчас спрошу глупость. Я поднимаю на него глаза. — Это твоя суперспособность, — говорю я. — Спрашивай. Он хмыкает, но не улыбается. — У тебя… — он делает паузу, явно подбирая формулировку, — все нормально с Разумовским? Я чуть наклоняю голову. — В каком смысле? — Ну, — Славик разводит руками, — в человеческом. Ты нормально к нему относишься? Он говорит это аккуратно, почти виновато. — Ты сейчас про стрим или вообще? — уточняю я. — Про все, — честно отвечает он. — Все нормально, — говорю я спокойно. — Правда. Славик выдыхает, будто услышал именно то, что хотел. — Окей, — говорит он. Он снова берет в руки ноутбук, но уже не суетится. — Я тебе напишу, — говорю я, поднимаясь. — Сегодня или завтра. — Жду, — кивает он.