глаза слепы

Если утром Ники предложат на выбор встать и начать жить этот день или пустить себе свинцовую пулю в висок, он будет долго думать, прежде, чем сквозь зубы согласится с тем, что жизнь бесценна. Эта идеология кажется ему всё большим издевательством каждый раз, когда он с ощутимой болью в мышцах поднимается с кровати. Он находит в себе достойную мотивацию двигаться (помимо «делай или умри»), только когда начинает готовить близнецам завтрак. Ему нравится заботиться о них, каким бы тяжелым, болезненным и неблагодарным занятием это не было. Потому что, заботясь о них, Ники чувствует себя нужным и значимым. Он не хочет этого, но делает их центром и смыслом своей жизни. Жаль, что не может донести до них всю свою любовь. Первым спускается, разумеется, Аарон. Он мрачный, как всегда, молчаливый, как всегда, и очень лохматый. Его волосы значительно длиннее, чем у Эндрю, и теперь это стало ощутимо бросаться в глаза. Ники тянет руку к его белобрысой макушке, и Аарон морщит сонное лицо. Морщит, а сам не отстраняется, наоборот, тянется веснушчатой мордочкой к ладони Ники, что с удовольствием треплет мягкие кудри, и даже немножечко гордится вчерашним собой, который сумел заставить Аарона сходить в душ. — Расчёска в коридоре, — недвусмысленно намекает Ники, и Аарон очень недовольно плетётся туда. По утрам он покладистый, потому что ему слишком лень выпускать привычные колючки. И Ники так рад, что Аарон наконец-то доверяет ему достаточно, чтобы перестать притворяться и прятаться за наигранной угрюмостью рядом с ним. Ники присаживается за стол на минутку, уложив подбородок на ладонь. Щурится от зимнего солнца за окном, ежась в тонком свитере. Он пришел в себя, когда чуть не шлёпнулся носом в столешницу. Вздрогнул, встряхнулся, прогоняя сонливость. Перед ним уже сидел Эндрю, молча пережёвывая хлопья, мёртвым взглядом сверля столешницу. С Эндрю что-то творилось. То есть, с ним всегда что-то творилось, но сейчас это было слишком очевидно и, как будто бы, он намеренно позволял Ники наблюдать за этим. Ники пару раз пытался разузнать, что случилось, но Эндрю каждый раз цокал языком и приторным голосом отвечал «ничего», неприятно улыбаясь. Так, словно Ники должен был знать, что не так. До рождественских праздников оставалось совсем немного, каких-то две недели, и если раньше у их семьи был похоронный вид, то теперь вид был похоронный, но с новогодней гирляндой. Как заметил Аарон: «вместо виселицы». (Ох уж эта всесезонная тяга к суициду, м-да, подростки, они такие). Вместо пятничных чипсов и замороженных ягод Ники купил одну такую гирлянду и с усердием присобачил её на окно в гостиной. Близнецы безучастно наблюдали за его стараниями повесить её в идеальных пропорциях, но относились к ней крайне бережно, и несколько раз Ники видел, как они шпыняли друг друга, если один из них случайно задевал её. — Наверное, придется хотя бы вырезать снежинки из бумаги — одной гирлянды маловато, — тоскливо замечает Ники, когда они занимаются немецким вечером. Час ночи — всё ещё вечер. Аарон фыркнул: — Нам хватает и твоего сияющего ебала. (Аарон все ещё дулся на то, что Ники проболтал с Эриком несколько часов, забыв про немецкий. Ники не может его винить). Эндрю равнодушно промолчал, рисуя в уголке листочка кривоватые листочки омелы и звёздочки. Ники нравилось, как он рисует. (Ники вообще нравилось всё, что делали близнецы, помимо насилия). — Это было грубо, Аарон, — отвлекшись от рисунков Эндрю, замечает Ники, переводя глаза на Миньярда. Тот демонстративно закатил глаза, запуская руку в пакет с мюслями. — Это было правдиво. — Как по-немецки правда? — Ich ficke nicht — с удовольствием отвечает Аарон, даже не скрывая наглую гримасу. Ники подавил желание окунуть его физиономию в этот самый пакет с мюслями. — Und sie ficken mich auch nicht — буркнул Ники, надеясь, что звучит, ну, тихо, неслышно. И, сука, Эндрю хихикнул. Возможно, немного нервно. Но Ники готов поклясться чем угодно, что он слышал хихиканье Эндрю. Это было слишком неожиданно для его нервной системы. Что было не менее неожиданно для его нервной системы, так это вечер следующего дня. Измотанный работой, он пришёл домой с единственной мыслью — вырезать снежинки из бумаги он будет только в случае смертельной угрозы (потому что вырезать хотелось только вены). Либо если близнецы сами подойдут к нему и словами через рот предложат вместе провести досуг за таким интересным занятием, как вырезание снежинок. Но когда Ники заходит на кухню, он теряет дар речи — на столе грудой лежат фонарики, гирлянды, неприличная куча мишуры и — о боже! — аккуратная стопочка бумажных снежинок. За столом, сжав губы и заломив ноги от усердия, сидел Эндрю, выстригая из бумаги новую снежинку. Аарон связывал готовые снежинки между собой, и когда он заметил Ники, то тут же состроил недовольную гримасу. Но Ники уже успел увидеть, что глаза у Аарона загорелись, как и у Эндрю. Внутри всё стиснуло от странной, трепетной боли, а голова закружилась. — О Господи! — Ники хочет сказать что-то ещё, возможно, разрыдаться, но Эндрю кидает на него предупреждающий взгляд: «ещё одно слово, и я уйду». Ники понимает и молча садится за стол. Он хочет помочь выстригать, но, во-первых, ножницы всего одни, а во-вторых, он не чувствует, что его пальцы способны сейчас держать что-то на весу. Присмотревшись, Ники замечает, что гирлянды с фигурками приведений и скелетов — Хэллоуинские. Смутные сомнения закрадываются в душу Ники, и они только укрепляются при взгляде на абсолютно точно перерезанные концы мишуры. — А откуда… Эндрю поднял на него пустой взгляд, словно осведомляясь: «Ты уверен, что хочешь услышать ответ?» Мало того, что Ники не хочет услышать ответ. Он даже не в состоянии его услышать. — Ужин в микроволновке, — вовремя сменил тему Аарон, стараясь сохранять беспристрастный вид. Ладно. В конце концов, близнецы не виноваты, что их воспитали улицы и лишения. Наверняка в их системе ценностей воровство не считается чем-то «плохим». И то, зависит, у кого и что воровать. Однако как бы Ники не пытался сделать вид, что его абсолютно не волнует, каким образом Эндрю (почему-то Ники был уверен, что Аарон не при делах) заполучил эти гирлянды, на самом деле, это глодало его целую неделю. Решиться рассказать об этом Эрику оказалось неожиданно трудно — Ники чувствовал вину за поступок Миньярда и одновременно испытывал стыд за это. Он не должен стыдиться своей семьи. Он не должен быть, как его родители. Он должен стать если не лучше, то не хуже их. «Знаешь, я не считаю это преступлением». Это говорит Эрик, и от его слов Ники сразу становится несравнимо легче. «Даже если признать это нарушением с точки зрения закона, они точно не пошли против совести». Это говорит Эрик, который ездит на мотоцикле без номеров и с удовольствием играет в догонялки с копами на радиальном шоссе. «По крайней мере, это был поступок, мотивированный исключительной симпатией к тебе». Это говорит Эрик, выражавший свою любовь двумя способами: организацией шикарного свидания при луне и в лепестках розы или… «Воспринимай это как подарок» …или вручением растерянному Ники отломанного дорожного знака со словами: «от вандализма до любви один шаг». «Лучше, разумеется, такие идеи не поощрять, но и агрессировать в их сторону не стоит». Ники не умеет агрессировать на близнецов. Как бы ему иногда не хотелось. «Они же еще дети». Последнее звучит, как насмешка, потому что Миньярдов можно назвать огромным количеством слов (нецензурных, в основном), но точно не детьми. Хотя Ники настойчиво зовёт их именно так — потому что это смешно и забавно. Потому что он называет своим ребенком 152 сантиметра истинного зла, готового вцепиться в глотку любому, кто не так на него посмотрит. Ники даже этим восхищается. Когда перестает бояться за их жизнь. А боится он за их жизнь с завидным постоянством: помимо бесконечных стычек в школе и других очевидных угроз, опасных для их физической оболочки, не менее страшными были психологические травмы близнецов. После того, как Аарон рассказал Ники о жизни с Тильдой (не то что бы Ники не знал, каким отвратительным человеком была его тетя, просто он никогда не задумывался о подробностях), Хэммик снова убедился в том, как же сильно травмированы его маленькие кузены. Аарон вздрагивал, когда Ники случайно ронял шнур от утюга или телевизора и этот неприятный свист разрезал воздух. Когда Эндрю ел, он всегда держал вторую руку так, чтобы в любой момент прижать тарелку к себе, словно кто-то собирался отнимать ее у него. Аарон был буквально наркозависимым в свои недавние 17. И Ники иногда ломило руки от того, как ему хотелось обнять вечно колючего и настороженного Эндрю. Однажды Ники застал Эндрю читающим книгу в темной гостиной. Точнее, это сначало выглядело так, словно он ее читает. Потом Ники вдруг понял, что за все десять минут, что он сидел рядом с кузеном без сил элементарно подняться, Эндрю ни разу не перевернул страницы. Он просто смотрел на разворот книги стеклянными глазами, и пускай он замечал Ники рядом с собой — судя по напряжённым плечам — Эндрю не шевелился. Почти не дышал. Своей неподвижностью, бледностью, белесыми ресницами и губами он напоминал сломанную куклу. Белыми пальцами, вцепившимися в переплет. Мертвыми глазами, смотрящими сквозь книгу. Едва дергающимся левым веком. Это было страшно. В голове снова всплыл факт, что у Эндрю эйдетическая память: он помнил всю свою жизнь до малейших деталей и ничего никогда не забывал. И у Ники поползли мурашки по спине от мысли, какие ужасы могут быть заперты в белокурой голове. Когда Ники набрался сил поднять голову со спинки дивана и встать, первым делом он сварил Эндрю какао и открыл новую пачку маршмэллоу. Принес в гостиную к Эндрю и обнадеживающе улыбнулся ему, стараясь не выглядеть сочувствующе. Эндрю ненавидит, когда ему сочувствуют. Но Ники было чертовски жаль его. Он не представлял каково это — помнить всю свою жизнь ярко и точно. Каждое предательство, каждый удар, каждую вспышку боли и унижения. У его психики исправно работал механизм защиты — целые месяцы жизни выпадали из его памяти, и об исправительном лагере он уже помнил только половину. Оно и к лучшему. Даже Аарон несколько дней назад дождался, когда они останутся вдвоем, и тихо буркнул: — После того, как я рассказал тебе о матери, я стал забывать её, — это прозвучало, как предъява, но Ники позволил Аарону выговориться. — Я и до этого забывал некоторые… моменты. — ещё тише Аарон добавил: — Я не помню ни одного своего дня рождения… кроме последнего. День рождения близнецов, прошедший месяц назад, Ники постарался выделить среди будней. Он встал ещё раньше, чем возможно, сам приготовил пирог с черникой и одну половину залил шоколадом, а вторую карамелью. Воткнул 17 свечек и уселся ждать, пока проснутся кузены. Первым спустился Аарон, и как же сильно сжалось сердце Ники, когда он увидел в глазах Миньярда сначала искреннее непонимание, потом удивление, а затем восторг. Аарон, правда, быстро подавил эмоции и с постной миной приблизился ко столу. — С днём рождения, солнце моё! — Ники улыбается так ярко, чтобы не показать слез, защипавших глаза. Раскидывает руки в стороны для объятий. Аарон наигранно недовольно приближается к нему и неловко обнимает под локтями. Ники не удержался и чмокнул его в макушку, за что, правда, тотчас получил ощетинившегося фырчащего ёжа вместо брата. В эту секунду вниз спускается Эндрю и сначала точно так же, как и Аарон, искренне не понимает, что происходит. Но потом на глазах у растерявшегося Ники Эндрю морщится и разворачивается, даже не заходя на кухню. Если бы у боли, которую испытал Ники, увидев, как опадают плечи Аарона, был звук — это был бы звук разбивающегося стекла. Несколько секунд борясь с собой, Ники решается и выходит в коридор следом за Эндрю. К счастью или нет, но его там не оказалось. Судя по всему, он заперся в ванной. С обливающимся кровью сердцем Ники возвращается на кухню. Аарон стоит без движения, гипнотизируя пол. Когда Ники тронул его за плечо, с грустной улыбкой заглядывая в глаза, Аарон тоже нахмурился, надуваясь так, словно вот-вот лопнет от злости. — Я его ненавижу, — повторяет Аарон свою излюбленную фразу, после чего сам выходит в коридор и кричит на весь дом: — ТЫ ЭГОИСТИЧНЫЙ КРЕТИН, ЭНДРЮ! Наверное, Ники понимает то, что сейчас испытывает Аарон. Это сложное чувство, когда ты делишь свой день рождения с братом-близнецом, который ненавидит этот день всей душой. Впрочем, Ники совершенно не может винить Эндрю в этом. Как и Аарона. — Никто из вас не виноват, милый, — озвучивает он эту мысль, на что Миньярд нервно дёргает плечом и уходит, тяжело дыша, в гостиную. Ники остаётся в нарядной кухне один: с тортиком, горящими свечками и двумя подарками, спрятанными под столом. Спустя пару минут в двери возникает белое лицо Эндрю. — Не надо больше праздновать наш день рождения, Ники, — спокойно сообщает он, смерив его взглядом с ног до головы. Ники не отвечает. Эндрю не ждёт ответа. Когда Ники снова остаётся один, он тушит свечки пальцами, одну за другой, сжимая зубы от боли, стараясь так заглушить вой внутри, злобно вытирая слезы со щек.

***

До Рождества остаётся полторы недели, когда Эрик звонит Ники с вопросом: на который час заказывать для Ники и близнецов билеты на самолёт? Это абсолютно спонтанно, и Эрик хихикает, когда Ники сначала в растерянности мычит, а потом в восторге верещит. — Эрик! Как так пугать можно?! — Ники счастливо смеётся, отвыкнув от звучания собственного смеха. — Тебе даже не стыдно? — За что? — по голосу Эрика слышно, что он страшно доволен произведенным впечатлением. — Что смогу выцарапать тебя на время из дня сурка и накормить вас всех бифштексами? Ты хочешь пристыдить меня за альтруизм? — Ладно, здесь ты прав, — Ники прикусывает щеку изнутри. — Я тогда обсужу это с близнецами сегодня за ужином. — Буду ждать, — мурчит Эрик в динамик, и у Ники бегут мурашки по спине — не от липкого страха или травмирующих воспоминаний. Нет, эти мурашки щекотные и солнечные, жгучие и приятные. — Господи, — бормочет Ники, прикрыв рукой глаза и покрасневшие щёки, словно кто-то видит его. — Когда мы встретимся, хуй я слезу с тебя. — Нет ощущения, что слово «хуй» нужно было в другом месте поставить? И спасибо, что близнецы в комнатах, и они не видят выражения лица Ники. Но выстроенное Эриком расположение духа и настроение летят в ебеня, стоит Ники поднять тему визита в Германию. — Нет. — Ни за что. Миньярды говорят это одновременно, перебив его на полуслове, и Ники не двигается от шока несколько секунд. — То есть… Как это? — севшим голосом переспрашивает, а мысленно уже отвешивает себе очередную пощечину за то, что даже не попробовал представить развитие событий, где ответом было бы «нет». — Обыкновенно, — язвит Аарон, раздражённо ковыряя салат. — Я не собираюсь никуда лететь, тем более, к твоему хахалю, — он хмурится, от чего светлые веснушки звёздочками шевелятся на его лице. Ники переводит глаза на Эндрю, молясь, чтобы в них не было слёз. Оторвавшись от пережёвывания салата, Эндрю пожимает плечами: — Не полечу. Внутри Ники словно что-то оборвалось. Наверное, если бы когда-нибудь он мог видеть, как с огромной высоты вниз срывается что-то огромное и тяжёлое, свинцовый колокол или крыша водонапорной башни, то смог бы даже визуализировать боль внутри. — Подождите, но… Эрик же оплатил, то есть, оплатит нам билеты, и… В Германии чудесно! Вам… вам должно там понравиться! Я хотел сводить вас на наше любимое озеро, а у родителей Эрика есть Блицо… Пёс, такой славный, и… Вам бы выделили две разные комнаты, как и здесь… — Ники замолкает на полуслове, понимая, что не сможет повлиять на решение Миньярдов. В равнодушном взгляде Эндрю промелькнуло то ли сочувствие, то ли жалость, а Аарон снова разозлился, но не будь Ники так оглушен, то заметил бы, что это выглядело так, что Аарон злился на себя, а не Ники. — О, просто ахуенно… — ядовито шипит он, щуря светлые глаза. У него дёргается верхняя губа, совсем как у Эндрю, когда тот в ярости. — Узнаю нашего брата. Какая-то часть Ники, ещё не успевшая сбавить обороты, задорно спрашивает: «Какого нахуй брата?», пока остальное сознание застыло от боли. — Знаешь ли, Ники, не все здесь присутствующие текут по Германии так же, как и ты. Я лично в гробу видел и твою Германию, и озеро, и пса этого, блять. Спасибо ещё, что решил спросить нас, перед тем, как твой ухажёр заказал нам билеты в эту Ебланию и решил всё за нас. Не знаю, как Эндрю, а я не собираюсь добровольно лететь с тобой хоть куда-нибудь. Здесь только стало пригодно для житья, и тебе снова не сидится на месте — так не хватает проблем на голову? Почему бы тебе, блять, не оставить нас в покое хоть раз? Каникулы без тебя будут куда приятнее! Да, Аарон прекрасно знал, куда надо давить, чтобы сделать больно. У него получилось на отлично: слезы, комком стоящие в горле, защипали глаза, но Ники усилием воли удержал себя на месте. Опустив голову пониже, чтобы за отросшими волосами не было видно лица, он вцепляется в руку ногтями, глубоко втыкая их в кожу. — Простите, милые, — проговаривает он, но звучанием его голоса можно вскрыть вены на руках. Больно. Нечестно. Обидно. Несправедливо. — Я… позвоню Эрику, скажу, что мы не… — Ники делает ещё одно усилие над собой. — не прилетим. Эндрю, без интереса слушавший тираду Аарона, ровным тоном отвечает: — Ты полетишь. Ники, украдкой стирающий слезы с глаз, удивлённо поднимает на него затравленный взгляд. Эндрю выглядит так, словно он сам не в восторге от своих слов, но он, начищая лезвие одного из своих ножей, пожимает плечами: — Нам не десять лет. Разберёмся. Ники не понимает: то ли он хочет сильно его ударить, то ли сильно обнять. С Эндрю всегда так. Стараясь не смотреть на Аарона, Ники выходит из-за стола и почти час сидит в темной комнате, галлюцинируя на просвет между шторами. С одной стороны, Эндрю прав — близнецы выживали в ситуациях куда хуже, чем полторы недели в собственном доме, с едой и деньгами. Для них это райские условия, если так подумать. Но с другой стороны, бросать Миньярдов одних, как делали все опекуны до него, последнее, чего хотелось Ники. Он чувствовал себя виноватым перед ними в равной степени за то, что оставлял их, и за то, что хотел взять с собой в Германию, как оказалось, против их воли. Это был ебанный замкнутый круг. А ещё грудь жгло ядовитыми словами Аарона. «Почему бы тебе, блять, хоть раз не оставить нас в покое?» Ники прекрасно понимал, как же его много. Как его дохуя. Иногда ему казалось, что он видит, как лица близнецов рефлекторно морщатся при его виде. Иногда ему не казалось. И ему было так стыдно и так жаль, что ногти не могли прекратить снова и снова царапать тонкую кожу на сгибе локтя. «Каникулы без тебя будут куда приятнее!» На самом деле, Аарон прав. Близнецам явно не хватает свободы, правда, шансов, что они при этом не разъебут дом, практически нет. Почему Аарон сразу же решил, что Ники бросит их? Неужели у них нет никакого доверия ему и его словам после всего, через что они прошли вместе? Он бросил Эрика и счастливую жизнь, купил им дом, пашет на двух работах, чтобы выжить, ходит к директору, как на третью работу, покупает им ебанные читос, но до сих пор недостаточно лоялен в их взгляде? Да. Пизда, блять. Ники снова обидно, его снова гложет чувство несправедливости, стыда, вины, горя. Но стыд, привычное чувство, побеждает. Миньярды напуганны, травмированы, настороженны, и они не заслуживают того, чтобы Ники злился на них за это. Он отвратительный опекун. Брат. Эрик, не особо впечатленный речью Аарона с точки зрения объективности, но сильно задетый с точки зрения смысла, вложенного в нее, уверенно заявляет, что Ники имеет полное право на отдых. Близнецам не десять лет, как правильно подметил Эндрю, а Ники — обычный человек, который тоже нуждается в отдыхе, поддержке, смене обстановки, любимом человеке, в конце концов. В устах Эрика это всё приобрело смысл, но Ники не удалось отделаться от липкого чувства вины. А когда Эрик советует Ники обидеться на слова Аарона и показать свою обиду, то Ники чуть не падает в обморок. Ему это даже в голову не приходило. Ему хочется воскликнуть: «А что, так можно было?!», но скорее со злой иронией, так как в этом нет никакого практического смысла, Ники просто испортит отношения с членом их маленькой семьи. Эрик не знал, что злой язык Аарона ни раз и ни два давал Ники хлесткую пощечину, но об этом сумела прознать его коллега по официантству Сакиро — однажды, придя в их бар с близнецами, Ники выпил на пару коктейлей больше нужного, так как они были за счёт заведения, в результате чего плакался подружке в жилетку о своей тяжёлой судьбе, постоянных унижениях и откровенных провокациях. (Извинялся он за это больше недели). Сакиро советовала ему уходить из комнаты, когда кузены говорили что-то грубое, в очередной раз провоцируя и унижая, но вся проблема в том, что если Ники будет уходить каждый раз, то будет жить на улице. Так как каждая фраза близнецов — оскорбление. А каждое слово ядовитое. И Ники просто привык жить с этим, пропуская мимо ушей большинство колкостей и обидных слов. Но сегодня за ужином это была не просто попытка задеть — это было по-настоящему больно и по искреннему желанию разодрать ему глотку в слезы. Ники привыкнет, вот увидите. Они с Эриком заказывают билет на пятницу, и все четыре дня до нее Ники пашет на работах безвылазно, чтобы отпроситься на полторы недели отдохнуть. На работе убивает чувства, выплёскивает злость на коробки и пакеты, утирает слезы рукавом во время мытья посуды в баре. С близнецами он не разговаривает — точнее, он здоровается и прощается с Эндрю и консультирует его по телефону по поводу приемов пищи. А Аарона Ники не игнорирует, он просто перестал быть инициатором бесед, а не здоровается, ну, да, ладно, из принципа. Впрочем, о том, что с Эндрю он разговаривает, Ники успел пожалеть, когда вечером перед днём отъезда, Эндрю дождался его усталого и заебанного с работы, позволил ему присесть на кухне с кружкой воды и огорошил вопросом, сказанным, словно, невпопад, между делом: — Ты нас бросишь? Ники давится водой, потому что для него этот невинный вопрос, так небрежно брошенный, звучит, как самое страшное предательство, которое он способен совершить. — Что? — его голос, в противовес вою внутри, звучит глухо и даже с примесью удивления. Эндрю дёрнул ногой и гаденько улыбнулся, как делал последние недели, и приторным голосом ответил: — Ничего. О боже. Ники наконец-то понял. Вот, что творилось с Эндрю последние недели — после письма Эрика он догадался про поездку в Германию, и решил, что Ники улетит от них. Бросит, как и все предыдущие опекуны. Поэтому Эндрю так ломало, и поэтому он позволял Ники наблюдать за этим, но не мог сказать вслух, что его беспокоит, и просто… Господи, Эндрю такой Эндрю. — О Господи, нет-нет-нет, Эндрю, ну что ты! — Ники отставляет кружку воды, испуганно затараторив: — Я вас ни за что и никогда не брошу! Даже не думай об этом, Боже! Вы с Аароном для меня самые близкие и любимые братишки, куда я вас брошу! Я просто… Это на полторы недели всего лишь. К новому году я уже вернусь к вам! Я обещаю тебе! Клянусь! Эндрю ежится, словно не может поверить ему, и наконец хрипло предлагает: — Сделка? Ты возвращаешься к новому году, а я… Ники растерянно пялится на него, моргая несколько раз, и перебивает: — Сделка? Что? Мне же не нужно от тебя ничего взамен за то, что я остаюсь с вами! Это мое решение, Эндрю. Ты не должен… быть мне должным. Я же делаю это, потому что я люблю вас. И я обещаю тебе без всяких сделок, что я вернусь и мы отметим этот ебанный новый год так, что из глаз посыпятся искры! Эндрю сопит надрывно, с трудом, и, наконец, поджав губы, уходит из кухни. Ники не понимает, что делает не так. Но он так заебан, что даже не успевает подумать об этом перед сном, сразу же провалившись в него с головой. Вечером, когда до ночного рейса остаётся часов пять, Ники, окинув взглядом темную комнату, решается, всё-таки, поговорить с Миньярдами. Извиниться, наставить, разъяснить, как включать стиральную машинку нового поколения, напомнить, где лежат кастрюли, попрощаться. И помириться с Аароном — нельзя оставлять человека на такой длительный срок, пока он в ссоре с тобой. Тем более, вдруг Ники машина собьёт. Или самолёт упадет, или бандиты нападут, а они с Аароном, как дебилы, не разговаривали последние дни, и Ники умрет, пока они с Аароном все ещё злятся друг на друга. Как ни странно, на стук в дверь и просьбу спуститься вниз оба близнеца реагируют и реально приходят в гостиную. Эндрю садится на диван, широко расставив ноги, упираясь в колени локтями, угрюмо смотря на Ники исподлобья. Аарон в невероятно длинном и огромном лонгсливе, выглядя отчасти нелепо, недоверчиво облокачивается на спинку дивана, разумно оставляя между собой и Эндрю расстояние. После их драки на годовщину смерти Тильды, они вели себя друг с другом подчёркнуто холодно, игнорируя друг друга так усердно, что у Ники снова сжало сердце от мысли, как уныло братья проведут Рождество. С другой стороны, для него в их возрасте всегда наибольшим праздником было, когда родители оставляли его в доме одного. Но он не хотел быть для Миньярдов таким, какими были его родители… Ники встряхивается и обращает взгляд на кузенов. Неожиданно, душу прямо заволокло прилившей нежностью к ним: взъерошенным и нахохлившимся воробушкам, таким крохотным и сердитым в их черных одеждах на фоне Хэллоуинских украшений. Ники сдерживает улыбку печального умиления. — Миссис Флорес зайдёт к вам послезавтра и утром Рождества. Ключей я ей, разумеется, не давал, но надеюсь, что вы ей откроете. Миссис Флорес — это очаровательная старушка лет 65, живущая на другой стороне улицы. Ники познакомился с ней, когда случайно заехал колесом на ее газон. К счастью, вместо ожидаемого скандала они мило поболтали, после чего пару раз за месяц Ники навещал её (один раз даже смог притащить с собой близнецов!), и за ноябрь они успели стать с ней друзьями. Понимая, что Эндрю с Аароном даже не попытаются говорить ему правду, когда он будет звонить им с проверкой жизнеспособности, Ники договорился с ними, что попросит миссис Флорес пару раз заглянуть в дом для его душевного спокойствия. Близнецы, конечно, поворчали (Аарон злостно закатил глаза, Эндрю свёл брови вместе), но агрессивно не сопротивлялись. Ники не стал бы делать что-то без их согласия или в тайне от них. Не его метод действий. — Она принесет печенье? — неожиданно интересуется Эндрю, мрачно пялясь на Ники. — Если ты ее вежливо попросишь, воробушек, то она может даже научить вас готовить его, — улыбнулся Ники, устало проводя пальцами по векам. — Я не воробушек. — Хорошо, хмурое пернатое создание. Эндрю реально нахмурился, бросив на Ники один из убийственных взглядов. Несмотря на то, что в голове сразу всплыло напоминание о том, что у Эндрю в рукавах лежат ножи, Ники хмыкнул, примирительно подняв руки. — Я вернусь 31 декабря рано утром. Обещаю. Я не бросаю вас. Духовку включайте с вытяжкой, иначе задохнетесь; у утюга перетертый провод, лучше не трогать. Деньги в шкафчике над раковиной, три пачки — две поменьше на ваши личные расходы, одна большая — на общие: еду, бытовые вещи, если понадобятся. Список продуктов и рецепты самых лёгких блюд на холодильнике. Одевайтесь тепло, дома ходите в носках, — Ники многозначительно смотрит на босого Эндрю. — Аарон, надевай шарф, куда бы ты не шёл. И оба не снимайте подкладку с курток, потому что если вы заболеете, то… — Ники не может им угрожать. — …будете сильно не правы. В любом случае, если плохо себя чувствуете, рецепты на таблетки в нижнем ящике комода в моей комнате, но сразу идите к миссис Флорес. Вы отвечаете друг за друга. Так что никакого алкоголя, в клуб ходите только вместе, только до одиннадцати вечера. Дверь запирайте на нижний замок, верхний сломан. Раз в неделю надо счищать снег с крыльца и дорожки, выкидывать мусор почаще. Ну и не сожгите дом, пожалуйста. Ники останавливается, переводит дыхание. Близнецы не выглядели заинтересованными, но не ему их винить, хотя веснушчатые лица были напряжёнными. Эндрю, тяжело вздохнув, выходит из комнаты, намеренно шлепая босыми ногами по полу, и Ники, понимая, что вот-вот упустит шанс, окликает Аарона: — Постой, — Ники удерживает себя от того, чтобы схватить его за рукав. Миньярд оглядывается, равнодушно окинув его пылающим взглядом. — Аарон… Мне жаль, что мы с тобой поссорились. Наверное, ты был прав насчет… меня. Я постараюсь исправиться, дашь мне второй шанс? — Аарон молчит, буравя взглядом свитер Ники. — Я надеюсь, что ты хорошо проведешь выходные. — Ники неуверенно улыбается. — Мир? — Хуир, — огрызается Аарон, сжав зубы. Желваки так и ходят под тонкой кожей. — Знаешь что, Ники? Пошёл ты нахуй со своей бесконечной добротой и всепрощением. Остоебала твоя мягкость. — Аарон поднимает кипящие глаза на растерянное лицо Ники. — Накричи на нас хоть раз! Скажи, блять, наконец, какие мы неблагодарные ублюдки, которые изводят тебя раз за разом. Прекрати быть ебаной тряпкой, которая бежит, поджав хвост, к своему блядскому женишку! К концу Аарон срывается на крик, швыряя на пол подушку, которую машинально утащил с дивана. О, если бы Аарон знал, как часто Ники хочется сбежать от них. — Я не бегу, Аарон, — тихо, но твердо отвечает он. — И я вернусь от своего блядского женишка к блядскому новому году. — сжав зубы, Ники процедил: — Счастливого Рождества. Близнецы не выходят проститься с ним, и одевается Ники в тишине. Так как никто из окружения не мог отвезти его, Ники плетется к автобусной остановке с рюкзаком за плечом. Ключи от машины он предусмотрительно спрятал в комоде своей комнаты, так как последнее, чего ему хотелось бы — узнать, что кто-то из Миньярдов разбился на машине или сбил кого-нибудь. Пока он шагает по нарядному новогоднему району, негативные эмоции, жрущие его, проходят, и Ники снова хочется вернуться и поговорить с Аароном. Он искренне не понимал его поведения, и ему было обидно от того, как он относился к нему. Да, Ники далеко не самый лучший опекун в мире, и он наверняка заслужил то, как Аарон с ним обращается, но он не мог понять, как исправиться, что изменить в себе и своем поведении, чтобы наладить контакт. Честно, Ники не помнит, как проходил паспортный контроль или как садился в самолёт. Он был так заебан, что с трудом заставлял функционировать свое тело — все силы ушли на разговор с близнецами. Что он делал во время полета Ники тоже не помнит, потому что отключился сразу же, как только засунул рюкзак под сидение. Он просыпается, выдирая себя из сумрака сна, от того, что его мягко трогают за плечо. — Мы приземлились, — улыбается ему соседка по креслу. У Ники все замирает в груди, и он почти подскакивает, словно только сейчас понимает, что, наконец, вот-вот увидит Эрика. Девушка слабо смеётся: — Вы прямо засветились от счастья. — Она поднимается с кресла и улыбается Ники: — Желаю вам Счастливого Рождества. Спите больше — выглядите замотавшимся. Ники не помнит, что ей ответил, надеется, что не нагрубил и вернул пожелания. Руки у него тряслись, пока он шагал вслед за остальными по коридору к холлу со встречающими. А потом он видит Эрика. Тот стоит в скандинавской шапке на голове, и на его плечах ещё не растаял снег с улицы. Золотые кудряшки вьются вокруг его бледного лица, и когда он замечает Ники, то улыбается самой искренней улыбкой на свете. У Ники отнимается голос, и когда он врезается всем телом в Эрика, прижимаясь к нему, то может только тихонько и бессильно скулить. В нос ударяет родной аромат мяты и лайма, и Ники жмурится сильно-сильно, чтобы не заплакать. Или чтобы не проснуться. — Здравствуй, принцесса, — мурчит в его кудри Эрик, и Ники стискивает в руках его куртку, почти потираясь щекой о его свитер на груди. Добро пожаловать домой. Эрик приехал забрать его на джипе отца, как и в первый раз, когда Ники приехал запуганным и раздробленным на кусочки подростком. Но отъехать от аэропорта они не могут минут двадцать — Ники, который справился с ссорой с Аароном без единой слезинки, сейчас рыдал, как сучка, обнимаясь с Эриком на задних сидениях машины. Он цеплялся за его горячие ладони, за крепкие плечи, но все равно падал. Ники было нестерпимо больно. Именно так болят кости, которые ломают, чтобы они срослись правильно. Захлебываясь, задыхаясь в рыданиях, Ники не может думать ни о чем, кроме того, что Эрик — буквально лучшее, что когда-либо было и будет в его жизни. Ники любит его больше всего на свете. То, как он говорит, смеется, перебрасывает рюкзак Ники через плечо — всё, каждое движение и жест отзывались в душе Ники сладкой болью. Боже, как же Эрик великолепен. Как же приятно наблюдать за ним. — Су-ука, — провыл Ники, роняя голову на колени Эрика, обнимая его за пояс. — Как же меня ма-ажет. Мажет от тактильности, тепла и силы его тела, аромата духов, звучания голоса, влюбленности в пронзительно зелёных глазах. Наверное, Ники просто зависим от Эрика, как от самых поганых и сильных наркотиков. Когда Ники успокаивается и вытирает мокрую от слез мордочку, он, шмыгнув носом вдруг замечает: — Ой, у тебя котята на свитере. Его голос звучит глухо, устало, измотанно. Но он звучит живым. Ники оживает. — Ага, а вот этот на тебя похож, — Эрик тыкает пальцем в полосатого котенка, и Ники чувствует, что сейчас снова расплачется. Поэтому тянет руки к Эрику, обнимая его сильно-сильно, словно от этого зависит его жизнь. Ники садится на переднее сиденье, наконец-то в качестве пассажира, и с удовольствием вытягивает ноги к печке автомобиля. Он был дома. В уютной знакомой машине, с любимым человеком и под музыку Queen. Эрик, садясь за руль, протягивает ему шапку в такой же скандинавской расцветке и длинными «ушами». — Боже, — Ники смеётся, смущённо и благодарно, и сразу же нахлобучивает её на голову. — Парные шапки! Это именно то, в чем я сейчас нуждаюсь. Спасибо. — Пожалуйста, радость моя, — отзывается Эрик с теплой улыбкой, и Ники растекается по креслу. Эрик давно съехал от родителей в небольшую квартиру в центре города, но первый день они останавливаются у Ханны с Роджером, потому что они соскучились по Ники не меньше, чем Эрик и сам Хэммик. В отличие от первого раза, когда Ники так же приезжал сюда — он сидел в машине, боясь двинуться, — сейчас Ники выскакивает из машины как только она останавливается. Поскользнувшись на парковочном месте, Ники бежит к крыльцу, куда уже вышла Ханна с шалью на плечах. — Ники! Солнышко! Он направляется в ее сторону, но в этот момент с восторженным лаем на него бросается Блиц, чуть не сбивая с ног. Ники треплет его плюшевые уши, одновременно уворачиваясь от попыток облизать его лицо. Когда он, наконец, выпрямляется, Ханна, с улыбкой наблюдающая за ним, произносит: — Я очень рада тебя видеть! — мама Эрика протягивает свои теплые руки к нему, и Ники с осторожностью обнимает её, прикрывая глаза. — Да ты похудел что ли, дорогуша? — от волнения Ханна тараторит: — Нам очень жаль, что твои братья не смогли приехать! Улыбка Ники меркнет. — Мне тоже, — тихо отвечает он, выпуская Ханну из объятий, и видит отца Эрика. У Роджера прибавилось седых волос, но в остальном он не изменился. Ники горячо обнимает его, и Роджер треплет его скандинавскую шапку. — Тебе идёт. — в этот момент в дом заходит Эрик в такой же шапке, и Роджер ухмыляется: — А. Вот почему. Выбирали с любовью. Ники смущённо смеется, и, Господи, он отвык от того, чтобы смеяться искренне.

***

Знаете, скорее всего, Ники счастлив. Его накормили, уделили внимание, ни разу ни в чем не упрекнули и позволили абсолютно забыть о том, что он взрослый и, тем более, опекун двоих подростков на несколько часов. Он снова стал просто Ники — только что выпустившимся из подросткового возраста юношей, любимым и любящим, по-своему «придурошным» и тактильным до одури. Его немного закружило и завертело в теплоте, уюте, чуткости по отношению к его персоне, так, что Ники перестал ощущать груз ответственности и усталости на плечах. Он засыпает почти сразу же, как только ложится на кровать, вроде, он все ещё смеётся в этот момент, и спит непрерывно часов 6 или 7. А просыпается разом, всем телом вырываясь из объятий сна и, о боже, Эрика. Садится так резко, что в голове и конечностях ухает боль накопившейся многодневной усталости, которая не пройдет просто из-за заряда положительных эмоций и шести часов сна. В полумраке комнаты видны очертания предметов — непривычно знакомых, почему-то любимых, а от этого вызывающих странную тоску. На стуле комком валяется его одежда, и она кажется такой неуместной, пронзительно раздражающей, даже пугающей. И чем дольше Ники смотрит на нее, тем сильнее на него накатывает паника. В голове мечутся дикие мысли — звонок близнецам, Южная Каролина, пустая, страшная гостиная в их домике в Колумбии, глубокая чернильная ночь, крохотный Аарон, свернувшийся клубочком под одеялом и дрожащий от кошмаров, Эндрю, почему-то, на улице, мрачно скалящийся на обступивших его бандитов. И вот уже Аарон скорчился за спиной брата, озлобленный, напуганный, а Эндрю, одной рукой прикрывая Аарона, другой выдергивает из рукава нож. У Ники вырывается вскрик. — Ники! Сердце моё, что такое? — чей-то голос поверх белого шума льется в сознание Ники, но он вздрагивает от него, пытаясь вглядеться в своих маленьких, бедных детей — брошенных, одиноких. О, Господи. Что же Ники наделал. Из груди вырывается жалкий скулеж. — Милый, все в порядке. Ты в безопасности. — силуэты близнецов расплываются, Ники рвется к ним, его душу раздирает от одной мысли, что близнецы могут быть в опасности. Его ломает от собственного бессилия, тело крутит и жжёт, хочется сделать хоть что-то, хотя бы закричать. — С Эндрю и Аароном все в порядке. Ты звонил им перед тем, как лечь спать, помнишь? Ники не помнит. Но ему становится лучше просто от того, что и как произнес Эрик. Его уверенность в голосе вселяла надежду, если не спокойствие. Наконец, Ники снова видит перед собой просто стул с вещами на нем. Его сердце колотится так, словно он бежал несколько километров, а дыхание тяжёлое, режущее горло. — Я не могу… Мне нужно… — Ники пытается подняться, и Эрик не препятствует. Ники добирается до окна и распахивает его настежь, заглатывая воздух. Его трясёт. Ему страшно. Он пялится на тихий двор, кружащиеся в воздухе снежинки, мягко падающие на крышу и двор. Ему плохо от оглушительной тишины, блядского умиротворения вокруг, пока он сам рушится на части. Ники не видит, но слышит, как Эрик поднимается с кровати и включает лампу. Все еще достаточно темно, наверное часов шесть или семь утра. Обернувшись, Ники видит Эрика, сидящего на краю кровати, внимательно и с пониманием смотрящего на него. — Мне нужно… позвонить… — глаза Ники бегают туда-сюда по комнате, не в силах за что-нибудь зацепиться. Он делает несколько неуверенных шагов, холод из окна отрезвлял, обжигая спину и голые ступни. — У нас шесть часов разница, — сообщает Эрик. — Ты уверен, что они не спят? — Уверен. — Ники знает, что они даже не пытаются следовать его наказу ложиться спать до двенадцати. Когда бешеный взгляд Ники снова цепляется за стул с вещами на нем, он движением руки скидывает их на пол. — У тебя есть… телефон? — Нет, я созванивался с тобой через утюг, — Эрик демонстрирует Ники кнопочный телефон, но не протягивает его. — Тебя всего колотит. Давай ты сядешь и немного успокоишься, прежде, чем звонить им? Всё внутри Ники взбунтовалось против этой идеи, но он покорно кивнул и сел рядом с Эриком на кровать. Беспокойные руки потянулись царапать кожу, и Ники сам вцепился пальцами в ладони Эрика. Отчаянно. Чуть ли не с мольбой. В ответ Эрик мягко улыбнулся ему, сжимая его пальцы в своих. Ники не понимает… Не знает… Ему страшно… — Уже лучше? — Эрик вдруг поднимается, пропадает из поля зрения Ники, и того окатывает ледяным потоком ужаса. — Стой! Нет! Только не бросай меня, нет, пожалуйста! — Ники вертится на кровати вслед за мнимым силуэтом Эрика, потому что в комнате все слишком громко, размыто, расплывчато. Сердце колотится, горло дерет от громкого дыхания. Ники не понимает… Ему страшно… — Тише, тише, я здесь, Бэмби. Эрик протягивает руки, они ледяные и мокрые — он взял немного снега с подоконника. По щекам Ники уже струятся слезы, и он чувствует, что Эрик целует его в макушку, когда снова садится рядом. Ники растирает холодный снег между пальцами, касается мокрыми ладонями шеи, ворошит волосы. Лицо не трогает — боится потерять из виду Эрика. Сердце бьётся с болью, тяжестью, и единственное, что Ники знает и понимает — он балансирует на краю панической атаки. — Я звоню. Ники не спрашивает, а Эрик не возражает — отдает телефон и, к счастью, оттуда уже слышны гудки, потому что Ники при всем желании не смог бы сейчас вспомнить номер домашнего или попасть по кнопкам. Крепко держась за руку Эрика, Ники зажмуривается, чтобы снова представить их тихий домик. Темный коридор, телефон, трезвонящий на тумбочке, топот ног по лестнице. Они слишком долго не берут трубку, не случилось ли то, что привиделось Ники в паническом бреду? Неужели они сейчас… — Ты звонил шесть часов назад, — сообщает трубка голосом Эндрю, и Ники почти вскрикивает от радости. — Да, прости, прости, я просто… — Ники сглатывает и открывает глаза. Эрик в ожидании наклоняет голову. — Я хотел напомнить, чтобы вы не включали газ на третьей конфорке. Она работает через раз. — Кто включает газ в час ночи? — осведомляется Эндрю таким голосом, словно это самый дикий нонсенс, что он слышал в своей жизни. — Ты, — уверенно отвечает Ники, и по ту сторону слышно недовольное сопение. — Это всё, что ты хотел сказать? Ники запрокидывает голову, и ещё одна слеза скатывается по виску. Он вымученно улыбается. — Будь осторожен, Эндрю. Следи за своим непутевым братом. И… — Ники встречается с нежным взглядом Эрика. — Я люблю вас обоих. — Пока, — отрезает Эндрю и сбрасывает. Несколько секунд Ники ещё сидит, прижимая телефон к уху. Наконец, он отмирает, вытирает его от слёз и осторожно откладывает на мягкое одеяло. Ткань кажется слишком шершавой, свежей, воздух вязким, звон в ушах невыносимым. У Ники вырывается нервный смешок. Он медленно горбится, пока не упирается локтями в колени, и истерично смеётся, вздрагивая от остаточного ужаса. Ситуация пронзительно трагична и одновременно абсурдна. О, если так пойдет, он сойдёт с ума раньше, чем вручит Эрику его рождественский подарок. — Всё будет хорошо, любовь моя, — слышится нежный и уверенный голос Эрика над его головой. Его рука мягко обнимает Ники за трясущиеся плечи. — Это пройдёт. Ты достаточно сильный, чтобы победить. Ники не понимает… как Эрик остаётся таким спокойным и надёжным несмотря ни на что. Ники не знает, как отблагодарить его за это. Как выразить свою любовь. Вместо этого он тихо скулит сквозь истеричный смех и утыкается лицом в его грудь. Эрик удобно скрещивает руки на его вздрагивающей спине и устраивает подбородок на его плече. — Ты справишься. Я всегда буду рядом с тобой. Понимая, что находиться в комнате и дальше Ники не вынесет, они спускаются вниз. Стараясь двигаться бесшумно, натягивают поверх пижамы пальто (в куртке Ники не выпустил бы Эрика на улицу), залезают в валенки и выходят, наконец, наружу. Блиц, разумеется, услышавший их, сонно тяфкнул со своего места около батареи, но не поднялся. Эрик погрозил ему пальцем прежде, чем закрыл дверь. — Ты кое-что забыл, яхонт, — Эрик нахлобучивает на голову Ники шапку с кисточками, и это единственная фраза за следующие десять минут. Неторопливо они спускаются в конец поселка, где начинается поле, сейчас покрытое ровным слоем снега. Ники опирается локтями о плетень, вглядываясь в дальний темный лес сквозь крупные хлопья снега, продолжающие падать с неба. Его руки тряслись. Всё было в предрассветном сумраке: мягкие густые тени, размытые очертания, шуршание снежинок. На воспаленное сознание холод и общая однотонность действовали исцеляюще. Эрик покружил вокруг Ники, вытаптывая дорожку, после чего, разумеется, полез на растущий рядом бук. Размашистое, старое дерево имело ствол шириной в несколько обхватов и даже без листвы, зимой, выглядело внушительно. Несколько раз сверху осыпался снег, единожды в утренней тишине прозвучало тихое «блять», и вот Эрик уже расположился на одной из широких ветвей бука в нескольких метрах над землёй. Ники поднимает на него глаза, и дыхание спирает: — Я тебя сейчас пиздану, — сообщает Ники, поднимая из сугроба пальто, которое Эрик скинул с плеч. — Оно мне залезть мешало, — оправдывается Эрик, накручивая на палец прядь волос. — Я закаляюсь. Ники фыркает — тихо, но искренне, и прижимает пальто к себе, смотря туда же, куда и Эрик — на цедящийся шпилями елей восход. — Иди ко мне, Бэмби, отсюда вид лучше, — зовёт Эрик и внезапно опасно свешивается с ветки вниз головой, протягивая руку, другой придерживая шапку на голове. С веток посыпался снег. Ники вздрагивает от увиденного трюка, но, естественно, лезет следом. Когда Ники пристраивается рядом с Эриком, предварительно заставив его вернуть пальто на плечи, первые лучи солнца уже отражаются от сугробов, искрясь в падающих снежинках. Ночной душный ужас, наконец, отпускает, и даже без сигарет Ники чувствует себя лучше. Когда они слезают с бука (Ники по-человечески, а Эрик сиганув в сугроб, чудом не переломав ноги), снегопад прекращается. Ники помог Эрику отряхнуться от снега, и тот, уличив момент, когда Ники потянулся на носочках к его шапке, поймал Ники за локоть, покружил вокруг себя, второй рукой обняв за талию, и прижал к себе, нависая. — Ты такой пирожечек румяный — так бы и съел, — урчит Эрик, пялясь зеленющими глазами прямо на Ники. У Ники на губах расцветает смущенная улыбка, и в морозный воздух слетает серебристый смешок. Эрик тянется к нему лицом, цапает за нижнюю губу, тут же зализывает укус и снова целует — крепко, с чувством, сгребая Ники в охапку. Тот закидывает руки ему за шею, но так как ладони озябли, сразу же засовывает их под воротник пальто и под пижаму. Эрик вздрагивает от холода, но не возражает, углубляя поцелуй. Ники жмется к нему всем телом, выгибаясь в спине, отклонившись назад и потянув Эрика за собой. Эрик наступает, делая несколько шагов по инерции, согревает дыханием губы. Их качает, как молодые деревца на ветру. Когда они отпускают друг друга, Ники тотчас лезет в карман пальто Эрика, доставая оттуда вазелин для губ. — Нельзя, чтобы губы были влажными на морозе, — со знанием дела поясняет он, но Эрик уворачивается от тюбика, не выпуская, впрочем, Ники из кольца рук. — Мне другой способ нанесения нравится больше, — упрямо и нагло улыбается Эрик, склоняясь и проводя кончиком носа по его, и Ники закатывает глаза. Боже. Да он же влюблен в Эрика по уши.