Глава 5. Ещё не сатана

Всё, что у него осталось — это пустота и мрак. Он больше не чувствовал боли, страха или сожалений. Бессмысленная жизнь, бессмысленный мир и такая же бессмысленная борьба за то, что в будущем вновь безжалостно разрушат. К чему было цепляться за тонкую ниточку иллюзорной надежды на спасение? Да… Лучше было бы закончить невыносимую пытку и уйти в небытие. Это было бы правильным выбором. — Назови своё имя. — … Слова будто тонули в раскалённой смоле, оставаясь беззвучными, немыми. — Назови настоящее имя. — … — Ты англичанин или немец? Тишина. — Bist du Deutscher?Нем. «Ты немец?» — … — Что ты делаешь в … — … — Ты … Будто не спав всю ночь, Александр Олдридж очнулся около полудня. Издалека доносилась до боли знакомая мелодия, из-за чего он беспомощно поднял руку и помахал ей, пытаясь остановить раздражающие звуки. Не помогло. С трудом он разлепил веки и обнаружил себя на кровати. Грязная рубашка неприятно липла к телу, штаны же вовсе отсутствовали. Всё тело нещадно ныло, мышцы гудели, словно после забега, а правая щека неприятно саднила. С сухих губ слетело жалобное «остановите музыку», но едва ли кто его услышал. Смирившись, Александр перевернулся на бок и прислушался. Певец в роли несчастного Орфея пел о внезапной потере своей жены Эвридики, о скорби, о суровом роке и надежде на воссоединение в раю. — Она и здесь меня преследует… — пробурчал он и застонал от бессилия. Голова раскалывалась на части. Попытавшись подняться, Александр с грохотом свалился с кровати и, распластавшись на полу, остался так лежать. «Почему именно Орфей? — размышлял он. — Этот Голдман такой же дурак, как моя мать». Стоило ему о ней вспомнить, как перед глазами возникло извечно печальное лицо и тёплая полуулыбка, за которой она скрывала многолетние страдания. Арию сменил жуткий хор фурий. Всякий раз вспоминая эту несчастную женщину, Александр спрашивал себя: могла ли она стать хоть чуточку счастливее, не будь её сын бесчувственным выродком? Улыбалась ли бы она по-настоящему? В дверь несколько раз постучали. — Мистер Олдридж, у вас всё в порядке? — послышалось из-за неё. — Я слышал шум. Александр узнал голос соседа, но отвечать не торопился. Пол снова постучался, теперь более настойчиво. — Вот же доставучий, — прошипел он и, кое-как поднявшись, открыл дверь. Румяное лицо Голдмана выглядело не на шутку взволнованным. Интересно, на что он был готов пойти, если бы дверь не открылась? — Ты чего, поэт? — удивился он, натянуто улыбнувшись. В тот же миг правую щёку сковало болью. — Я переживал. Думал, вы упали с кровати. — С чего бы мне с неё падать? — Александр осторожно прикоснулся к саднящей коже. Смущённый, Пол отвёл взгляд. — Вам бы скорее умыться и обработать рану спиртом, иначе может случиться заражение. — Что ещё посоветуешь, поэт? — пренебрежительно процедил Александр. Не растерявшись, Голдман разгорячённо ответил: — Я бы посоветовал вам завязывать с вашей пагубной привычкой. Разве дети достойны опухшего, трясущегося от похмелья и, прошу прощения, валяющегося в луже учителя? Если да, то… — он замялся. — То вы своей цели добились. — Боже! Дети, дети… — Александр прикрыл глаза и до боли сжал переносицу. В голове его прояснялось, а негодование соседа понемногу становилось понятным. — Благодарю, Пол, — произнёс он сухо. — Ты прав. Учитель должен подавать исключительно хороший пример. Когда звуки патефона стихли, дом вновь замолчал. Александр спустился в ванную и наконец посмотрел на себя в зеркало. В отражении его встретило вздутое, отёкшее лицо. Бритвенный порез разросся, над ним появилась новая ссадина, глаза заплыли. Волосы с засохшей на концах грязью торчали в разные стороны. Отражение — уже такое привычное, что не вызвало в Александре каких-либо чувств. Сев в ванную и включив горячую воду, он уткнулся лбом в сложенные на коленях руки. События вчерашнего вечера, подобно кадрам на плёнке, начинали потихоньку проявляться в памяти. Первой, конечно же, вспомнилась София — очередная игра воображения. Тем не менее Александром всё ещё ощущались её властные прикосновения, неровное дыхание, обжигающее щеки. Он помнил каковы на ощупь её губы — мягкие, напористые, без устали целующие его; её струящиеся волосы и нежную кожу. Всплыли и слова: лекарство, серьёзная штучка, повелительное — пейте. Дальше же, за границей страстных поцелуев, скрывалась лишь бездонная пропасть. От переполняющих противоречий голова словно была готова взорваться. Чем София опоила его? Что произошло на самом деле? Казалось, что ответ лежал на поверхности, но всякий раз ускользал подобно воде через пальцы. Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем Олдридж перестал терзать себя думами о Софии. Теперь он полулежал в маленькой ванной. Вода остыла, но холода не было. Она касалась обнажённой кожи ненавязчиво, почти невесомо, как воздух, и Александр ощутил, что засыпает. В дверь настойчиво постучали. — Мистер Олдридж, вы здесь? — голос миссис Мёрфи донёсся до Александра глухим эхом. Он не отвечал — просто не хотел этого делать. Домовладелица дёрнула дверную ручку. Выпустив с шумным выдохом скопившуюся злость, Александр крикнул в ответ: — Да, миссис Мёрфи. Вы что-то хотели? — Выходите скорее — мне нужно с вами поговорить. Через пять минут Александр выполз из ванной. Миссис Мёрфи встретила его на кухне и предложила присесть. — Так о чём вы хотели со мной поговорить? — без интереса спросил он, но пытаясь сохранить вежливый тон. — А вы будто не знаете? — отчего-то язвила она, сузив глаза. — Не имею ни малейшего представления. — Не дерзите мне, молодой человек! — хлопнув ладонью по столу, взвизгнула миссис Мёрфи. Александр удивлённо выгнул бровь, из-за чего морщина на его лбу стала глубже, и примиряюще поднял руки. — Миссис Мёрфи, — сказал он, — примите мои искренние извинения. И, прошу, скажите, что я сделал не так? — Мистер Олдридж, вы же учитель! Как вы можете так себя вести? — Голос домовладелицы сквозил разочарованием, однако маленькие глазки горели известной лишь ей хитростью. — Прошу, расскажите мне всё, — почти искренне взмолился он. Довольная, что её детская уловка сработала, миссис Мёрфи заулыбалась и заговорила со степенной строгостью аристократки прошлого века: — Я даю вам последний шанс. Сегодня я не стала никому рассказывать о вашем непристойном поведении, но если подобное повторится… Александр округлил глаза. Что же такого он натворил? — Я… правда не понимаю о чём речь, — проговорил он. — Признаться, вчера я немного перебрал, а сегодня совсем ничего не помню. — Вечно вы, мужики, всё забываете, когда дело пахнет жареным, — отмахнулась она, и в глазках её блеснул задорный огонёк. — Так что же я всё-таки натворил? — Вы правда ничего не помните? Александр сжал зубы и кивнул. — Ох, не знаю я всех подробностей… Но когда я вернулась домой, услышала, как бедняжка София зовёт на помощь… Миссис Мёрфи остановилась, будто давая возможность прочувствовать каждое сказанное ей слово. Нутро вмиг похолодело, и Александр напряженно поджал губы. — Я скорее залетела к вам в комнату, а там вы… как будто не в себе! — тараторила она. — Глаза стеклянные, сами еле на ногах держитесь, и София рядом с вами в слезах. — Что?.. В горле пересохло, из-за чего язык неприятно лип к нёбу. — А вот вы мне скажите! Я многих мужчин на своём веку повидала, и, может, вы не со зла… Но выглядело всё так, будто вы… навязывались, а бедняжка София не знала, как от вас сбежать. — Я что, простите, делал? — громче обычного спросил он. Рассказ миссис Мёрфи звучал пугающе логично. Смазанные обрывки ночи помнились лишь ощущениями, и, зная, как память может лгать, Александр не смел ввериться ей полностью. Но и доверия к хитрюге Мёрфи тоже не было. — Ч-ш… — женщина приложила к губам указательный палец, многозначительно стреляя взглядом на лестницу. — Это между нами. — Да чёрт с этим поэтишкой! А дальше? Что было дальше? Миссис Мёрфи не спешила с ответом. Пусть лицо её оставалось таким же улыбчивым — хотя поводов для улыбок Александр не видел — маленькие живые глазки так же, как вчера, заметались по комнате, словно ища там спрятанные подсказки. Бледные губы непроизвольно поджались в тонкую линию. — Дальше что… — неуверенно заговорила она. — Бедняжка София убежала, вы за ней, а я за двумя следом. Врала ли она? Александр не мог знать наверняка. Ему тут же смутно вспомнилось, как он бежал под дождём, упал и, видимо, потерял сознание. Но почти также ясно он помнил то, что он не просто бежал — он убегал, как убегает заяц, повстречавший лисицу. В страхе. — Догнал?.. — бесцветно спросил он, потупив взгляд. — А?.. — не поняла Мёрфи, но через несколько секунд махнула рукой и сказала: — Нет. Вас Роджер нашёл и довёл до дома. Говорит, вы лежали без сознания. — Я даже не знаю, что сказать… Вы обязательно должны познакомить меня с этим Роджером, чтобы я лично мог его отблагодарить. И София… Я… — Мистер Олдридж, вы давно ходили в церковь? Вопрос домовладелицы вышел неожиданным, можно сказать, чужеродным. Александр глубоко вдохнул, пытаясь успокоить взволнованное сердце, и на выдохе почти безжизненно произнёс: — Простите? — Каждое воскресенье у нас проходят службы. А вы кажитесь таким усталым, потерянным… Помните, наш Господь всегда рядом. Он наш судья, но и наш спаситель. Мистер Голдман отказался ходить со мной. Так, может, вы согласитесь? Миссис Мёрфи говорила об этом так легко, словно то было её ежедневной рутиной. — Да, — бросил Александр, не раздумывая. И без того тяжёлая голова стала ещё тяжелее. Всё, чего ему теперь хотелось, это снова лечь на кровать, провалиться в небытие и забыть обо всех своих ошибках. Хотелось просто перестать существовать хотя бы на время. Мёрфи обеспокоено поглядела на него и мягко добавила: — Отдыхайте, мистер Олдридж. Я передам пастору, что вы будете. Снова отчего-то улыбаясь, она помогла ему подняться в комнату, и там, в беспамятстве повалившись на кровать, он тут же заснул. Так прошёл весь день и следующая за ним бесшумная ночь. Утро в приюте выдалось неспокойным. Александр пришёл на работу раньше положенного, надеясь извиниться перед Софией, но уже во дворе его встречала орава детей. В центре её находились два мальчика: один русый, празднично одетый, с маленьким чемоданчиком в руках, другой — высокий, темноволосый и кудрявый. Поодаль же, разговаривая меж собой, стояли сестра Марта и низенький мужчина в деловом костюме. Став поближе, Александр услышал болтовню детей: — Вот же повезло тебе, Билл! — воскликнула девочка, теребя косичку. — Будешь теперь как сыр в масле кататься! — Ага, или запрягут как лошадь, и будешь пахать… — недовольно пробубнил кудрявый мальчик. — Ну-ну! Не слушай его, Билл. — Из толпы выбралась рыжая девочка, та самая, что раздавала с сестрой картошку на Ночи костров, и тоже встала в центре. — Эдгар просто не хочет тебя отпускать, вот и дуется. — Ничего я не дуюсь! — возразил Эдгар, сдерживая подступившие слёзы. — Пусть катится, куда хочет… Александр усмехнулся. — Не бойся, — сказал Билл с тёплой улыбкой и положил руку на плечо друга. — Я ни за что про тебя не забуду и буду писать письма. Обещаю. Эдгар скинул руку с плеча и забежал в приют, чуть не сбив с ног воспитательницу Анну. Через четверть часа деловой мужчина забрал Билла, и все разошлись. Александр же, оставив вещи в бывшем кабинете миссис Эльтон, решил прогуляться по первому этажу. Возле лестницы ему сразу встретилась женщина, невысокого росточка, пышная, и очень приветливой наружности. Длинные русые косы её были аккуратно собраны корзинкой, а щёки, напоминающие спелые яблоки, здорово поблёскивали в свете восходящего солнца. — Доброе утро, мистер Олдридж! — звонко поприветствовала она и, стараясь незаметно обтереть руку об складки длинной юбки, протянула её для рукопожатия. — Вас-то я и искала! — Здравствуйте, — Александр мягко пожал протянутую маленькую ладошку, а после спросил: — Мисс, прошу прощения, я не знаю вашего имени. — Мисс? Ох, вы мне польстили, мистер Олдридж! — хохотнула незнакомка. — Я уже давно не мисс. Хотя… пусть так. Меня зовут Дороти Рид. — У вас очень знакомый акцент, мисс Рид. Вы американка? — Мистер Олдридж, от вас ничего не скрыть, да? — А вы бы хотели что-то от меня скрыть? Дороти весело хохотнула, щёки её, казалось, стали ещё ярче. — Ах, мистер Олдридж, давайте заканчивать! Иначе я влюблюсь, брошу мужа и сбегу с вами на край света! — И оставить мужа самым несчастным из мужчин? Нет уж, совесть мне не позволит выкрасть у него такой бриллиант. Дороти сразу понравилась Александру своим лёгким нравом. Таких людей он понимал с полувзгляда и без особых усилий мог ими манипулировать. — Я видел, сегодня забрали мальчика. Билла вроде? — Да. Очень хороший мальчик. Добрый, порядочный, трудолюбивый. — Повезёт же с ним его новой семье. На лестнице появилась сестра Марта и прервала милую беседу: — Очень надеюсь, миссис Рид, что институт брака вам важен так же, как вера во Всевышнего, которую вы неустанно демонстрируете каждое воскресенье. Пока Марта спускалась, Дороти обменялась с Александром выразительными взглядами. — Рад нашей встрече, сестра. — Александр пленительно улыбнулся, из-за чего на щеках его появились очаровательные ямочки. Под напускной серьёзностью сестры Марты было нелегко разглядеть, как оттаял её взгляд. — Вы должны были подняться в мой кабинет уже две минуты назад, мистер Олдридж, — произнесла она строго, однако не с той уверенностью, с которой ранее обращалась к Дороти. Последняя же, сославшись, что её ждут занятия, живенько убежала в правое крыло Святой розы, оставив их наедине. — Я весь внимание, сестра, — произнёс он, состроив встревоженное лицо. — Не нужно, — сказала она, и уголки её тонких губ дрогнули в улыбке. — Зайдите ко мне после занятий. Сколько их у вас сегодня? Четыре? — Да, четыре. Обязательно поднимусь к вам, сестра. Марта одобрительно кивнула и, задержав взгляд на его щеке, пошла в сторону выхода. — Сестра, простите, — вдруг окликнул он её. — Вы не знаете, где сейчас София? Женщина застыла чернильной тенью и после короткого раздумья небрежно кинула: — Нет. Тем временем возле кабинета, окружив дверь полукругом, собрались первые ученики. Эдгар, согнувшись в почти идеальный прямой угол, заглядывал в замочную скважину. Остальные, возбуждённо перешёптываясь, ждали от него новостей или какого-либо вердикта. Бесшумно подкравшись, Александр навис над белокурыми головами двух девочек, что с особым любопытством следили за мальчиком, и скромно спросил: — Как обстановка? Девочка слева робко оглянулась через плечо. Бледноватое личико её стало совсем белым, реденькие брови взлетели на лоб, глаза расширились. Секундами позже учителя заметили и остальные. Эдгар, услышав затишье, вальяжно выпрямился, но оборачиваться не торопился. — Отойдёшь или хочешь по лбу получить? — спросил у него Александр. Эдгар стоял не шелохнувшись. Выждав пару мгновений, Александр дёрнул дверную ручку, и наглый мальчишка испуганно отступил. — Доброе утро, класс. Меня зовут Александр Олдридж. Я ваш новый учитель арифметики. — А что стало со старым? — подал голос Эдгар, кривящий рот в дерзкой усмешке. Увидь его кто впервые, никогда бы не подумал, что он главный задира приюта. Тёмные волосы его завивались в милые кудряшки, лицо светлое и приятное, и самое главное глаза — они казались не просто большими — огромными, как два осколка янтаря, обрамлённые чёрной дугой длинных ресниц. — Во-первых, следует говорить «мистер Олдридж» прежде, чем обращаться ко мне. Во-вторых, миссис Эльтон ушла на заслуженный отдых. — Александр сел за стол и добавил из принципа: — В-третьих, будь добр представиться. — Его зовут Эдгар, мистер Олдридж, — пролепетала девочка с двумя короткими косичками, сидящая прямо перед ним за первой партой. — Благодарю. — Натянуто улыбнулся он ей, и девочка застенчиво отвела взгляд. В группе детей было немного — всего шесть, при том большую их часть составляли девочки. Тихие, застенчивые, немного тревожные. Словом, дети как дети. И, безусловно, как это обычно бывает в каждом классе, среди них ярче всех выделялся тот, чьё имя не сходило с уст преподавателей и воспитателей с момента его попадания в приют. Мальчик с ангельской внешностью и душой чертёнка. Оказалось, знакомство и проверка знаний не заняли и пятнадцати рассчитанных на то минут. Александр стоял у доски, чувствуя, как усталость уже начинала давить на его плечи. Мел под твёрдым напором руки вывел три заглавные буквы «J», «P» и «K», Александр повернулся к ученикам и заговорил: — Итак, давайте порассуждаем. Три мальчика: Джон, Питер и Крис, живут в разных деревнях. Каждый из них пишет письма двум другим. Один из них — Питер — решает, что писать друзьям глупо. Поэтому, вместо того, чтобы переводить бумагу и чернила, он садится на лошадь и едет. Сначала в первую деревню, — Александр провёл от «деревни» Питера до указанного места прямую линию, — потому во вторую, — он проделал то же самое и на сей раз, — а в конце возвращается домой. Последняя прямая замкнула маршрут героя задачи, образовав между домиками треугольник. — Весь путь занял у него шестьдесят ярдов. — Косым почерком он вывел на краю доски нужное число. — При этом из деревни Питера до каждой деревни двух его друзей одинаковое расстояние. Так ответьте мне на вопрос: сколько ярдов между деревнями Джона и Криса? Класс молчал. — Ни у кого нет ответа? — поинтересовался Александр, стараясь сделать голос ровным. В тот же момент девочка с короткими косичками вскинула руку вверх и нетерпеливо ей потрясла. Олдридж посмотрел на неё безучастным взглядом, а затем заглянул в журнал. Напротив имени Моллибыло больше всего оценок, значит, так звали эту девочку. Помнится, таких, как она, во времена его учёбы всегда спрашивали в последнюю очередь. — Может быть, ещё кто-то знает? — поинтересовался он. И вновь ответом послужила тишина, изредка прерываемая упрямым мычанием тянущей руку Молли. — Может, Эдгар нам ответит? — с ядовитой улыбкой обратился к нему Александр. Мальчик, всё это время скучающе глядевший в окно, вмиг встрепенулся. — Почему я? — крикнул он. — Потому что я так хочу, Эдгар. — Спросите Молли — она хочет ответить! — Мальчик заёрзал на стуле, гневно глядя на учителя. — Да! Спросите меня, мистер Олдридж! — возмолилась Молли. Александр был непреклонен. — Выйди к доске, — бесстрастно смотря на Эдгара, процедил он. Самому Эдгару этот взгляд показался не столько пугающим, сколько пронзающим кожу до мурашек. Холодным, отчуждённым. Будто на него смотрел не человек, а демон, несущий смерть всему роду людскому, отнимающий и беспринципный, тот самый, о котором без умолку твердят пастор и сестра Марта. Оттого ему только сильнее захотелось воспротивиться, ускользнуть из злобных лап громадного учителя. Налепив на губы озорную улыбку, он встал у парты и ляпнул первое, что пришло на ум: — Хорошо, мистер Олдбрич. Тех, кому удалось увидеть лицо Александра в тот момент, можно назвать настоящими счастливчиками! Возмущение сдавило его горло, из-за чего лицо, перекосившееся хмурой гримасой, быстро приобрело алый оттенок. Обезоруженный и изумлённый он смотрел на торжествующего Эдгара, и мало помалу осознавал простую истину. Этот сорванец не понравился ему с первой минуты не из-за того, что он ненавидел непослушных детей, а лишь из-за того, что видел в нём себя. Обиженным на весь мир и на себя. По классу, словно весенний ветерок, коснувшийся молодой листвы, зашуршали возбуждённые разговорчики. Никто не мог понять: что такого в том, что Эдгар неправильно произнёс фамилию учителя? Александр быстро взял себя в руки и, как ни в чём не бывало, продолжил урок. Немного помучив Эдгара у доски, он получил неохотный, однако верный ответ. Молли же, всё это время не оставлявшая надежды, что её наконец спросят, расстроенно упала на тетрадь, больше не поднимая головы. Следующие два урока Александр провёл согласно выстроенному плану. Вжиться в шкуру учителя стало для него одной из самых простых задач. Было ли это врождённым чутьём или многолетней насмотренностью, он знал наверняка, как следует развернуть ход занятия, чтобы завлечь детей, где стоит похвалить, а где проявить строгость. Про утренний провал он предпочитал не думать. После обеда его ждал последний урок, а значит, первый рабочий день подходил к концу, и он наконец-то смог бы поискать Софию. Кабинет заполнился быстро, пожалуй, слишком быстро. Не так давно ступившие на сложную школьную тропу первоклассники, ещё не прознавшие о шалости и дерзости, тихонько расселись по своим местам, и только одна парта оставалась свободной. Александр пробежался взглядом по списку в поисках отсутствующего ученика и остановился на имени — Леонард Эшкрофт. «Не тот ли это Леонард, что таскается за Софией?» — вспомнил он и вышел из кабинета. Недалеко от кабинета он их и встретил. София ободряюще обнимала всхлипывающего Лена и умоляла его пойти на урок. Она не смотрела на приближающегося Александра, но когда взглянула, сердце его пронзилось ещё большей долей сожаления. Затравленные небесные глазки напугали его больше, чем те злополучные глаза из окна. Стушевавшись, он больше не смел сделать и шага в сторону, где стояла она, проводя невидимую границу между Добром и Злом. — Пойдём, Леонард, — тихо сказала София и подвела ребёнка к этой незримой границе, более ничего не сказав. Безмолвие резануло нутро отчаянием. Вместе с уходом Софии в Александре оборвались последние ниточки веры, где она помогла бы стать ему лучше. Вязкое и липкое одиночество вновь протянуло свои лапы, сжав в объятиях, будто тугой кокон. Леонард, перестав лить слёзы, с опаской посмотрел на опечаленного учителя и стеснительно вымолвил: — Мистер Олдрейдж… мисс София сказала мне, чтобы я извинился перед вами. Александр точно вынырнул из волн саморазрушения и невольно хмыкнул. — За что, Леонард? — За то, что назвал вас сатаной. Губы Александра превратились в тонкую линию. — Из-за чего ты меня испугался? — спросил он немного погодя. — У вас… — Лен вдруг замялся, к глазам его вновь подступили слёзы. Александр, присев на корточки, снисходительно тронул его за плечо. — Хорошо, Леонард. Не говори, если не хочешь. Я, может, и похож на сатану, но совсем не злой. Веришь? — Добрая улыбка озарила лицо учителя, и Лен неуверенно кивнул. Оставшись один в опустевшем кабинете, Александр ещё долго стоял перед окном, смотря в бескрайнюю зелень хвойного леса. В мыслях всё вертелись слова Леонарда, о которых он забыл, да вряд ли когда-либо вспомнил бы. Ощущая на кончике языка горечь их смысла, он бы хотел воспротивиться ей, отвергнуть, как отвергал многое, но от истины уже было не скрыться. — Похож на сатану… — повторил он вслух, удивляясь, как точно ребёнку удалось подобрать такое сравнение. «А, может, так и есть, — продолжил он меланхолически рассуждать, но теперь в уме. — Может, мою душу нельзя спасти». Ему не верилось, что так легко произошло то, что описывала прошлым днём миссис Мёрфи. Чем больше он думал, тем яснее для него становилось безразличие к судьбе той, что стала для него решением всех проблем. Чувство, казавшееся некогда восхищением и влюблённостью, оказалось неудовлетворённой страстью, желанием заполучить недоступное. Желанием получить новые ощущения. София должна была стать пешкой в его руках, а симпатия к ней была лишь приятным дополнением, мимолётно затуманившим взор. Теперь он приложит все силы, чтобы София вновь стала фигурой на его поле боя, но ещё не подозревая, что стал ей же в чужих руках.