Часть 10

Я только успеваю заварить чай, как кто-то звонит в дверь. День сегодня был напряженный для всех, и даже Леша, который собирался зайти вечером, свой визит перенес, потому что он «в гробу видел эту экономику». Иными словами, я не жду никого, однако уже догадываюсь, кто там. День был загруженный не только у меня, и с Разумовским мы встретились только утром, после чего он весь в мыле понесся на встречу с инвесторами. Когда открываю, Сережа, конечно, стоит на пороге. Пальто в одной руке, коробка и сверток в крафтовой бумаге в другой. Спасибо, что не с розой в зубах, это точно был бы перебор про зрелищности. Язвить внутри себя я могу сколько угодно, но отрицать то, что вечер стал казаться теперь гораздо теплее и приятнее, сложно. — Я подумал, что тебе нужен ужин, — говорит Разумовский мягко и, улыбнувшись, добавляет, — И компания. Я смеюсь, отступаю вглубь квартиры, открывая дверь шире. — Хорошо, что ты все-таки приехал. Я уж думала, что инвесторы тебя окончательно сожрали. — Не только они. Я отбивался, как мог. Сережа проходит в коридор, отдает мне свою ношу и разувается. Надо же, быстро научился не пытаться рассекать тут в обуви. Оставив пальто в шкафу, идет следом за мной в кухню. Ужин, кстати, да. Я как раз выбирала между доставкой и заваркой бич-пакета, как ласково мой папа называет лапшу быстрого приготовления. По всем параметрам побеждал гастрит, к которому я двигаюсь медленно, но уверенно. Запах, который доносится из коробки, с Дошираком, конечно, не сравнить. — Что это? — спрашиваю, постучав по крышке. — Киш с розмарином и сыром. Ты же забыла поесть? И, насколько я помню, не хотела сегодня ничего мясного. Слегка нахмурившись, открываю коробку и уточняю: — Кто тебе сказал? — Ты, — пожимает плечами Разумовский. — Еще утром. Надо полагать, день и для тебя выдался сложным. Разумовский улыбается, а у меня внутри от этого все расцветает не хуже букета, который он прислал утром. Обо мне давненько никто не заботился, если не считать семьи. Это крайне приятно. Сережа подходит ближе, целует в висок, ведет тыльной стороной ладони по щеке. Не торопясь, с уже привычной нежностью. То, что я считаю ее уже привычно, довольно ярко говорит о том, насколько человек может истосковаться по ласке. Я ничего не могу поделать, тянусь к нему сама, обнимаю, вдыхая тонкий аромат парфюма. — Завтра презентация у Селиванова, — говорит он, когда я отстраняюсь. — В шесть. Помнишь? — Ага. Что он там презентует, кстати? — Да черт его знает. На месте разберемся. Я уже выбрал, что надеть. Нам обоим. Думаю, тебе понравится. — А если нет? — Поменять не проблема. Но я уверен, что понравится. Он берет меня за талию и вновь тянет к себе. И я иду. Очень даже охотно. Глупо притворяться, будто не хочу быть рядом каждую секунду. Оторваться от него помогает только желудок и мысль о том, что все остынет. За стол мы все же садимся. Разумовский достает и раскладывает тарелки с таким видом, будто это подвиг, а я наблюдаю за ним, будто и правда подвиг. На Сережу вообще сложно не смотреть, когда он в рубашке, расстегнутой на пару пуговиц и с закатанными рукавами делает все так уверенно. Весь его образ пылает небрежным комфортом, который просто не оставляет шанса не улыбаться. Особенно, когда он не пытается играть. Ну, насколько для Разумовского это возможно. То, что для любого другого звучало бы как банальность, у него превращается в изысканный комплимент. Все на грани театра и искренности, и я, как последняя дурочка из романов, покупаюсь на то, что мне-то он дает видеть себя настоящего. По крайней мере, не все романы заканчиваются плохо. Мой пока слишком хорош. Мы неспешно ужинаем, попутно делимся впечатлениями о прошедшем дне, и все кажется таким уютным. Разумовский спрашивает о моей работе на его стене, о некоторых предложениях, озвученных мною ранее, вспоминает, с кем меня познакомить, кого пригласить на презентацию обновления, чтобы это благотворно сказалось на карьере. На моей. Это обескураживает, сбивает с толку. Я не привыкла к тому, что мою работу тоже считают серьезной и значимой. Если это капкан, то я уже положила туда руку. Особенно после приглашения на очередное мероприятия и небрежной фразы: — Я хочу, чтобы ты была рядом. Везде. Хочу всем заявить, что ты теперь моя. Закусив губу, понимаю, что хочу того же. Напоминаю себе, что не на страницах книги такие слова должны звучать жутко и подозрительно, но… Не звучат. Наоборот, от них мурашки по коже, от того, как он их произносит и как смотрит. Позже, когда я раскладываю посуду в шкафчик, Разумовский стоит у окна, проверяет что-то в мобильнике. Потом вдруг оборачивается и достает из кармана еще один телефон, демонстрирует мне, шагнув ближе. — Оставлю у тебя этот, — говорит Сережа, опустив его на столешницу. — Запасной. — А зачем? — Бывает, что спешу и забываю свой. А без связи мне никак, сама понимаешь. У тебя я могу в любой день остаться на ночь, и меня потеряют. Так что пусть лежит тут, если ты не против. Я закрываю шкафчик, киваю. — Конечно. Пусть лежит. Он подходит ко мне еще ближе, и я первая обнимаю его. Улыбнувшись, спрашиваю: — А сегодня останешься? Сережа наклоняется ко мне, легко поцеловав, шепчет прямо в губы: — На другое и не рассчитывал. *** Зал, в котором проходит презентация нового романа, мне нравится. С потолка свисают легкие конструкции из стекла, интерьер выдержан в скандинавском стиле с нотками эко-дизайна, и все в нем вплетено так ловко, подобное смешение не бросается в глаза. Шампанское, фуршет, громкие и не очень разговоры, смех. Шелест пайеток на ярком наряде девушки справа будет преследовать меня весь вечер. Я держу бокал, чувствую, как скользит тонкая ткань фиолетового платья по коже при движении, и отыгрываю свою лучшую роль. Вернее, сейчас это даже не роль, я действительно счастлива и довольна происходящим. Разумовский идет рядом. Костюм глубокого графитового цвета, темно-синяя рубашка с тонким черным узором, которую он не стал застегивать до ворота, сверкающие запонки. Он выглядит не просто эффектно, он притягивает к себе каждый взгляд. Некоторые люди оборачиваются на него, и почти сразу на меня тоже. Я и раньше не испытывала недостатка во внимании на подобных мероприятиях, но сейчас его в разы больше. Сережа разговаривает с двумя мужчинами, которых представил своими рекламными партнерами, и при этом держит меня под локоть. Не сжимая, но так, что никуда не денешься. И мне не хочется. Физический контакт между нами почти не прерывается, Разумовский будто этим открыто заявляет всем присутствующим о том, в каких мы отношениях. А еще расписывает, что совсем скоро мы представим наш новый совместный проект, и советует следить за обновлениями. Я улыбаюсь, киваю. Когда отходим, негромко уточняю: — Это ты про стену? — Нет, у меня на уме кое-что другое, — заявляет Разумовский, кивнув какому-то мимо проходящему гостю. — Мы обсуждали это? — Тоже нет. Я на стадии формулирования мысли, если можно так выразиться. Но ты все равно согласишься, тебе понравится. Он поворачивается ко мне, и я вижу это выражение. Спокойную уверенность человека, который всегда получает, что хочет. Мне бы испугаться, но на меня он смотрит не как на вещь и уж точно не как на способ достижения целей. Как на то, что он выбрал и будет беречь. Да, я идеальная жертва дарк романов. — Ты сегодня особенно красивая, — говорит он, когда мы отходим к одному из более уединенных уголков. — Это все платье. У Ангелины Валерьевны отличный вкус. — Дело далеко не в платье. Он берет у меня пустой бокал и ставит на поднос мимо проходящего официанта, небрежно, даже не оборачиваясь, словно услышал того по шагам. А потом медленно, с той самой ленивой грацией, от которой у меня замирает все внутри с того самого момента, как я позволила себе о нем думать, наклоняется ближе к уху. — Дело в том, как ты сама раскрываешься в этом обществе. Фантастическое зрелище. Дыхание перехватывает. Я открываю рот, но не нахожу, что сказать. Это странно, непривычно. Он давит на все те точки, за которые меня ругали в предыдущих отношениях. Филигранно дергает пальцами за каждую струну, заставляя падать в свой омут с каждым разом все дальше и дальше. Разумовский касается моих губ своими, увлекает в легкий поцелуй, ничуть не стесняясь, что нас увидят. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь. — Еще пара тостов, и мы уедем, — обещает он, отстранившись. — Куда? — Домой. К тебе. Или ко мне. На твой выбор. Но я бы предпочел ко мне, до офиса ближе. Сережа делает шаг назад, берет меня за руку. — Что скажешь? — Да. К тебе. Разумовский улыбается, явно довольный ответом, но ничего сказать сам не успевает. Его окликает кто-то из организаторов. Извинившись, Сережа отходит к нему, пообещав сразу вернуться. Я остаюсь одна, опираюсь локтем о высокий столик рядом. Взгляд прикован к фигуре Разумовского в толпе, хоть я и стараюсь отвлечься на что-то другое. Но, как выясняется, ничего в этот вечер не способно занять мое внимание так же сильно, как он. Сережа двигается по залу легко и непринужденно, так, будто само пространство ему подчиняется. Он не обходит людей, они сами расступаются, чтобы дать ему дорогу. Разумовский обменивается рукопожатиями, улыбается. Слышит, когда к нему обращаются, даже через шум, и реагирует всегда вовремя и, я уверена, с нужной интонацией. Он умеет быть внимательным. Умеет создать определенное впечатление. Я беру бокал с подноса проходящего мимо официанта и наблюдаю, как Сережа общается с какой-то женщиной. Высокая, в темно-синем, с выразительными губами. Красивая. Разумовский говорит что-то, и она смеется. Касается его плеча. Он не отстраняется. Что-то отвечает, коротко, но… Легко. Почти заигрывающе. Я, нахмурившись, осушаю половину бокала. Ничего страшного. Это светское. Он умеет быть обаятельным. Он такой со всеми. Наверное. Боже, ну что за сомнения? Я отлично знаю правила, знаю, как подать себя, но… Потом он уже на пути обратно останавливается, чтобы побеседовать с парой. Блондинка в платье с открытой спиной, рядом с ней молодой парень. Разговаривают, стоя ближе, чем надо. Сережа улыбается. Знакомой полуулыбкой, которую я тоже знаю, только несколько в других… Обстоятельствах. Женщина произносит что-то, парень подхватывает, а Разумовский отвечает, наклонившись к ним двоим чуть сильнее, чем требуется для светской беседы. А он разве?.. Я отвожу взгляд. Подношу бокал к губам, но не пью. Старая затянувшаяся рана внутри реагирует. Совсем немного, тонким уколом под ребро. Так же все начиналось тогда. Тонкие шутки, случайные касания. «Да ты что, я просто вежливый». А потом скрины переписки. И развод. Я допиваю шампанское, оставляю бокал на столике. Стоп. Не хочу сравнивать. Да там и сравнивать нечего. Но мой мозг все равно считает сантиметры между телами и отслеживает интонации. Плохо. Мне это совсем не нужно. Когда Разумовский возвращается, я уже собрана, не даю сомнениям просочиться в душу. Он касается моей талии, как ни в чем не бывало, смотрит в глаза и уточняет: — Все в порядке? Я улыбаюсь. — Конечно. Он прищуривается, взгляд сразу становится оценивающим. — Ты врешь. — Не вру. Голова побаливает. — Тогда поехали домой. Я тоже порядком устал. Он целует тыльную сторону моей ладони и кладет ее на свое предплечье, вновь вернувшись в свой обходительный и заботливый образ. — Не боишься, что кто-то может подумать, будто я тебя под каблук загнала? — Пусть думают, — закатывает глаза Разумовский. — Я не прячусь. И тебя не прячу. К слову, твои туфли я выбирал лично, так что можно сказать, что о своем комфорте тоже подумал. Я закрываю рот рукой, чтобы получился изысканный смех, а не звуки, достойные лошади Пржевальского. И все же, когда мы уходим чуть позже, я краем глаза снова вижу, как он бросает короткий взгляд одной из тех женщин. Почти машинально, почти ни к чему. Но мне этого достаточно, чтобы засомневаться в своем «все в порядке». Больше Разумовский не оборачивается. Дверь открывают перед ним, будто перед кем-то королевской крови. Он забирает нашу верхнюю одежду, помогает мне надеть пальто, и все делает так естественно, словно все между нами уже налажено, и это далеко не второй наш выход в свет. Его уверенность в очередной раз пускает электрический ток по бабочкам в моем животе. — Устала? — спрашивает, когда мы выходим на улицу. — Немного. — Едем ко мне ведь? Не передумала? Просто напоминаю: у меня мягче кровать. — А у меня уютнее, — насмешливо парирую, остановившись возле машины. — Спорно. Придется проверить обе версии. Начнем с моей. Сережа открывает передо мной дверцу и держит за руку, пока я не сажусь. Осторожно, как будто я сделана из фарфора. И все выглядит идеальным, снаружи и внутри тоже. Только вот в самой глубине, где-то под ребрами, ворочается вопрос, который я сама себе боюсь сформулировать. Не потому что уже есть повод. А потому что был.