зорко лишь сердце

Дома их ждёт горячий завтрак, состоящий больше, чем из двух продуктов, и Ники чуть не плачет от счастья, пока уплетает его. Сейчас, когда он снова обрёл критическое мышление, он понимает, какое же это благословение — приходить в дом, где за тебя уже приготовлена еда. Заметив его дикий аппетит, Ханна подкладывает ему на тарелку ещё, и кто Ники такой, чтобы ей перечить? Днём, когда они с Эриком, сытые и довольные, помогают украшать дом снаружи, Ники, вперив глаза в гирлянду в руках, озвучивает, наконец, мысль, преследовавшую его на протяжении всего утра: — Мне очень стыдно перед Эндрю и Аароном. Пока я здесь пирую и беззаботно провожаю…провожу время, они сидят в своей… нашей каморке, этом темном доме одни, голодные, несчастные, обозленные… — Ники останавливается, когда понимает, что глаза слезятся не от холода. — Мне так жаль… Эрик спрыгивает с лестницы, где прибивал гирлянду к карнизу, и тут же касается Ники — стаскивает с его ладони варежку Роджера и обхватывает его зябкие пальцы двумя тёплыми руками. Заглядывает в помутневшие от слез глаза и серьезно говорит: — Ты делаешь для них достаточно. Даже больше, чем они, иногда, заслуживают, — Ники хотел бы возразить, но… — И в шкафу на кухне ты оставил им денег больше, чем тратил иногда в месяц. Они не то, что не пропадут, они отметят рождество с шиком и блеском, и у них ещё останется карманных на месяц вперёд. — Да, но ты же понимаешь, что я не про деньги говорю. Им не хватает тепла… человеческого. Я так хотел одарить их любовью и заботой, стать… кем-то, кому может доверять. Я правда не должен был бросать их. Эрик хочет что-то ответить, но в этот момент слышится оклик Роджера, и Ники первым отворачивается, разрывая их зрительный контакт. Ему больно. Он хочет быть достаточно счастливым для Эрика и одновременно он чувствует себя последней конченной тварью, которая оставила близнецов одних. Ники затыкает мысли в голове напевом рождественской колядки, как и множество других кричащих, давящих, рыдающих мыслей внутри. Его железная прошивка двусторонняя — он не позволяет ломать себя окружению и не позволяет своему больному сознанию сломать себя изнутри. Он привык игнорировать любые свои мысли, начиная от примитивной тоски по Эрику и заканчивая желанием вскрыть вены каждую ночь.       Уже этим вечером Эрик впускает его внутрь небольшой квартиры. Ники скидывает обувь в темном коридоре и поспешно включает свет в нем и единственной комнате. Затаив дыхание, Ники оглядывается вокруг себя, восторженно крутясь на месте. — Еба-ать. Тут так… Не подобрав нужных слов, Ники плюхается прямо на пол в комнате, озябшими руками гладя черный ворс ковра. Постеры на стенах выглядят уместно и выдержанно, а стеллаж, трещащий по швам от количества всяких безделушек на нем, так и тянет к себе руки. Эрик, занеся внутрь оставшуюся сумку, заходит следом и садится рядом с Ники на пол, оглядываясь вокруг, словно не его ловкие пальцы привязывали флажки к люстре или не его маниакальная привязанность к блестяшкам и другим вещичкам превратила комнату в подобие пляжа с ракушками. — Иногда я забываю, что тебе 24 года, — Ники рассеяно снимает с плеч куртку, продолжая пожирать глазами пространство. — Вы бы с Эндрю подружились, если бы были способны на это. Слишком уж схожи притязания. — Что-то имеешь против? — полушутливо интересуется Эрик низким голосом, и Ники жмурится от золотистой щекотки внизу живота и на загривке. — Нет. Мне нравится. — Ники выдыхает, чувствуя, как сердце сжимает льдистой цепью. Его плечи расслабляются. — Здесь… чувствуется дом. Эрику не требуется много времени, чтобы уговорить Ники отдохнуть, пока тот будет готовить им ужин (буквально разогревать еду, которую им заботливо собрала Ханна). Усевшись на мягкую кровать Эрика, прижимая к животу плюшевого черного цвета динозавра, Ники понимает причину сильной боли в груди. Понимает с каждой секундой всё отчётливее, тем сильнее, чем дольше всматривается в окружающую его комнату. Взгляд цепляет фотографии в рамках, стоящие на шкафу и столе: Эрик с Ники вдвоем, в компании друзей, фотки родителей, Блица, одного Ники. Под столом в качестве подставки для ног валяется дорожный конус, в верхнем углу опасно свисает круглый автомобильный знак «стоп». Из общей картины немного лишь выбивался кактус, стоящий на подоконнике. И Ники понял, в чем причина студёной тоски, воющей в груди. Он только сейчас почувствовал себя дома. Несмотря на то, что он прожил в домике в Колумбии бок о бок с близнецами больше года, он до сих пор не воспринимал это место своим настоящим домом. Он видел свою жизнь в Колумбии чем-то промежуточным, временным, незначительным. В его комнате не менялось ничего, помимо тех блядских синих занавесок, и то, это было дело рук Миньярдов, а не его инициатива. Ники не видел в их домике своего места, безопасности, защищённости. Ники был потерян, оторван от родного края, и, вернувшись сюда, не мог не думать о том, что милый сердцу дом снова придется покинуть. И от этого становилось больнее. Но ещё больнее было при мысли, что Ники попросту не был способен дать кузенам то заветное чувство доверия и безопасности, раз сам не чувствовал себя так. Боже. Он абсолютно проебался в опекунстве. В этот момент в комнату заглядывает Эрик в розовом фартуке с диплодоками, который выглядит до одури неуместно и мило с его рокерским худи, кучей цепей на шее и пирсингом бровей. — Не желаете отужинать, моя королева? — галантно интересуется Эрик, слегка кланяясь Ники. Тот против воли улыбается. — Не откажусь… Ники не успевает договорить, как Эрик подхватывает его на руки без всяких усилий и несёт на кухню, кружась в незамысловатом вальсе. Ники смеётся — измученно и искренне — цепляясь пальцами за его шею, пряча лицо в теплом плече. Эрик слишком хорош для него. Сука. Ники сходит с ума от того, насколько противоречивые эмоции раздирают его — он до слез хочет вернуться к близнецам, пускай они и не готовы терпеть его, и не меньше Ники хочет остаться с Эриком — в его надёжных объятиях, в глубине его скейтерской квартиры, под тяжёлым пушистым покрывалом. Обвить его тело руками и ногами, схорониться на его груди, как будто захлопнуть дверь во внешний мир. Укутаться с головой в его любовь, гортанный смех, нежные поцелуи в лоб. Почувствовать себя любимым. Ники чувствует, как буря чувств в его сознании просачивается в вербальные посылы — его потряхивает, у него постоянные нервные тики и тяжёлое дыхание. Эрик приходит на помощь с осторожностью: мягко обвивает пальцами его дергающуюся руку, неторопливо целует запястье, двигаясь выше, мажет губами по бронзовой коже. Поднимает глаза на Ники с лёгкой грустной улыбкой, прижимаясь щекой к его ладони, и Хэммик дерганно пожимает плечами, словно извиняясь: — Меня разъебывает эмоциями, как муху мухобойкой. Эрик низко хмыкнул и снова прижался губами к руке Ники, прямо к белесым шрамам. — Ты не будешь переживать это в одиночестве. Больше всего Ники хотелось поверить Эрику и отдаться ему. Позволить делать с собой что угодно, насладиться силой его рук, сорванным дыханием, острой и сладкой болью, мягкостью чужой кожи, услышать задыхающееся: «я люблю тебя». Закрыть глаза, превратиться в ощущения, в нервные окончания, дрожащие от истомы, почувствовать любовь. Стать на несколько мгновений самым обычным человеком, не проебавшимся опекуном, не назойливым старшим братом, не безнадёжным сыном. Просто Ники и Просто Эрик. Хочется быть. — Прости. Прости меня, пожалуйста, — шепчет Ники резко охрипшим голосом, цепляясь руками за Эрика. Всё, что он чувствует, — бесконечное падение в пропасть. И его либидо не поднять с этого дна, его сожрала многодневная апатия, подавленные эмоции, бессонные ночи, успокоительные. — Все хорошо, Ники, — Эрик, сидящий рядом с ним на кровати, прижимает обе его ломаные руки к своим губам, а потом к груди. — Все в порядке, Бэмби. Ты ничего не должен мне, и я ничего не требую от тебя. Я люблю тебя. Ники опускает голову ниже, и Эрик видит только его плечи, ломающиеся под тяжестью чувств. На пушистое покрывало закапали слезы, одна за другой. Ники хочется остановить их, засунуть боль куда поглубже, но Эрик мягким движением направляет его сгорбленную фигурку к себе, Ники утыкается лбом в его плечо и рыдает без сил остановиться. Когда они с Эриком просыпаются — в позе ложечек в час дня — еды от Ханны нет, так что под рождественские песни из локального радио они дуэтом вертятся на кухне с обедом. Ладно, большую часть работы выполняет Эрик, так как Ники звонит в Колумбию, хотя и пытается убедить себя, что звонит домой. Трубку берёт, естественно, Эндрю, и по его голосу слышно, что он раздражен. Каким же ещё ему быть. — Ты должен был позвонить два часа назад. — О, извини, я просто отвлекся, тут, знаешь, столько всего происходит, мы… — Неинтересно. Эрик, слышащий обе стороны диалога, неожиданно ломает в руках спагетти. Сглотнув, Ники нервически улыбается. — А у вас как дела? — Всё тлен, — сообщает Эндрю, молчит несколько секунд, после чего изменившимся, ехидным тоном заявляет: — А Аарон без шапки ходил. Эрик корчит гримасу ужаса, и Ники отворачивается от него, чтобы не засмеяться. — Бесстыдник. Не выпускай его на улицу без шапки, слышишь? Разрешаю применять… допустимое по ситуации насилие. — Да просто отпизди его, — тихо подсказывает Эрик, мрачно копаясь в специях. — Мне больше нравится вариант твоего ебыря, — глумливо отвечает Эндрю и сбрасывает прежде, чем Ники успевает ответить. На кухне повисает тишина, позволяя жизнерадостному голосу Боуи из радио заполнить комнату полностью. — Ебыря? — Эрик неверяще улыбается, складывая руки на груди. — Он назвал меня так, зная, что я слышу? — Почему ты смотришь на меня так, словно я в состоянии это контролировать? — Ники откладывает телефон, рассеянно вороша волосы. — Я не знаю, что хуже: Аарон без шапки или… Эндрю. — Оба? — Эрик говорит это неожиданно серьезно, и Ники тоже приходится убрать из голоса шутливый тон. — Эй, это мои дети. Я пошутил: они моя семья. Я люблю Эндрю и Аарона. Эрик не отвечает, и Ники оглядывается на него: Клозе стоит без движения, сверля хмурым взглядом кастрюлю. Наконец, явно сделав над собой усилие, Эрик поднимает голову и на вопросительный взгляд Ники улыбается ему. Когда они садятся есть, Эрик нарушает повисшую между ними угрюмую тишину: — Слушай, Ники. — Эрик дожидается, когда его парень взглянет на него. — Семья не должна причинять боль. Это… То, что ты позволяешь близнецам общаться с тобой таким образом, неправильно. Я люблю тебя и я не хочу, чтобы кто-то относился к тебе так. Тем более, люди, которых ты называешь своей семьёй. Ники опускает глаза на поломанные спагетти, кусок встает поперек горла. — Все нормально, милый, — улыбается Ники, наконец. — У них просто… жизнь их очень потрепала. Я не хочу, чтобы им снова было плохо. — Травма не оправдывает человека, — серьезно говорит Эрик, смотря Ники прямо в глаза. — Их адаптивный период прошел, ты сам это знаешь. Мне жаль, что им пришлось пережить всё это, но это не даёт им права вытирать об тебя ноги. — Эрик, — Ники сжимает зубы. — Все нормально. Меня всё устраивает. Я просто хочу, чтобы они не видели во мне врага. Пусть всё остаётся, как есть. Явно борясь с собой, Эрик всё-таки удерживает язык за зубами. Он через силу кивает и молча утыкается в тарелку. — Просто мне больно слышать, как они обращаются с человеком, которого я люблю. Ники закрывает глаза.

***

Днём они идут на рождественский концерт в филармонию, о которой Эрик рассказывал, казалось, миллион лет назад. Для такого случая Ханна передала им воскресный костюм Ники, который тот оставил здесь после первого визита. Несмотря на прошедшее время, костюм сохранился великолепно, а заботливые руки Ханны выстирали и выгладили его. Ники надел черные брюки, заправленную в них темную рубашку, а на плечи накинул темно-бордовый фрак с раздвоенным концом. Отросшие буйные волосы Эрик помог ему уложить с помощью воска назад, открывая лоб, а сам Ники сейчас сидел перед зеркалом в комнате, дорисовывая вторую стрелку на глазах. Покрутившись перед зеркалом в полный рост, осматривая себя, Ники чувствует, как душу защемила странная жалость. К себе. Он больше года не прикасался к косметике и не принаряжался — носил то, что удобнее и дешевле, и даже в клубах появлялся в чем попало — лишь бы не простыть. Он и забыл, что может выглядеть так — утончённо, элегантно, мистически. — Охуеть, принцесса, ты выглядишь просто потрясающе, — Эрик вплывает в комнату, и у Ники на секунду перехватывает дыхание. Эрик был бесподобен. Из-под черной обтягивающей портупеи белела рубашка, пускай и застегнутая на все пуговицы, но совершенно не понижающая этим тугим воротником с бордовым галстуком градус. Так как рукава рубашки были закатаны, открывая вид на мускулистые, жилистые белые руки. У Ники пересохло во рту. На бледном лице поблескивал пирсинг, а волосы Эрик оставил в беспорядке, сверкая из-под светлой челки озорными глазами. — Да ты ходячий секс, эй! — Ники напряжённо смеётся, потому что Эрик слишком красив, чтобы Ники мог расслабиться. — Даже чересчур. Когда Эрик подходит вплотную, у Ники слабеют колени от позабытого, но знакомого чувства — сладкой, напуганной истомы. Даже голова впервые за долгое время кружится не от усталости, а от неожиданного, восторженного волнения, охватившего Ники. В алом смятении он позволяет Эрику завязать такой же бордовый галстук на его шее, боясь даже поднять глаза на склонившегося будущего мужа. — Так ещё лучше, — довольно мурчит Эрик, приобнимая Ники за плечи и разворачивая к зеркалу. — Полюбуйся на себя. Ники действительно любуется — собой и Эриком, нарядными, красивыми, с довольными лицами. С одинаковыми кольцами на безымянных пальцах. Ники смотрит на себя, и смущенная улыбка пропадает с его лица. — Что такое, душа моя? — тотчас реагирует Эрик, опуская руку на его талию, притягивая худое тело к себе. Ники упирается рукой в его грудь, закусывает губу и запрокидывает голову — нельзя, чтобы из глаз пошли слезы, он слишком долго возился со стрелками. — Все нормально. — Ники видит, как Эрик с укором смотрит на него, и через силу продолжает: — Я всего лишь… отвык видеть себя таким… нарядным. Это глупо, я знаю. И довольно эгоцентрично. Прости, сейчас я успокоюсь. У Эрика в глазах столько боли, что Ники становится ещё хуже. Но Эрик решает его добить, когда обнимает его, прижимая к себе, и твердо говорит: — Это не глупо и не эгоцентрично. Не говори так о своих чувствах. Ты заслуживаешь красиво выглядеть и нравиться себе. Руки Ники, потянувшиеся обнять в ответ, сжимаются в кулаки, лишь бы он не заплакал. Он, знаете, не может плакать каждый день по несколько раз. Это перебор. У него просто должны кончиться слезы. Концерт в филармонии действительно был потрясающим. Не то что бы Ники сильно разбирается в музыке или очень хорошо вслушивался в процессе, но его завлекло. Он даже почти не отвлекался, а когда в его пальцы скользнула ладонь Эрика, он полностью отключился от внешнего мира. К концу концерта все кольца Эрика перекочевали на пальцы Ники. По коридорам, обитым бордовым бархатом, они спускаются чинно и сдержанно, Эрик ведёт Ники под руку, и тот незаметно контролирует синхронность их шагов. Когда Ники случайно замечает их отражение в одном из напольных зеркал, внутри наступает давно позабытое чувство удовлетворения. Ники улыбается. Приподнимаясь на носочки, Ники трётся щекой о ключицы Эрика, слегка боднув его в шею. Только не мурчит от удовольствия. — Спасибо, что терпишь меня. — Ух-ты, — прохладно отзывается Эрик с грустью взглянув на Ники сверху вниз. — Сколько ошибок ты сделал в слове «любишь». И даже так в этом нет моей заслуги, чтобы ты благодарил меня. Ники хочет ответить, но отвлекается на звонок телефона. Тело мгновенно обжигает ужасом — близнецы ни разу не звонили ему первыми. Наверное, на дом свалился самолёт. Пока Ники судорожно достает телефон, они как раз покидают фойе, так что первое, что слышит Ники, когда выходит на ночную снежную улицу, это: — Эндрю лопал снег на улице. Я видел. Мимо с шорохом проносится машина, и у Ники медленно округляются глаза. Аарон позвонил ему. Заговорил с ним. Только чтобы наябедничать, что его непутёвый брат-близнец ел на улице снег. Вот же сучонок. Ники не отвечает, он не то что бы обижен, скорее… Он не может делать вид, что Аарон не ведёт себя, как последний говнюк. Из трубки разносится треск, отрывистое «твою мать» и обиженное «Ай!» В следующую секунду Ники слышит недовольный голос Эндрю: — Я просто попробовал. И, раз уж на то пошло, то Аарон сегодня нагрубил миссис Флорес. Ники преувеличенно ахает, машинально отходя подальше от посетителей филармонии. Сердце все ещё молотится в груди, как будто ворочает огромный жернов. Эрик послушно шагает следом. Хотя, на самом деле, грубость Аарона действительно отвратительна. — Я не грубил! — где-то на втором плане возмущается Аарон, и слышен звук удара. Как если бы кто-то шлёпнул газетой по чьей-то голове. — Ну, сука… — раздается едва слышно низкий голос Эндрю, и Ники испуганно встревает в назревающую драку: — Эндрю, будь умнее! Отступи. И не ешь больше снег, если после этого не запиваешь его чем-нибудь горячим. Хотя снег все равно грязный и… — То есть, этому долбоебу ты ничего сказать не хочешь? — Этому долбо… Эндрю! Я бы поговорил с Аароном, если бы ты дал ему трубку. — Не дождётся. — Тогда будь так добр, передай ему, что если он ещё раз нагрубит мисс Флорес, то это не останется без последствий. Мисс Флорес самая добрая женщина из всех, что я встречал во всей блядской Каролине, так что… — Блядской? — переспрашивает Эндрю, и Ники сам себе прикусывает язык. Тихо выдохнув «О, Боже», запрокидывает голову к ночному небу, позволяя снежинкам скользить и таять на его щеках. Хриплым голосом Ники выговаривает: — …Я помню о своём обещании, Эндрю. Я вернусь к Новому Году. Ответом служат три коротких гудка. Вслед за Эриком Ники выходит на летнюю террасу с другой стороны филармонии, сейчас покрытую снегом и абсолютно безлюдную. Пока его все ещё потряхивает, Ники несколько раз тщетно щёлкает зажигалкой, пока Эрик не протягивает ему собственную с уже заженным огоньком. Склонившись к ней, Ники прикуривает и опирается о перила локтями, разглядывая звёздный небосклон. — Ты тоже начал курить? — Нет, — Эрик тихо вздыхает и тоже кладет руки на перила. — Это для бенгальских огней. Понимающе хныкнув что-то, Ники замирает на месте, боясь оторвать глаза от неба. Вдруг снова слезы польются. Сорвавшееся с языка «блядская Каролина» было самыми искренними словами за последние месяцы. В голове Ники только так и называл свой «дом», и до него словно только сейчас дошло, что с такой установкой ему никогда не сделать ремонт в своей комнате. Не сделать их двухэтажное здание настоящим домом для Миньярдов. — Я не терплю тебя. Ники требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем Эрик говорит. Ах да, их разговор в коридоре. Кажется, это было миллион лет назад. Ники не может быть дома, пока его душа привязана к близнецам. — Это я должен благодарить тебя, Бэмби. За то, что позволяешь мне любить тебя. Заботиться о тебе. Я люблю любить тебя. Ники косится на Эрика и видит, как на его бледном лице играют отблески от зажигалки, которую тот виртуозно вертит в руках. Пирсинг брови вспыхивает огнем, когда Эрик перекатывает зажигалку по костяшкам, смотря на нее с тихой улыбкой. У Ники щемит сердце. — Пускай сейчас всё немного… сложновато, вернись я назад и знай, какие трудности нас ожидают, я бы не поменял своего решения. Пепел с сигареты падает на снег, и Ники пытается затянуться дрожащей рукой. — Я люблю тебя и всё, что связано с тобой. Пускай это иногда больно, я никогда не отрекусь от тебя. — Эрик вздыхает, опуская голову ниже. Тушит зажигалку. Усмехается. — Понимаю, как наивно это звучит. Но что бы не случилось, я хочу, чтобы ты помнил — я всегда рядом с тобой и ты можешь доверить мне что угодно. Ники понимает, что что-то не так, когда не чувствует тепла его руки в своей ладони. Медленно опустив голову, Ники видит, что его рука застыла в воздухе, протянутая к Эрику, но так и не коснувшаяся его. Пальцы затряслись в холодном воздухе, сопротивляясь невидимой стене. Ники начинает думать, что его тактильности недостаточно, чтобы выразить чувства. Но слова кончились. Эрик, не поднимая на него глаза, не видя его борьбу, мягко заканчивает монолог: — Я люблю тебя больше жизни и ничего не требую взамен. Даже этих слов. Только позволь мне любить тебя. Сигарета вываливается из пальцев, и Ники громко всхлипывает, утыкаясь в плечо Эрика. Наконец-то он чувствует тепло его рук на себе, и может позволить головокружению сбить себя с ног. Он полностью вверяет свою жизнь в руки Эрика. Надёжные, сильные. Ну, кратко говоря, ахуенные. — О боже… — слабо шепчет Ники в шею Эрика. Колени подгибаются. — Я так тебя обожаю, что умру прямо сейчас. Щеку щекочет гортанный смех. «Спасибо, спасибо, спасибо» Вечером ахуенные руки Эрика делают Ники просто ахуенный массаж. Без интима, потому что Ники забыл, что такое либидо, но, знаете, этот вид телесных удовольствий ему понравился даже больше. В комнате был теплый полумрак от подвешенных под потолком гирлянд, Эрик поджёг любимые благовония Ники с ароматом можжевельника и амбры. Кровать, на которой развалился Ники, была потрясающе мягкой и пушистой. Мышцы на шее и плечах, давно напоминавшие комок оголённых нервов, испытывали непривычное тепло, тело, где проходились пальцы Эрика, приятно ныло. Сам Эрик низким голосом ворчал что-то о «нервных узлах» и «напряжении», но Ники абсолютно разомлел под его руками и перестал воспринимать реальность. А когда его спины между лопаток коснулись чужие губы, у Ники и вовсе пошли черные круги перед глазами. На губы наползла довольная блаженная улыбка, и будь у Ники возможность, он бы отключился прямо сейчас. Искусно сочетая массаж с лёгкими нежными поцелуями, Эрик медленно разбирал его на крохотные кусочки, каждый из которых бережно брал в руки и чмокал. Балдея от ласки и позабытого тепла чужой кожи, Ники растекался по кровати под чужими руками, едва не мурлыча себе под нос. Возможно, он бы так и уснул, если бы не звонок телефона. Ники никогда не думал, что заставлять своё тело работать, это такой адский труд. Пока он пытался сгруппироваться обратно из биомассы в человека за несколько секунд (это с учётом того, что Эрик его разбирал почти сорок минут с использованием любви и масла), Эрик потянулся с кровати к валяющемуся на стуле пиджаку и выудил оттуда мобильник. Взглянув на экран, он ничего не сказал, протягивая его Ники. Близнецы. — Да? Ники сам не узнает своего голоса, настолько он успел размазаться в сметану. По ту сторону слышны какие-то шорохи и негромкие голоса Миньярдов. Первым раздалось ехидное: — Ещё шаг — и я позвоню ему. Задумайся. Эндрю. — Ты уже позвонил ему, чучело. …Аарон. — О, правда? — что-то хрустнуло, и Эндрю гаркнул прямо Ники в ухо: — Эй, старший брат, ты в курсе, что Аарон разбил твою любимую кружку? — Вообще-то, у Ники нет любимой кружки! — Аарон с заметным напряжением перебивает брата: — И я не разбил её, она просто упала. — Да, она упала, потому что ты кинул ее. В меня. Эрик хмыкает, и Ники лениво шлёпает его по бедру, сам стараясь не хихикать. — Я ее кинул, потому что ты нёс хуйню! — О, не говори так о своей стрижке. Все не настолько плохо. Она просто… ну… хуйня. Аарон взвыл. — Спокойной ночи, мальчики, — мяукнул в трубку Ники и отключился прежде, чем стал бы свидетелем того, чего свидетелем он быть не хотел. Приходится стряхнуть с себя негу, чтобы свесить ступни с кровати, упираясь локтями в колени. Аарон, наговоривший Ники перед отъездом столько, что ему в аду гореть сразу в трёх котлах, вёл себя так, словно не отрекся от него пять дней назад. Это было не то что бы обидно, скорее… неприятно. Ладно, обидно. Чтобы переключить внимание, Ники оглядывается к Эрику. У того, как и у Ники, был обнажен торс, ебейший торс, к слову, так как батареи шпарили что надо, а с концерта они вернулись запарившиеся, так как бежали по лестнице на перегонки. В отличие от Ники, который остался в своих модных брюках, Эрик успел переодеть их на японские кюлоты, которые слишком пиздато обтягивали его узкую талию и увеличивали и без того мощные бедра. — Я тоже такие хочу, — заявляет Ники, тыкая пальцем на штаны, и Эрик хитро улыбается: — Ни слова больше. Но слов получается много, когда Ники примеряет вторые такие штаны, но в его случае на середине голени они резко сужались и обтягивали ногу до самой щиколотки. — Ладно, пока я в косплее полуголого ниндзи, ты обязан обучить меня паре приемов, — Ники вертится перед зеркалом, с удовольствием замечая на спине и плечах лёгкие следы от чужих пальцев. Оставшийся макияж только дополнял полураздетый образ, и Ники снова невольно засмотрелся на себя. Правда, во впалых боках красоты было немного, и краем глаза Ники даже заметил промелькнувшую в глазах Эрика боль при взгляде на него. — Сделаю все, что пожелаешь, душа моя, — Эрик достает из того же ящика, откуда вытащил штаны, бандажи и усаживает Ники, загоревшегося идеей, рядом с собой. На то, что Ники ёрзает от нетерпения и бурлящей остаточной энергии, Эрик только хихикает, демонстрируя, как правильно заматывать ладонь в бандаж. Когда Эрик поступил в университет, у него стало заметно меньше времени на паркур и вылазки за город, поэтому он записался на занятия по каратэ. И, честно говоря, получалось у него неплохо. Да какое неплохо, когда Эрик показал пару приемов, он сам захлопнул Ники приоткрывшийся рот. Поцелуем. Потому что, ну, мог. — Это… Ахуеть. — Ники практически без участия сознания кладет руки на плечо Эрика, ощупывая его мышцы чуть ли не с благоговением. Шелковистая кожа под его пальцами была мягкой, почти мерцающей, тёплой, упругой. Ники такой, нахуй, гей. — Да нет, я все ещё новичок в этом деле. Начальная ступень, — легко пожимает своими потрясающими плечами Эрик и улыбается. Протягивает Ники белую ладонь: — Могу научить паре основных разъебных приемов. Ники прикусывает язык, чтобы не пролепетать: «научи меня чему-угодно». Только спустя минут двадцать Ники удаётся в первый раз повалить Эрика на пол благодаря нескольким мудреным комбинациям руками и даже ногами. Издав побеждённый хрип, Эрик обмякает в его руках и со смехом откатывается в сторону, раскидывая руки по ковру. — Ты быстро учишься. Умница. — Если ты поддался мне, я не знаю, что с тобой сделаю, — грозится Ники, падая рядом с ним на пушистый ковёр. — Я играю по-честному, — внезапно серьезным голосом говорит Эрик, приподнявшись на локте. Ники косится на него, но тот не выдерживает его взгляда и опять смеётся. — Так ты всё-таки поддался! Чертила! — Ники лезет к нему, по выученному, но все равно неправильно ловит его руки, пытаясь скрутить их. Ничего путного не выходит, и Ники остаётся только упереться обмотанным ладонями по бокам от золотистой башки. — Ты не прав, — сообщает Ники, хмурясь все сильнее, чтобы не улыбнуться. — Ага, — по-идиотски отвечает Эрик, ухмыляясь до ушей, и в его взгляде столько восхищения им, Ники, что тот не может этого выдержать. Опустив глаза от чужого лица, распираемый эмоциями, Ники фокусируется на его ключицах — глубокий гладкий росчерк, усыпанный рыжими родинками. Тяжёлая рука Эрика опустилась на поясницу Ники, и тот не смог устоять перед соблазном — опустив голову ниже, он укусил бледное плечо. Эрик удивлённо ойкнул. Ники и забыл о том, как легко и эффективно можно выражать свои чувства — нет необходимости в долгих разговорах, бессонных ночах, покупках любимой еды, бесконечных уступках и прогибаниях и лишь крайне изредка секундах касаниях. Нет, всё было куда проще — нужно только как следует укусить твоего любимого человека, чтобы он сразу понял всю глубину твоей привязанности к нему. Войдя во вкус, Ники кусается снова, и ещё раз, поднимаясь к шее. Вид следов от его зубов бьет в висок, и влюбленный восторг захлёстывает с головой, вот он уже расцеловывает бледную шею, трепетно горячую после их «борьбы». Вцепляется свободной рукой во вторую ладонь Эрика, переплетая их пальцы, прижимая ее к полу. Кусает за острый подбородок, чмокает туда же, мастерски обходит раскрытые губы стороной, оставляя Эрика задыхаться, и целует теперь его щеки, кончик носа, лоб, брови, ресницы. Когда на лице Эрика не остаётся участка, где не было бы следа от темной помады, растаявшей от жары, Ники целует его прямо в губы. На языке привкус мятной жвачки, в голове фейерверк гормонов, на душе тепло и солнечно. Ники, возможно, счастлив. Утром их будит будильник Эрика, и тот, что-то заворчав, тянется к нему через Ники, скорчившегося на простыне под его боком, упираясь лбом в его ключицы. Выключив Eko Fresh, Эрик роняет руку на плечо не желающего просыпаться Ники, и тот нехотя шевелится — вытягивает руки из ломанной позиции у груди и обнимает ими Эрика, почти заставляет его улечься на себя сверху. Когда приятно-тяжелое, подтянутое, мускулистое тело Эрика оказывается на Ники, трогательно горячее со сна, тому кажется, что он просыпается в Раю. В Колумбии он тщетно обкладывал себя подушками и кутался в тяжелое одеяло, но это было ничто по сравнению с тем, что дало Ники чувство живого тела на нем. Не открывая глаз, Ники утыкается губами и носом в шёлковую кожу на шее Эрика, втягивая носом аромат чистого тела, мяты и кондиционера для волос. — Сука, я счастлив. Жмурясь сильнее, Ники боится, что Эрик, такой надежно-настоящий, сейчас пропадет из его рук, рассыпется в старые колумбийские подушки и колючий плед. Но Эрик хмыкает — живо, с утренней хрипотцой — и Ники успокаивается. Он не боится открывать глаза — знает, что это не галлюцинации подсознания. Ники хочется всю свою жизнь провести в его руках. Довериться, наконец, хоть кому-нибудь. Снять с себя ответственность за происходящее, даже за собственные действия, отказаться от воли, которой наделён человек, и просто расплавиться, впитаться в Эрика. Как же это было бы ахуенно.

***

Трубку берут только с 14 гудка (Ники считал). Вместо приветствия слышен хруст то ли кукурузных палочек, то ли чипсов. Выдохнув, Ники откидывается на спинку сидения, провожая глазами фигуру Эрика, который кружил снаружи вокруг джипа, проверяя, удачно ли он припаркован. На Эрике была скандинавская шапка и длинное пальто, делающее его нелепо похожим на матрас. Внутри Ники замурчало что-то солнечное. — Доброе утро, Дрю. — на улице Эрик складывает руки на груди, оценивающе притоптывая ногой, рассматривая парковку. Дурачится. В трубку усиленно сопят. — Как у вас дела, заяц? Ему отвечают невнятно, с набитым ртом: — Не зови меня Дрю. Нормально дела. …И зайцем не зови. — Хорошо, милый. На преувеличенно недовольный вздох Ники хихикает. Удивляется тому, каким звонким бывает его смех. Торопится спросить: — Мисс Флорес заходила к вам? Секундная заминка и безразличное: — Да. — Эндрю. Ники не спрашивает, но утверждает, без угрозы, потому что не хочет (и не умеет), но с аккуратным давлением. По его голосу уже очевидно, что приход мисс Флорес не обошёлся без сюрпризов. И все равно имя кузена слетает с губ мягко, нежно, пускай Ники и пытается добавить немного укора. Все равно чувство вины в нем сильнее. — Она принесла пончики. — Эндрю. — В сахарной посыпке. И кленовый сироп. — Эндрю. — А потом заставила Аарона читать молитву перед едой. — Эн… Аарон умеет читать молитвы? — Аарон умеет читать? — саркастично фыркнул Эндрю по ту сторону океана, и у Ники заболели руки от желания обнять его. Хотя бы погладить по волосам. — Что у вас случилось с мисс Флорес, Дрю? — Не зови меня… — О, ты рассказываешь Ники, как мисс Флорес спалила тебя курящим на крыльце и целый час читала тебе лекцию, почему курение — это орудие дьявола? Эрик по ту сторону лобового стекла вопросительно склоняет голову к плечу, когда видит, как Ники ударяет себя по лицу раскрытой ладонью. (Почти не больно). — Я же предупреждал, что она зайдет к вам накануне Рождества. — простонал Ники, утыкаясь лицом в ладони. Конечно, не такая большая трагедия, что мисс Флорес узнала, что Эндрю курит, но Ники хотел оставить хорошее впечатление. — Никакой нормальный человек не заходит к соседям в 8 утра, — безразлично парировал Эндрю, и Ники почти видел, как тот пожимает плечами. Судя по доносящимся матерным конструкциям, Аарон уже получил от Эндрю за свой длинный язык. Жаль, что только за конкретно этот донос. Мысли об Аароне все ещё были болезненными, колючими, ледяными для грудной клетки. Ники поднимает лицо из ладоней. — Так уж и быть, я не буду интересоваться, что ты делал в восемь утра на крыльце. — Курил. (Желание обнять переросло в желание стукнуть). — Но, я надеюсь, вы ей больше не грубили? — Я и раньше не грубил. Это была моя неудачная копия. — Сам ты уебок. — Вы чистили снег на улице? — спрашивает Ники, чтобы спасти их от ссоры. — Нет, в доме. Когда-нибудь, Ники устанет и просто бросит трубку. — Вы сегодня ели? — Я — да, — любезно отвечает Эндрю, и молчит, практически вынуждая Ники уточнить: — А Аарон? — Сам спроси. Слышно недовольное шипение Аарона и спокойное, как у удава: «Возьми, или я тебя пиздану» от Эндрю. Ники борется с желанием сбросить трубку раньше, чем Аарон примет аппарат. Ники не сбрасывает. В основном, ради Эрика, рисующего на припорошенном снегом стекле мордочки и хуи. (буквами) (не мордочки)). Видимо, телефон уже в руках Аарона — Ники слышит дыхание Миньярда в трубке. Он чувствует, как сгущается тишина — черная и вязкая, как патока. Что им сказать друг другу? Ники все ещё больно от слов Аарона, а тот все ещё не научился обращаться с ними верно. Ники уже выступал в роли дипломата, предлагавшего мир. Теперь очередь Аарона, и пускай Ники не злится на него, ему важно услышать от него… что-нибудь. Ники не знает, как это работает — он начинает уважать себя только тогда, когда рядом есть Эрик. Человек, который тоже уважает его и готов требовать это уважение от других. На секунду слышно, как Аарон набирает воздух в лёгкие, и Ники неожиданно для себя съеживается, втягивает в плечи голову и даже прикрывает глаза. «Прекрати быть ебаной тряпкой, которая бежит, поджав хвост, к своему блядскому женишку». Ники боится услышать это опять. Потому что боится, что даёт повод думать о себе так. Когда они молчат почти две минуты (на фоне по разные стороны трубок Эрик и Эндрю всячески паясничают: один тарабанит по стеклу марш, а второй просто хлопает упаковкой из-под палочек) Ники, вздохнув, сбрасывает. И тихонько ненавидит себя за это. — Как поговорили? — Эрик снимает пальто в ту же секунду, как они заходят в торговый центр. Ники борется с накатывающей апатией, пожимая плечами. — Плохо. Я не могу… не чувствовать вину перед детьми за то, что бросил их. Не смотри так недовольно — я знаю, что чисто теоретически я не бросал их и это просто, ну, отдых. Но заслужил ли я этот отдых? — Заслужил. — Они сейчас там одни, пока я хожу в… — Ники оглянулся вокруг, ища глазами название магазина. — Метро? Может, они тоже хотят в Метро. — Хотели бы — прилетели бы вместе с тобой, — твёрдо отвечает Эрик и укладывает пальто на дно тележки для продуктов. — Залезай. И ты не в ответе за их решения. Они дороги тебе, так покажи это в уважении их выбора. — Да, но мой выбор все равно… — Ники не может сказать «неправильный». Выбирая поездку в Германию, он выбирал Эрика. Выбор Эрика не может быть неправильным. Поэтому Ники молча залезает в тележку, свесив ноги в пушистых уггах с одной стороны, на другую положив рюкзак Эрика. — Проверь виш-лист от родителей, будь так добр. — Там, вроде, была фасоль и… — Ники лезет в карман, достает телефон и опускает голову, тыкаясь в сообщениях. Эрик перегибается через ручку тележки и тянет двумя пальцами за торчащую на макушке Ники кудряшку — когда он выпускает её, прядка пружинкой скручивается обратно. — Обожаю твои волосы, — деловито сообщает Эрик, и Ники фыркает, бледно краснея, находя нужную переписку. — Печенье, газированная вода, фасоль, лимоны, тарталетки… — Эрик кивает и толкает тележку в сторону отдела с едой. Ники с комфортом откидывается на рюкзак спиной, болтая ногами. Вау, он понимает, почему близнецы так агрессивно пиздятся за место в тележке. Блять, близнецы… Ники усиленно вчитывается в список, чтобы прогнать мысли о Миньярдах. Он просто не имеет права портить кислой мордой настроение Эрику или его родным. Только выйдя на свободное от людей пространство, (и, возможно, заметив тень на лице жениха), Эрик тотчас разгоняется, отталкивается двумя ногами и под истошный писк Ники на руках повисает на тележке, проезжая метра три. — Блять! Эрик! Против воли, но Ники смеётся, широко распахнув глаза и вцепившись пальцами в края тележки. На крутом вираже Эрик разворачивается и снова набирает скорость. Кафель летит под дребезжащими колёсиками и Ники верещит. — Су-ука! За секунду они люто разгоняются и в этот раз проезжают почти шесть метров, боком тормозя об пирамиду туалетной бумаги. Эрик тоже смеётся, меняя направление и устремляясь по прямой в сторону далёких напитков, где было скопление людей. Ники даже кажется, что ему закладывает уши. Впереди мелькает фигура, подозрительно близко приближаясь, и Ники опять вопит: — Тормози-тормози! Мы сейчас… Выставив две ноги, Эрик останавливается за каких-то несколько секунд, по инерции наклоняясь всем корпусом вперёд, перегибаясь через ручку тележки. Ники обдает свежим ароматом духов, лохматая башка Эрика появляется прямо над ним, по носу щелкает шнурок его толстовки. — Привет, — глупо улыбаясь, горячо шепчет Эрик и на его бровях блестит пирсинг. Ники почему-то опять смущается, и он не чувствует ног, когда Эрик подаётся ещё дальше и чмокает его в открытые губы. — Тут люди…видят, — бормочет Ники (почти через силу), Эрик фыркает, закатывает невозможно зелёные глаза и накидывает на их головы куртку Ники из-под его спины. — Теперь не видят? — по голосу слышно, что он самодовольно улыбается. Эрик в темноте наугад касается его губами, попадает в щеку и скользит на ощупь ко рту. У Ники нервически тяжелеют руки, как будто ему снова 17, но он поднимает их, кладет на горячую шею и целует в ответ. Эрик довольно хихикает и много-много раз чмокает его прямо в губы, кусающими движениями. Через силу Ники сдергивает куртку, понимая, что со стороны они выглядят подозрительно. Тем более, Эрику наверняка неудобно перегибаться через тележку всем корпусом. С донельзя довольной физиономий Эрик продолжает бродить по мегамаркету. Вокруг суетящиеся люди, охваченные предрождественским мандражом. Ники с Эриком заражаются этой праздничной лихорадкой, устраивают себе забег на время, вертя туда-сюда головой, ища нужные товары. Останавливаются они только в очереди на кассу — нихуевой такой очереди. Из динамиков у входа играют рождественские синглы, преимущественно на английском языке, говорливая толпа медленно ползет к выходу. Выгрузив все продукты на ленту, всё-таки покинув тележку, Ники оборачивается к Эрику и не может сдержать мягкой улыбки. — Запыхался совсем, да? Ники удерживает себя от того, чтобы добавить: «бедный мой ребенок». Эрик не бедный, максимум немного непутёвый. Непутёвый ребёнок, почти достающий до 190 сантиметров, нестройно дышащий после марафона с тележкой, усмехается краем рта. — Пойдет. Как же здесь жарко. Рассеяно оглядываясь, Эрик сначала оттягивает ворот толстовки, а потом и вовсе одним слитым движением снимает ее. Ники сглатывает, оглядывая голодным взглядом его тело, проступающее сквозь тонкую ткань футболки. От Эрика не уходит этот взгляд, и он ловит бегающие глаза Ники, лукаво усмехаясь. Они посреди магазина, поэтому Ники отворачивается, нервно переставляя продукты на ленте, пока его лицо горит. Краем глаза он видит, как Эрик переплетает руки на груди, и слышит, как он фыркает. Наклоняясь рядом с Ники, чтобы протянуть кассиру деньги, Эрик неслышно мурчит ему в макушку: — Ты знаешь, что у тебя невыносимо краснеют уши, когда ты смущён? У Ники деревенеют руки, и сам он охвачен провоцирующим смущением и, немного, возбужден. Естественно, посреди очереди в магазине. Разумеется, исключительно благодаря хриплому голосу Эрика. В любом случае, Ники исправно укладывает все товары в рюкзак, стараясь не поднимать от них глаз, особенно, пока Эрик надевает толстовку обратно. Закинув рюкзак на плечо, горячий (и разгорячившийся в душном супермаркете) спортсмен ждёт Ники, отвозившего тележку на место. Когда Ники возвращается с их куртками в руках, Эрик довольно подло и неуловимо быстро наклоняется, одной рукой подбивает Ники под коленками, другой ловит его спину и одним движением поднимает на руки, прижимая к груди. Всё, как успевает отреагировать Ники, это отрывистое «блять» и, чуть позже, «я чего, ты тяжёлый!» Широко шагая в сторону дверей, Эрик вопросительно скашивает на него светлые глаза, и Ники, опять покраснев, обиженно бурчит: — Из-за тебя уже слова местами путаю. Я хотел сказать: ты чего, я тяжёлый. Отпусти. — Ни за что. Прижимая Ники к себе, как самое дорогое сердцу сокровище, Эрик шагает с ним так до самого джипа. К счастью, мороз на улице несколько остужает их пыл, потому что ни Ники, ни Эрик объективно не готовы к сексу на задних сидениях. Вот абсолютно нет. Не то что бы у них не было такого опыта, опыт был ещё какой, они тогда умудрились порвать обивку на спинке переднего сидения и очень долго, трясясь от смеха, пытались придумать этому логическое объяснение. (Спойлер: им всё равно не поверили). Но тогда это было подростковым, совершенно диким и в меру дозированным. Сейчас всё было…немного сложнее. Несмотря на все эти разумные доводы, которые они не поленились проговорить, усаживаясь на задних сидениях, они все равно сосутся — минут 40, пока не начинают болеть десна. Под конец Ники уже тихонько стонет, и просто скулит, когда Эрик убирает руку с его бедра. — Мы действительно не можем ебаться в джипе, — поясняет Эрик с сожалением в голосе. У него одурелый взгляд и растрёпанный вид. — Но ты бы знал нахуй, как сильно я хочу тебе отсосать. У Ники немеют пальцы ног от такого заявления и ему даже приходится откинуться на спинку, чтобы не закружилась голова. Ловит глазами голодный взгляд Эрика, и видит его огромные круглые зрачки. — Но я не хочу, чтобы ты простудил себе почки, — дипломатично сообщает Эрик, хлопнув в ладоши, и первым открывает дверь, чтобы пересесть на переднее сидение. Ладно, так уж и быть, Ники согласен, что слабенькой печки джипа действительно не хватает, чтобы прогреть задние ряды. Против логики не попрешь, что бы не внушало внезапно ожившее либидо.

***

После того, как они занесли продукты и помогли нарезать пару салатов, родители Эрика почти выгоняют их на улицу — пошататься где-нибудь. (Можно даже до часов десяти вечера). Так как Ханна с Роджером прекрасно понимают, что их родному и платоническому сыновьям не хватает времени-на-двоих. Даже если бы они этого не понимали, то не смогли бы игнорировать все взгляды, которые кидают друг на друга Эрик с Ники — бесконечно влюбленные, тоскливые, томные, восторженные исподтишка. И, зная, что их дети слишком вежливые, чтобы самим уйти, родители просто выкидывают их наружу — провести время наедине без угрызений совести. Это называется «личное пространство». И «уважение личного пространства». Ники задумывается над этим, пока они с Эриком прогулочным шагом двигаются в сторону местного Торгового Центра. Ну, Ники прогулочным шагом, а Эрик — как придется. В основном, он лазал по сугробам, наваленным вдоль дороги, балансируя на прочном насте. Весь в снегу, но довольный, Эрик вываливается на дорожку, подбегает к Ники сзади и хватает его за руку, переплетая их пальцы. — О чем задумался, заяц? Жаловаться Эрику по телефону, вываливая на него сумбурные мотки мыслей было куда проще — иногда Ники вообще представлял, что разговаривает сам с собой. Сейчас же, чувствуя его руку в своей, видя его румяное лицо, слыша прерывистое дыхание, было сложнее преодолеть барьер и довериться ему. Не потому, что Ники не доверял Эрику. Эрику он доверял больше, чем кому-либо на Земле. Он не доверял себе, способному расплакаться в любой момент жизни. — Я очень благодарен твоим родителям за то, что они уважают нашу личную жизнь. — Они всегда уважали ее. Ты не можешь быть так удручен этим. — Ладно, ты видишь меня насквозь. Я думал сразу над двумя… тезисами, мне кажется? Про личное пространство и его уважение. Пока я не прилетел сюда, от меня были далеки оба этих понятия. Нет, я не пытаюсь жаловаться! Во всяком случае, намеренно. Мне хватает собственной жалости к себе. Я вёл к тому, что все то время, проведенное в Колумбии… Ники затыкается на полуслове, заморгав, и Эрик, внимательно слушающий его, заглядывает ему в лицо. Сцепив зубы, Ники продолжает: — Всё время, что я дома, у меня нет личного пространства. При этом, я продолжаю чувствовать себя ущербно одиноким, несчастным, опущенным, унылым, брошенным, — его интонации буквально сочатся иронией. Он старается. Нельзя, чтобы это звучало с искренним отчаянием. — Близнецы просто врываются в мою жизнь, когда считают нужным, и так же покидают ее нахуй, оставляя меня просто… сидеть? И я полностью отдаю себе отчёт в том, что это я позволил им так относиться ко мне и я ни в чем их не виню. Просто… я одинок, даже не имея и 6 часов пребывания абсолютно наедине с собой и при этом чувствую «неуважение» к моему личному пространству. Идиотство, да? Задумавшись, Эрик отрицательно мотает головой. Поднимает светлые глаза на Ники, и тот резко отворачивается, чтобы не видеть в них сочувствия. — То есть, знаешь, я действительно не жалуюсь на то, что Аарон приходит ко мне посреди ночи после того, как ему приснится кошмар. И меня не обижает, что Эндрю без стука врывается ко мне с разбитой лампочкой в руках. Я ценю тот факт, что я что-то значу для близнецов. Мне приятно это осознавать, что они видят во мне кого-то, к кому можно обратиться с бедой. Но стоит мне приехать сюда, где меня ценят в ответ, и вся моя идеальная картинка жизни рушится, и я начинаю видеть в повседневном поведении детей неуважение. Я не хочу винить их в этом, но и не могу не думать об этом. — Я хотел бы сказать, что уважение может проявляться по-разному, — задумчиво произносит Эрик спустя паузу. — Но то, о чем ты говоришь… Это, милый, просто ужасно. К тебе отнеслись с минимальным уважением, которое больше даже похоже на примитивные правила приличия, но ты настолько отвык от этого, что это даже абсурдно. Мне правда жаль, что близнецы пережили некий тотальный пиздец, но это оправдание не может вечно покрывать их действия. Рано или поздно им придётся взять на себя ответственность за собственные поступки. Но, я боюсь, они уже выросли из того возраста, когда их можно было воспитать. Это… Это просто данность — гаврики не хотят или не умеют проявлять уважение. И если со второй проблемой ещё можно как-то работать, то первая… Эрик замолкает и сгребает пятерней снег с ближайшей еловой ветви, рассеянно вылепливая снежок. — Возможно, то, что я говорю, звучит грубо и оскорбительно. Вероятно, я обесцениваю травмы, полученные близнецами. Но и ты, блять, не заслуживаешь такого отношения к себе. Я не могу просто закрывать на это глаза, но и не могу действительно желать, чтобы ты отказался от опеки или действовал насильно, пытаясь смастерить из них «анти-социопатов». — Эрик скользнул глазами по Ники, и его взгляд смягчился. — Да и к тому же, ты с большей вероятностью себе руку отрежешь, чем применишь насилие к кому-нибудь из твоих детей. Вымученно улыбнувшись, Ники кивает. Он не мог не прислушиваться к словам Эрика. Сверх того, он был согласен с большинством из того, что он говорил. Ники провожает глазами снежок, прилетевший ровно в середину дорожного знака. Он согласен со всем, возможно, кроме слов «гаврики». К тому моменту, как они пришли, большинство магазинов в ТРЦ уже закрылись — сокращённый рабочий день в честь Рождества. Но у них не было никаких планов относительно покупок, все куда прагматичнее. На третьем этаже ТРЦ была расположена лаунж-зона (два кресла и полка с книгами для обмена панорамного окна) и там практически не было магазинов. На улице было достаточно холодно, а вот понежиться в тепле с купленными на первом этаже хот-догами — заманчивая идея. Растягиваясь в мягком кресле, Ники не может сдержать блаженный стон. Он так отвык от… ничего неделания? Щеки, румяные от холода, приятно горят, как и остальное тело, и Ники полностью отдается кучерявому теплу. Прикрывает глаза, расслабляет руки на подлокотниках… И ему никуда сейчас не надо. Он ничего никому не должен. Во всяком случае, в контексте работы. Не открывая глаза, Ники чувствует, как Эрик подтыкает куртку ему под плечом, чтобы его голова не свалилась под собственной тяжестью. Из слабых пальцев осторожно вынимают хот-дог, чтобы не упал. Если бы Ники мог заплакать, он бы это и сделал. Но пока он рыдал от умиления только в душе. — Почитать тебе? — предлагает Эрик мягким голосом, и Ники едва ощутимо кивает. Эрик замечает. Ники, честно говоря, абсолютно кристаллически поебать, что именно будет читать Эрик — низкий и расслабленный голос завораживает его, даже если бы тот читал состав освежителя воздуха. Но когда Ники постепенно узнает (благодаря роскошному языку в основном) Остров Сокровищ, у него вырывается слабый смешок. «Меньшего и не ожидал, но я весьма впечатлен». Не засыпает Ники только по тому, что аромат хот-дога в какой-то момент становится более соблазнительным, чем сон. Нехотя стряхивая дрему, Ники полусонно забирает из рук Эрика свой хот-дог и начинает меланхолично его жевать, уставясь пустыми глазами на парковку и небольшой сквер, которые было видно из окна. Прямо сейчас он сделал бы всё, чтобы его жизнь снова стала… приносящей радость. Чтобы такие прогулки с Эриком не были вырваны зубами и кровью, а просто стали обычным вечером пятницы. Как много Ники готов отдать за это? Эрик аккуратно ставит на подлокотник его кресла сок в коробочке, чтобы запить, а сам не перестает читать. Наверняка он видит, что Ники даже не слышит его сейчас. Но они давно обговорили это. Эрик знает, что Ники важен даже сам факт звучания его голоса. И Ники знает, что Эрика это не задевает. Они в полном согласии. Иногда Ники даже думает, что будь они рядом, то у них появилось бы одно сознание на двоих. Но они не рядом. Сука. — Чем я нахуй думал, когда решил приехать. Лепящий снеговику нос Эрик оборачивается, внимательно взглянув на него, ищущего поблизости ветки. Ники даже не поднимает головы, сидя на корточках, вытаскивая из куста отломанную когда-то палку. — Просто, это же такой соблазн. Остаться здесь навсегда. Просыпаться с тобой по утрам, ходить вечером на твои невыносимые пробежки, готовить на кухне, ну, знаешь, вместе. Рядом. Сжав в руках ветку, Ники не разгибается, боясь смотреть на Эрика. Либо он снова представит все слишком ярко, чтобы в тысячный раз отказаться. Либо не вынесет его выражение лица. Судя по хрусту снега, Эрик подходит поближе. Деловито топчется пару секунд и наконец хлопается в сугроб, ложась на спину и складывая на животе руки, как выдры складывают свои лапки. — Ты прав. У Ники даже рот раскрывается от неожиданности. Он, чего уж скрывать, эгоистично ожидал утешений и уверений, что он поступил правильно и сделал единственный верный выбор. Никак не признания собственных упаднических мыслей. — Я довольно много думал об этом. Разлука оставляет ощущение, что мы оба в каком-то подвешенном состоянии. Из-за того, что мы изначально познакомились в условиях общего быта, нам с тобой особенно тяжело жить по-отдельности. Мы никогда не были так долго далеко друг от друга. Это… бьет по нервам. — Мне… — Нет уж, прекрати. — Эрик поднимает в воздух палец в перчатке и сует его в темнеющее небо. — Не говори, что тебе жаль. Так не должно быть. Я не хочу, чтобы ты взваливал на себя ответственность за свою человечность. Это благо — твоя искренность и любовь. И мне не хочется, чтобы ты обесценивал ее сожалениями. Я горжусь тобой и тем выбором, который ты сделал. Но от этого боль не проходит полностью. — Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе, — с отчаянием шепчет Ники, не отводя взгляда от палки в руках, и глаза начинает печь. — Аарон и Эндрю — моя семья, они стали ей за этот год. И я бы не поменял решения, будь у меня возможность вернуться назад. Но я бы не пожелал себе этого выбора. Никому бы не пожелал. — Нам подвластна ничтожная часть всей жизни, — Эрик роняет руку рядом со своей головой в снег. — Но я рад, что смог, несмотря на сопротивление, быть с тобой. И не вижу рационального смысла прекращать наши отношения. В нынешней ситуации мы не можем сделать ничего, чтобы ее улучшить. Значит, можем изменить только свое отношение к ней. Стиснув зубы, Ники кивает. Через силу. Он не знает, откуда у Эрика столько оптимизма, но его уверенность странным образом действовала на Ники. Он чувствовал себя маленьким-маленьким, беспомощным перед чудовищной мощью и жестокостью мира вокруг, и только Эрик с его лучистыми глазами и твердым голосом мог защитить его. Как маленький божок с Олимпа Ники прятался за спиной Эрика — Зевса, взмахом руки сотрясающего небеса над головами недругов и посылающего теплые лучи солнца своим детям. Склонив голову, Ники наконец смотрит на Эрика, с интересом пялящегося на редкие звёзды. Нет. Эрик прекраснее олимпийского бога. Склонившись, упираясь рукой в рыхлый снег, зубами стянув варежку с другой, Ники кончиками пальцев откидывает вьющийся локон с его лба и прикасается к белому виску замерзшими губами. — Да ты совсем ледяной! Ловкие руки Эрика тотчас обвивают его за плечи, тянут на себя, и Ники врезается губами в чужие, раскрытые, горячие. Боже. Если бы только он мог всю свою жизнь провести в этом моменте — соприкасаясь губами с губами Эрика, чувствуя кожей лица его дыхание, ощущая влажный жар каждой клеточкой. На душе — мутное смятение, похожее на плёнку черной краски на поверхности воды. И каждый новый поцелуй Эрика, трение его пальцев о кожу — прозрачные капли, расплывающиеся по мраку светлыми пятнами. Ники чувствует, как исцеляется.

***

Когда на экране телевизора второй раз появляется реклама Jacobs, Ники отмирает. Спину ломит от того, что он сидел без движения эти полчаса, но куда болезненней мысли внутри черепной коробки. «Я бросил близнецов». «Я, нахуй, бросил их». Указательным пальцем Ники бездумно водит по выступающим кнопкам пульта, пытаясь соединить их одной линией. Глаза пялят на счастливо-нейтральные лица актеров рекламы. А в голове только стылая ненависть и багряный стыд. «Оставил своих детей одних в большом темном доме, а сам съебался в счастливую Германию к любящему человеку и празднику» Идиотские кнопки были расположены так, что приходилось раз за разом рвать цепочку, чтобы пересчитать каждую. «Что ж я нахуй за уебище?» Начав соединять кнопки пульта с конца, Ники поднимает голову от экрана и почти слышит, как скрипит его позвоночник. Ему лишь жаль, что за скрипом не следует смерть. Встряхнувшись, Ники со вторым дыханием впивается в пульт, заново проводя по кнопкам подушечкой дрожащего пальца. «Я должен это исправить». — Ники, милый, спускайся к нам! Ханна зовёт его с первого этажа, но Ники не может заставить себя шевелиться. По его лицу скачут блики от гирлянд, висящих под карнизом крыши, но все мышцы так напряжены, что Ники даже не щурится от яркого света, бьющего по глазам. «Мне нужно все исправить». Заставив себя подняться на ноги, Ники стискивает зубы до хруста. «Мне нужно вернуться». Он плохо помнит, что делал первые двадцать минут семейного застолья — голова гудела, и этот шум перекрывал все остальное. Его приводит в чувства рука Эрика, мягко, но настойчиво отводящая его правую ладонь в сторону. Рассеяно заморгав, Ники замечает приглушённый зуд на поверхности левого предплечья. Вздрогнув, Ники тянет запястье из пальцев Эрика, даже не взглянув на него. Уткнуться немигающим взглядом в салат куда увлекательнее. — Все хорошо, милый? — Да, конечно, да, все в порядке, — тотчас отзывается Ники, улыбнувшись Ханне, и та сводит брови вместе. — Тогда почему у тебя так и осталась целая тарелка? Обезоруженный, Ники хватается за вилку, стараясь опустить голову пониже, чтобы не привлекать внимания. Когда по телевизору включается любимая предрождественская программа их родителей, Эрик касается его лодыжки носком ноги и вопросительно кивает головой в сторону выхода. Пока они крадутся на темную кухню, Ники вспоминает то Рождество, которое они отмечали вместе. В тот вечер, улизнув от родителей, они с Эриком обменялись подарками, которые нельзя было показывать другим, после чего целовались с таким усердием, что всё чуть не закончилось сексом на столе. Отрицательных последствий у такого события было бы объективно больше, но остановила их не рациональная логика, а шаги в сторону кухни. Пришлось спрыгивать со стола, судорожно поправлять одежду, одергивать закатанный свитер и вытирать зацелованные губы. В этот раз всё было куда мрачнее. Первым зайдя на кухню, не включая свет, Эрик открывает ящик над плитой, доставая оттуда знакомый пузырек из фарфора, сделанный самим Ники год назад, где сейчас хранили хлоргексидин. Легким движением Эрик отправляет склянку скользить по столу в направлении Ники, после чего опирается руками позади себя, чуть склоняя голову. — Что с тобой происходит, солнце мое? У Ники, обещавшего держать себя в руках, сразу выступают слезы на глазах. Из-за теплого тона, устало-нежного голоса, сочувствия. Стыда за собственное бессилие и слабость. Пройдя по кухне туда-сюда, даже не взглянув на фарфоровый сосудик, Ники останавливается напротив Эрика, вздергивает подбородок и четко произносит: — Мне нужно вернуться к близнецам. Несколько секунд Эрик вообще не шевелится, и до них доносится дружный смех родителей из гостиной. Наконец, любимый лохматый силуэт отмирает и с его губ слетает шелест: — Я знал, что к этому все и придет. У Ники разрывается на куски сердце. Но он уже сделал выбор. Простояв ещё две секунды в тишине, Эрик вдруг испускает хриплый смешок. — Ты принял верное решение. Я горжусь тобой. Внутри Ники словно замолкает адский вой, влияние которого он заметил только после того, как на душе стало тихо. — Я предполагал, что ты захочешь вернуться раньше сроков, поэтому на всякий случай оставил авиакомпании заявку на резервное место в самолёте. Позвоним им прямо сейчас. Не дождавшись ответа, Эрик аккуратно огибает Ники, видимо, планируя начать собираться или оповестить родителей, но Ники ловит его за руку. Лихорадочно нащупывает его пальцы, стискивает их, в темноте кухни пытаясь выглядеть выражение его лица. Не рассмотрев, поднимает вторую трясущуюся руку и оглаживает пальцами до боли любимые черты лица. — Мне очень… — губы Эрика едва заметно сжимаются, и Ники меняет слова: — Спасибо. Я живу только благодаря тебе. Ладонь Эрика ложится сверху на его, и Клозе низко смеётся. — Раз всё так глобально — я дышу тобой, любовь моя. Ты поступаешь правильно. — Тебе не нравится то, что я делаю. Эрик качает головой. — Мне не нравится отношение близнецов к тебе, а не сам факт их существования и твоей любви к ним. Но в данном случае мое отношение к ним действительно не играет роли. — Они лучше, чем ты думаешь. Просто им нужно время. Эрик не спорит, но и не кивает, вместо этого прикрывая глаза и склоняя голову, касаясь губами ладони Ники. — Пойдем к родителям — полночь скоро. Почти согласившись, Ники мешкается, на секунду медлит, а потом всё-таки обвивает пальцами его шею, потянув вниз и мягко поцеловав. Слышит в ответ едва сдержанный стон — не страстный или нетерпеливый, а по-человечески болезненный, после чего Эрик отвечает, неожиданно медленно и плавно. Боже. Они же прощаются. Спустя четыре дня и полгода разлуки. Они снова прощаются. У Ники ком в горле. Он закидывает руки за шею Эрика, невольно проведя расцарапанным предплечьем по его плечу. Судорожно выдыхает в поцелуй, прижимается всем телом к Эрику, отклоняясь назад. Закрывает глаза и целует со всей самоотдачей, не сдерживаясь и не стремясь заполучить первенство. — Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе, — шепчет он заветные слова, прежде, чем отстраниться от лица Эрика. Вместо ответа тот скользит руками, забравшимися под его свитер глубже и прижимает Ники обратно к себе. — А я рад, что ты появился в моей жизни. Ники хочет ответить, но ком в горле становится слишком острым. Поэтому, подняв руки, Ники невесомо рисует пальцами на сгорбленной спине Эрика: «Schatz». На его шее под подбородком оставляют лёгкий поцелуй. Ники закрывает глаза, пока вся спина покрывается мурашками.       После принятия решения сразу стало легче. Ближайший рейс был через 9 часов, и этого времени идеально хватало, чтобы без спешки провести ужин, съездить за вещами в квартиру Эрика и добраться до аэропорта. Да, общий градус семейного торжества снизился, становясь пронзительно-тоскливым, и да, Ники не выполнил и половины запланированного на эти полторы недели, которые он хотел провести дома. Но теперь он чувствовал, что поступает правильно, и в груди рассосался черный колючий сгусток, мешающий ему дышать. Так правда было правильно. Но от одного взгляда на Эрика Ники становилось невыносимо больно. Когда они перебираются с закусками на диван, Ники садится на пол, упираясь спиной в ноги Эрика, ложась щекой на его острое колено, и чувствует, как не может насытиться. Ему было недостаточно контакта — с каждой минутой его становилось все меньше, а Ники хотелось запастись теплом рук Эрика на несколько месяцев вперёд. Но все равно уехать обратно было верным решением. Он повторяет это в голове по кругу, пока прощается с родителями во дворе их дома. На их лицах играют отблески гирлянд, висящих под карнизом, руки грызет холод, от взгляда на каждое лицо — больно в груди. Эрик, коснувшись плеча Ники, уходит выгонять из гаража джип — они планировали остаться здесь минимум на сутки. — Мне так жаль, что мы не смогли… видеться дольше. Переглянувшись с Роджером, Ханна мягко улыбается Ники и протягивает к нему руки. Хэммик послушно склоняется к ней, и Ханна обнимает его за шею, целуя в лоб. — Для нас главное, чтобы ты чувствовал себя на своем месте. И если это место рядом с твоими маленькими братьями — там оно и должно оставаться. В конце концов, уж нам ли не знать, что это такое — брать опеку над кем-то, кто нуждается в ней больше всего. — Я вас очень сильно люблю, — проговаривает Ники, борясь с рыданиями, и медленно выпрямляется. — Мы тоже любим тебя, Kind. Роджер обнимает его, после чего, положив руку на плечо, заглядывает в глаза: — Я надеюсь, ты помнишь, что всегда можешь на нас положиться? И если тебя что-то не устраивает, не бойся как следует… — Роджер изобразил хук правой (или это иначе называется?), и Ники хихикнул, пряча глаза. — Дорогой! — Ханна неодобрительно взглянула на супруга, и тот поднял руки в знак капитуляции, пожимая плечами. Эрик, вышедший из джипа, приглашающе свистнул, и Ники в последний раз взглянул на двоих людей, давно заменивших ему родителей. — Спасибо вам. За всё. Уже уходя, Ники оглядывается и дополняет: — За Эрика.

***

На парковке аэропорта Ники набирает домашний телефон Колумбии, чтобы поздравить близнецов с Рождеством — он как раз заказал им еды из ближайшего фудкорта, так что жаловаться им было не на что. — Счастливого Рождества, солнце. — Угу. — Вау, я удостоился целого «угу»? Офигеть, я заслужил от тебя «угу»! Сегодня какой-то праздник? — Сейчас сброшу, — холодно предупреждает Эндрю, и Эрик, сидящий рядом, бормочет: «самодовольный сучонок». — От сучки слышу, — тотчас адаптируется Эндрю, переходя на немецкий с отвратительным акцентом, даже не стараясь звучать хорошо, и Ники кладет руку на коленку Эрика. — Мальчики, не ссорьтесь. — Никто не ссорится. — Он первым начал. Поборов желание сказать что-нибудь неприличное, Ники демонстративно отворачивается от Эрика: — Как вам еда из Макдональдса? — Нормально. Ты мог бы позвонить и раньше. — Да, извини, были… дела. Кстати, наверное, днем я… — Я могу идти? Ники осекается и несколько раз повторяет внутри себя: «ты поступаешь правильно. Им просто нужно блядское время». Наконец, улыбается, представляя себе, как Эндрю стоит в их коридоре в пушистых тапках и свитере с облупившимися стразами, и злость проходит, уступая место пронзительной жалости: — Конечно, беги, милый. Передай Аарону, что… — Ники замолкает, и спустя пару секунд Эндрю сбрасывает. Не больно-то и хотелось. — Хотел бы я полететь с тобой, чтобы как следует пообщаться с ними двумя, — мечтательно говорит Эрик, перебирая пальцами по рулю. — Но тогда в этом не будет никакого смысла. — Да, нам надо разобраться с этим самим, — тоскливо отзывается Ники, словно признает самые ужасные в мире вещи. — И вы обязательно разберётесь, — вопреки недовольству на лице, утверждает Эрик, и у Ники зудит под кожей от желания умереть за него. Самыми ужасными становятся последние сорок минут в зале ожидания. Ники, обещавший себе не плакать, и, чего уж скрывать, уверенный, что всё выплакал раньше, сидит с глазами на мокром месте и старается лишний раз не моргать. Эрик, успевший познакомиться с приятного вида пожилым человеком, просит его последить за их вещами, а сам утаскивает Ники в запасной накопитель, сейчас пустующий. Они почти не говорят — и от этого ещё хуже. Ники опирается локтями о подоконник, провожая пустыми глазами отъезжающий в сторону самолётов автобус. — Я скучаю. Уже скучаю. Километры, разрывающие их между собой, начинали чувствоваться уже сейчас. Ломали пальцы, как если бы за нити марионетки дёргали слишком сильно. Силуэт Эрика казался размытым, тяжесть его головы на плече — ирреальной. — Я тоже, — едва слышно выдыхает Клозе, и поворачивает голову к Ники, целуя в висок. — Но нам стоит радоваться, что мы живём в мире технологий, и можем созваниваться, когда захотим. — Ты прав, — бормочет Ники, и наконец делает усилие над собой, запрещая себе быть тряпкой. Улыбается — слабо, но искренне. — И чем я заслужил такое счастье, как ты. — Даже не знаю… — Эрик облокачивается обеими руками о высокий подоконник позади себя, и Ники с удовольствием устраивается перед ним, упираясь ладонями по сторонам от его бедер. — Может, своей, ну, ахуенностью? Да, понимаешь, терпением, чуткостью, нежностью. Человечностью, в конце концов. Ники хихикает, рассматривая лицо Эрика перед собой наверняка с очень ебланским и влюбленным выражением. — Люблю тебя, — мурлычет Ники в момент соприкосновения их губ. Объятия перед самой посадкой Ники запоминает самыми долгими и крепкими — когда он выпускает Эрика из рук, вокруг остаётся буквально пара человек, ещё не предъявивших билет. Они просто расцепляют руки, а Ники кажется, что в прах рассыпаются канаты верёвочного моста, на котором он балансировал все это время. Он стискивает пальцы до боли в ладонях. — Позвони, как доберешься. Эрик улыбается, и Ники не может не улыбнуться ему в ответ. — Скажи родителям, что я очень их люблю. — Они знают. И они тоже любят тебя. И я люблю. Ники кивает, потому что боится, что не сможет совладать с голосом, и разворачивается. Навстречу знакомой боли и двум блондинистым колючкам в двухэтажном домике. Он идёт, уткнувшись взглядом вперёд, не чувствуя ни ног, ни всего тела, потому что понимает: оглянется — и не сможет противиться желанию вернуться. Он не из тех людей, кому нравится травить себя запретным плодом. Скорее, из тех, кто искренне не понимает, почему нельзя было срубить Древо Познания Добра и Зла в тот же день.       По времени Южной Каролины он выходит из аэропорта в тот же час, что и садился в самолёт в Германии. Автобус, к счастью, идущий прямо через их улицу, встречает его наполовину пустым салоном, что не может не радовать. Ники нахлобучивает на голову любимую скандинавскую шапку и упирается виском о ледяное стекло, провожая глазами проносящиеся мимо машины по эстакаде. В голове ни одной мысли, и только пальцы раз за разом переплетаются между собой, пытаясь воссоздать ощущение руки Эрика в ладони. (Безуспешно). Господи. Ладно, он поступает правильно. По пути к дому он заходит в магазин, покупает Эндрю его любимую шоколадную пасту, а Аарону чипсы со вкусом морепродуктов — удивительно, но тому они невыносимо нравились. Подумав, Ники прихватывает ещё пару-тройку продуктов, и только на кассе, достав кошелек, которым благополучно не пользовался все эти дни, замечает в бумажнике неестественно большое количество банкнот. И маленькую открытку с нарисованным лаком для ногтей сердечком. Боже. Почему Ники не придушил его, когда была возможность? Возможно, поцелуями. Когда вдалеке становится видна их бордовая крыша, у Ники скручивает живот скользким страхом. Его тело ещё помнит объятия Ханны, а губы — дыхание Эрика, и ему сложно и банально не хочется возвращаться в сумрачное промозглое пристанище к двум оскалившимся подросткам. Ладно, Ники принимает все слишком близко к сердцу. Тем более, это больше не пристанище. Это их дом. Стоя перед крыльцом, мучительно не желая подниматься по ступеням, Ники думает, что надо было всё-таки предупредить Эндрю, что он возвращается. Чтобы не быть… неприятным сюрпризом. Но уже по-любому поздно. Между прочим, как Ники и догадывался, ключи от автомобиля близнецы нашли. Скорее всего, Эндрю. Да, машина стояла на прежнем месте под навесом, и было заметно, что ее изо всех сил старались поставить ровно так же, как и было. Но пускай у Ники не было эйдетической, фотографической или примитивно хорошей памяти, не заметить перестановки он не мог — он никогда не выворачивал руль обратно, поэтому колеса обычно были повернуты влево. Сейчас же они филигранно ровно прятались под крыльями. Точно Эндрю. Вздохнув, Ники ставит ногу на крыльцо — стоять дольше было холодно и непрактично. Тем более, в Рождество надо быть со своей семьей. Этим он и занимается. Ага. Он всё-таки стучится. Да, это его дом, у него есть ключи и так далее, но он не хочет заставать Миньярдов совсем уж врасплох. Прождав с минуту и поборов сильнейшее желание съебаться, Ники открывает дверь своим ключом, заходя в темный коридор — чувствуется запах лака для пола, который Ники замечал только первые недели их заезда сюда. Судя по отблескам на стенах и паркете, в гостиной мерцает хэллоуинская гирлянда. Большинство вещей осталось на своих местах, и его всего захлестнуло пронзительным, странным чувством, к которому Ники не успел (и не захотел) прислушаться — с лестницы второго этажа к нему спустился Эндрю в растянутом свитере и полосатых фиолетовых штанах. На его веснушчатой мордочке нет удивления от самого факта появления Ники — в конце концов, окна комнаты Эндрю выходят в их двор, где Ники протоптался столько времени, — но в глазах Миньярда явный немой вопрос. Сердце Ники защемило от прилива нежности и любви к нему — взъерошенному, домашнему, крохотному. — Здравствуй, воробушек, — максимально мягко говорит Ники, улыбаясь самой теплой улыбкой, на которую способен. (как у Эрика). — Я не… — Эндрю закатывает глаза и останавливается на последней ступени. — Ты рано. Как будто Ники просто вернулся с работы, а не из другой страны. Как будто это не Эндрю до скандала боялся, что Ники бросит их. Променяет на жениха из заграницы. — Не мог бросить вас одних, — честно отвечает Ники, и у Эндрю что-то меняется во взгляде. Прежде, чем Миньярд сбежит подавлять в себе признаки человечности, Ники ловким движением достает из пакета шоколадную пасту и протягивает ее Эндрю двумя руками: — С Рождеством, солнце мое. Забирая банку из рук Ники, Эндрю выглядит если не впечатленным, то почти подозрительным. Но Ники правда хочет вслед за ним сделать вид, что его внезапный приезд — не является чем-то сверхъестественным. Он хочет вести себя так, словно все в порядке вещей, потому что отступи он от этой тактики — и все его самообладание посыпется. Он удивлен, что его не трясет, как припадочного. — С фундуком, — нарушает тишину Эндрю, незаинтересованно рассматривая и вертя в руках банку пасты. — Тебе же вроде нравилось? — робко уточняет Ники, сбрасывая, наконец, с плеч рюкзак. Всё. Он вернулся. Эндрю одаряет его пустым взглядом ореховых глаз. Невозмутимо отвечает: — Да. В эту минуту со второго этажа слышны шаги и на ступенях возникают жёлтые вязанные носки. Сердце у Ники на секунду сжимается, но он почти не слышит в нем обиды. Только страх снова получить пощечину за попытки быть терпеливее. — Эй, а какого хуя ты съел мои… Аарон застывает на секунду, чуть не запнувшись, и пускай мысль не заканчивает, но спустя заминку идти вниз продолжает. Если Эндрю явно постарался над тем, чтобы сохранить беспристрастное выражение лица, то у Аарона весь спектр эмоций отразился мгновенно. Ники невольно делает шаг назад, к двери, от приближающегося кузена. — Привет, — неловко улыбается он, чуть ли не втягивая голову в плечи, словно его могли ударить. — Я решил вернуться немного пораньше. Ничего? То есть, я подумал, что так будет… Лучше? Для всех нас. Это было не самым лучшим поступком — оставлять вас одних, хотя я и знаю, что вам, ну, тебе не хотелось бы меня видеть, но, понимаешь… Бросив косой взгляд на Эндрю, который уделял банке пасты куда больше внимания, Аарон продолжает упорно идти в сторону Ники, сжимая губы всё сильнее. Тот же постепенно снижал голос, начиная всерьёз беспокоиться за свою безопасность. Но Эндрю, так ненавязчиво стоящий у косяка двери в гостиную, взглядом дал понять, что ситуацию контролирует и от избиения спасет. Верите или нет, но легче не стало. Между тем, расстояние между ними уже составляет шага три-четыре. Аарон не останавливается и, борясь с собой, подходит к резко заткнувшемся Ники и медленно, не поднимая глаз, утыкается лбом ему в плечо. Ники со всхлипом выдыхает. — Эй, привет, солнце. Лапка Аарона вцепляется в свитер на его груди, и Ники отмирает, поспешно обнимая фигурку брата в ответ. Видимо, чтобы Эндрю не слышал, Аарон бормочет прямо ему в плечо: — Извини. Ники сейчас расплачется. Он прижимает Аарона сильнее, шепнув в копну золотых волос: — Все в порядке, милый. Эндрю, закатив глаза, уходит на кухню, прихватив с пола пакет с продуктами. — Я не считаю, что каникулы без тебя будут лучше, — чуть громче бурчит Аарон, упрямо не поднимая головы, но продолжая крепко держаться за Ники. — И я не считаю, что ты бежишь от нас к же… Эрику. — Прижавшись к Ники сильнее, перед тем, как отпустить, буркнул: — Я еблан. «Ну. Только если отчасти». — Я не лучше. — искренне отзывается Ники. — Мир? — и, не сдержавшись, чмокает Аарона в душистую макушку. Боже, как знал, что детский шампунь понравится ему больше обычного. Аарон молча кивает, отлипая от него, и Ники скидывает с плеч пальто, по привычке потянувшись повесить его на вешалку. Но пальто просто соскользнуло по стене вниз, ни за что не зацепившись по пути. С растерянным видом Ники оборачивается к стене и вместо вешалки видит две дыры, где раньше, судя по всему, были гвозди. Медленно повернувшись обратно к Аарону, Ники без слов указывает на дыры, вопросительно распахнув рот. — Конфликт, — пожимает плечами Аарон. — Не конфликт, а четко спланированная провокация, — отзывается из кухни Эндрю, и возникает в дверях с незажженной сигаретой в зубах. — Эта сука хотела выйти без шапки. Со скоростью спички Аарон весь взбеленился, только шерсть дымом на загривке не встала. — Ты сам был без шапки! Какого хуя я… знаешь что, требуешь — соответствуй! — Требую — заткнись, — равнодушно отзывается Эндрю, влезая в свои любимые бэушные мартиненсы. — Эндрю, куртка! — спохватился Ники, в безмолвии наблюдающий за их перепалкой, молясь, чтобы вешалка была единственным последствием их конфликтов. Миньярд молча поднял с пола пальто Ники, накидывая его себе на плечи, и вышел из дома, хлопнув дверью. — Уебище! — успел крикнуть Аарон ему в спину, и несколько секунд они с Ники не дышали, уставившись на дверь. Но Эндрю, видимо, был выше этого. Сегодня. — Что ж, у вас все по-старому, — вымученно улыбается Ники и идёт на кухню, неприятно вспоминая о её невпечатляющих размерах. Хорошо, что близнецы размером с ноготь — все углы этого богатого на выступы дома собирать приходилось одному Ники. Деловито потопавший за ним хвостиком Аарон помогает ему раскладывать продукты и, когда достает пачку чипсов, глаза у него загораются. У Ники от этой картины теплеет на сердце и, кажется, даже щипет в носу. Он так любит этих маленьких гремлинов. Ники как раз справляется с шоком от количества упаковок шоколада в мусорном ведре, когда у наружной двери слышен какой-то шум, возня и возмущенный женский голос. Выскочив в коридор, Ники застал на пороге их дома мисс Флорес в милом сиреневом берете, стоящую, впрочем, к нему спиной. А перед с ней, словно вытащенный за шкирку котенок, болтался Эндрю с плохо скрытым ахуем на лице. Между зубов у него была зажата наполовину выкуренная сигарета, а руки глубоко спрятаны в карманы длинного пальто. — Как можно курить в столь юном возрасте, мистер! Это абсолютно неприемлемо! Глаза Эндрю, постепенно потухающие после неподавленного им шока, уставились из-за плеча мисс Флорес на Ники. И Ники уже наловчился воспринимать смешанные сигналы близнецов, чтобы прочитать там мольбу о помощи. Поэтому он откашлялся, привлекая внимание, в момент, когда мисс Флорес сделала паузу. — Ты ещё слишком молод, чтобы… — мисс Флорес оборачивается, и ее лицо расплывается в улыбке. — Николас, ты вернулся! С Рождеством тебя! — И Вас с Рождеством, мисс Флорес, — улыбается Ники, почти не через силу, но его перебивают: — Это очень хорошо, что ты вернулся, юноша, — сообщает мисс Флорес, ставя на тумбочку корзинку, которую Ники до этого не заметил. — Уже второй твой ребенок курит прямо у вас на крыльце! Это… Так не бывает у нормальных людей. Они обязательно получат рак лёгких или ещё какую-нибудь гадость. У моего знакомого из церкви было так же. Ники, подоспевший с тем, чтобы принять с ее плеч шубку, улыбкой позволил Эндрю выйти из какого-то покорного оцепенения, и тот тотчас ощетинился — одним взглядом и сведенными плечами — так и показывая, что он не нуждается в дозволениях. И ушел обратно на улицу, чуть ли не хлопнув дверью. На его месте Ники бы воспринимал это, как совет. — Так что я очень рада, что ты вернулся, Николас. Сможешь, может, как-нибудь повлиять на этих мальчишек. Ники подавляет смешок — он, как будто бы, абсолютно последний в списке людей, которые могли бы повлиять на близнецов. Впрочем, это мнение он оставляет при себе. Он угощает мисс Флорес чаем, и даже успевает припасти несколько печеньев для Эндрю до того, как их сцапает Аарон. Слушая соседку, он замечает позади нее Эндрю, угрюмо прошлепавшего по коридору на второй этаж. Губы трогает улыбка. Всё-таки, Ники поступил правильно, решив вернуться. Рождество они отмечают просмотром фильмов, включив все гирлянды в доме и притащив на диван всякие вкусные «неполезности». И мясо по-французски, которое Ники считал чуть ли не верхом своих кулинарных способностей. Ну, Миньярды не жаловались, значит, есть было можно. Ближе к двум часам ночи Аарон, сидящий рядом с ним на диване, укутавшись в свитер (Эрика) и плед, словно невзначай опускает голову на плечо Ники. Оставшийся час тот не шевелится. Но остаётся доволен. Просыпается он от звонка Эрика, и это объективно лучший способ вернуться в реальность. Они болтают почти час, несмотря на то, что голос Ники полумертвый, и сам он чувствует себя не лучше. Когда Эрик милостиво отпускает его умыться, Ники бросает взгляд на часы и проглатывает удивленное ругательство — почти четыре часа дня. В холодильнике снова пусто, и приходится через силу одеться и собраться на улицу. В коридоре Ники неожиданно сталкивается с Эндрю — тот топтался у двери, в свободной руке сжимая пачку сигарет. Ники вопросительно откашлялся, но Миньярд даже не оглянулся, явно раздражённо притопнув ногой. Выглянув вместо Эндрю за дверь, Ники увидел через дорогу мисс Флорес, гуляющую перед своим домом со знакомой старушкой. Детали пазла встали на свои места, и Ники не смог не хихикнуть, оглядываясь на несчастного Миньярда. Тот только нахохлился в ответ, пряча нос в вороте куртки. Ники находит решение сразу же: — Ва-ау, вот это совпадение, да? Мне так нужно в магазин, а ты как раз вызвался помочь мне донести продукты. Ну и ну! С ума сойти! Очень мило с твоей стороны, Дрю. Эндрю смотрит на него пару секунд, переваривая услышанное, и словно колеблется. Но в итоге пожимает плечами и шагает следом за Ники к двери. — А-а-а! — отрицательно закачал головой Ники, даже поднимая вверх палец для внушительности. — Шапка? Если бы Эндрю умел закатывать глаза, как Аарон, то сейчас они бы сделали полный круг и вернулись обратно. (Шапку он всё-таки надел). (Иногда Ники правда интересно, почему близнецы его слушаются. Периодически, но все же). Мисс Флорес приветливо машет им ручкой, и Ники прямо видит, как она встаёт на цыпочки, чтобы поделиться с подружкой краткой информацией об их импровизированной семье. Эндрю хмуро плетётся следом, и складка между его бровями разглаживается только тогда, когда они заворачивают за угол улицы и он может закурить. Ники прислоняется спиной к лавочке, запрокидывая голову. Заметно холодало, и воздух был пронзительно свежим от мороза. Минуты две Ники усиленно пытается вспомнить, когда они с Эндрю вдвоем были на улице — не сказать гуляли, просто были. Рядом. Получалось, что ни разу до этого. Да, они вместе смотрели сериалы в гостиной, но кто знает, будь у Эндрю свой телевизор, спустился бы он хоть раз, чтобы глянуть фильм именно в компании Ники. Была ли его компания для Эндрю неприятным побочным эффектом или одной из причин для просмотра? Из мрачных и монотонный мыслей его выводит запестривший в глазах снегопад и тихий оклик Эндрю: «идём». Идём. Главное не провалиться в бесчувствие. В итоге купленных продуктов получилось не так уж и много — Ники донес бы один без напряжения, но Эндрю сам взялся за пакет, и кто Хэммик такой, чтобы препятствовать этому жесту доброй воли? Поэтому обратно он шагает налегке, рассказывая Эндрю о Германии — бессвязно, бесцельно, без обратной связи. Да, он ещё не успел отвыкнуть от чувства собственной незначительности. Он справится. Вдруг Эндрю, идущий чуть впереди, застывает, как по команде. Ники чуть не врезается в него, и уже когда вопрос готов сорваться с языка, он видит причину остановки — по снегу петляла цепочка крохотных следов, останавливающихся прямо перед берцами Миньярда — там сидел котенок, жалобно поводящий носиком рядом с пакетом, где лежала колбаса. У Ники ёкает сердце, а стоит котенку раскрыть розовую пасть — беззвучно, слабо, как на глаза мгновенно наворачиваются слезы. Какое бесчувствие, Ники сейчас разрыдается. Сквозь слезы Ники не мог видеть наверняка, но застывшая фигура Эндрю была красноречивей выражения лица. Наконец, пошатнувшись, Эндрю заставляет себя перешагнуть через котенка, и Ники готов поклясться, что поймал на себе его краткий взгляд. Что ж… Но вдруг Эндрю снова тормозит, разворачивается и кладет пакет на землю — начинает рыться в нем. На сердце у Ники становится тепло-тепло, и стужа разочарования отступает. План для Ники ясен, но и дальше смотреть, как рыжее тельце трясет от холода, он физически не в состоянии, поэтому аккуратно берет котенка в руки — тот тут же перестает пищать, тыкаясь ледяным носом в пальцы. — Кто у нас тут такой котеныш рыжий, а? — сюсюкает Ники, и его голос подрагивает. — Ты ж моя радость крохотная, замёрз совсем, бедный? Ну ты, ребенок. К счастью, они практически в том же месте, где Эндрю курил до этого, поэтому Ники доходит до лавочки и расстёгивает пальто, впуская крохотное существо к тёплому свитеру. Эндрю молча садится рядом, своим неуловимым лезвием разрезает упаковку колбасы и кромсает ее на маленькие кусочки. Пока котенок, жадно глотая кусочки и давясь ими от спешки, ест, Ники украдкой бросает взгляд на Эндрю — тот смотрел на кота с таким тоскливым выражением лица, что у Ники похолодело внутри. Он даже не сразу понял, кого ему жальче — котенка или своего взрослого крохотного ребенка. Когда котенок наелся колбасы и отогрелся в руках и свитере Ники, он совершенно уверенно повтыкал в него коготки и свернулся клубком. У Ники в который раз засаднило в горле. Эндрю нервно взглянул на котенка, быстро мазнул глазами по лицу Ники, и снова уставился на кота, перебирая в покрасневших от холода руках лезвие. Ники вдруг подумал, что Эндрю прошел через множество приемных семей. В скольких из них ему разрешали завести питомца? Тем более, кота с улицы? Сколько раз Миньярд мог вот так же подкармливать бездомных животных, не имея возможности забрать их в тепло? Самому Ники тоже не разрешали таскать в дом кого попало, и сейчас он в который раз почувствовал эту острую необходимость помочь маленькому существу в своих руках. (Не Эндрю). Взглянув на брата — бесконечно тоскливого и потерянного — Ники улыбается и нарочито громким шепотом обращается к комку шерсти на коленях: — Ну что, солнце, пойдешь к нам жить? Даже если Эндрю и пытался скрыть то, как он встрепенулся от этих слов, у него не получилось. Ники косится на кузена, и в ореховых глазах мелькает…ну… Ники бы назвал это благодарностью. Домой они идут совершенно в ином настроении. Ники шагает осторожно, чтобы тряска не нервировала котенка, а Эндрю то обгоняет его, то идёт вровень, заглядываясь на сонную рыжую мордочку. Пакет с продуктами в его руках летает туда-сюда, и несчастные остатки колбасы так и норовят выскочить оттуда. В коридоре, чтобы разуться, Ники аккуратно передает котенка Эндрю. То, с какой осторожностью Миньярд перенимает тельце, и как мягко и крепко прижимает к груди, разрывает Ники сердце. Он едва удерживает себя от того, чтобы сказать об этом. Эндрю не любит, когда кто-то подтверждает его способность к испытыванию эмоций. Отыскав старенькое махровое полотенце, Ники относит его в гостиную, где на диване устроился Эндрю, принципиально не выпуская кота из рук. Он выглядел неожиданно дезориентированным, полностью сконцентрировавшись на крохотном сгустке сопения. Бутылочки с присоской у них в доме не водилось, поэтому пришлось обходиться блюдцем. Впрочем, кота устраивало абсолютно всё. Как и, что удивительно, Эндрю. Ночью, услышав шорохи с кухни, Ники осторожно выглядывает в неё, по включенному свету уже догадываясь, что увидит. И действительно, у плиты горел ночник, а у стола, где рядом со стеной стояла миска котенка, сидел на полу Эндрю. Он был неподвижен, и, возможно, впервые не заметил подошедшего со спины Ники. Котейка же, дрожа от удовольствия, пожирал кусочки курицы, жадно причмокивая. Видимо, кусок ему попался большой, так как откусить от него у рыжего не получалось, и он недовольно мотал головой, пытаясь отгрызть. Эндрю — подросток с проблемами с агрессией — движется мягко, плавно, нежно; аккуратно прижимает концом пальца курицу к миске, котенок снова дёргает головой и, наконец, откусывает, с урчанием вгрызаясь в мясо. Плечи Эндрю едва заметно вздрагивают от смешка. Сердце Ники обтекает кровью, и он пятится назад, в темноту коридора, чтобы не выдать себя каким-нибудь неуместным всхлипом. Ему дурно от любви к своим детям.