Часть одиннадцатая

Мое лечение протекало очень медленно. Бесконечно тянущееся время я видел только нескончаемые капельницы, бледного цвета перчатки, желтые потресканные стены рехаба. Жизнь превратилась в ад - чтобы банально сходить по нужде, приходилось кричать о помощи ближайшей работнице реабилитационного центра. Множество жестоких мыслей посещало меня в тот момент - хотелось убивать. Убить Нору. Задушить, закидать камнями, скормить крысам! Еще никогда я не испытывал такого жестокого чувства по отношению к своей возлюбленной. Ломка и бессилие обволакивали меня в истеричное лицо. Оно кричало в агонии: “круши, сорвись, уничтожай!” Вскоре у меня стало получаться осмысленно думать, ходить, чувствовать опору на кончиках пальцев. Я начал выражать свои мысли на бумаге и на личных беседах с доктором Евгением Викторовичем Брилем. Он всегда шутливо называл меня тезкой, стараясь избегать бездушного “пациент”. -Дорогой тезка, вы сейчас осознаете где находитесь? Непонятно почему, но этот вопрос он мне задавал постоянно. Даже когда я с ним соглашался раз десять подряд, он спрашивал в одиннадцатый. Я настолько плохо выглядел, что определить мое состояние на глаз не представлялось возможным? -Да, Евгений Викторович. Абсолютно полностью. Я не мог не замечать его неуместной, дурацкой улыбки. Он получал скрытно искреннее удовольствие от моей беспомощности. Козел. Беседы у Бриля походили на заготовленные литературные отрывки: неживая речь, полная нагруженных конструкций. Имена собственные он старался не повторять. Я у него был и Михалыч, и Женя с Евгением, тезка, и, если все-таки все синонимы кончались или дело совсем плохо, пациентом. -Давайте начнем нашу беседу. Он знал обо мне все. Таблетки и чарующий голос Евгения Викторовича вводили меня в транс. Я вылетал из своего тела и смотрел со стороны на оболочку. Тощую глину, которая не тая рассказывала каждый кадр своей осознанной жизни. Молчи скотина! Молчи!! Первое впечатление о моем психологе подтверждалось с каждым приемом. Он Лавкрафтовское чудище, мировое загадочное зло, своими щупальцами обглотывающее мозг. В его присутствии я казался мелким, незначительным. Это пугало и привлекало. Скоро меня перевели в общую трехместную палату. Там я познакомился с лучшим своим товарищем по несчастью - Мартином. Технически знакомство прошло и с ещё одним пациентом, однако Николай предпочитал молчать, ибо был в глубокой коме. Потому за него отвечала женщина в возрасте, то бишь мать пострадавшего. Мартин был интеллигентом “местного разлива”. Алкоголик-поэт, чертами своими напоминающий мне Есенина. Он с интересом общался со мной о литературе, о которой к своему стыду я знал непомерно мало. Мартин охотно делился своими рецензиями, поднося к носу разные изыски его домашней библиотеки. Самым интересным у нас было чтение собственных стихов. Бывает, вечерами мы стоим у оконной решетки, тот курит (избавиться от вредной привычки ему не было дано) и тихонько, горько так подпевает: -”Не любите розы! Остры, осторожны, Целый век прождали Как иссохнут слезы…” Я увлеченно записываю в свой личный блокнот его наработки, лишь изредка смотря на бледный профиль Мартина. Тот делает затяжку, теряет мысль.. -Ну, а дальше как? -А дальше? Хм.. -тут Мартин сгущает свое лицо нелепыми морщинами- Ту-ру-туту, ту-ру-ру… А! Я снова схватился за карандаш. -“Не любите розы! Нас сожжет рассвет! Полюбите розы, Хоть любви в них нет!”. Евгений Михайлович, вы записывали?! Ах, как хорошо по ночам пишется. Середину доработать, войдет в мой сборник! Я ему подал записи, Мартин перечеркал их в свою тетрадь. За помощь в душевных переживаниях, он оставлял мне размашистый автограф на каждый такой черновик. Моя физическая не дееспособность потихоньку отходила. С утра я и мой приятель ходили в туалет. Я по делу, тот покурить в раскрытую форточку. Далее, в нашем расписании был завтрак. Отнести поесть Василисе Яковлевне, матери Николая, мы вызывались по очереди. Бедная старушка хлебала кашу или запеканку, смотря на пустое тело сына. После мы разминались и уходили по врачам. Часам к трем я и Мартин ложились под капельницы и читали, обсуждали прочитанное. К зиме у нас появилась гитара. Я слегка пытался музицировать. Пальцы плохо меня слушались, но среди всех наших знакомых, я единственный совладал с инструментом. Несколько раз меня допрашивали представители внутренних дел. Как я понял, Нора успела уничтожить все прямые доказательства хранения наркотических веществ. Так же, моим адвокатом выступил наш общий знакомый. Через него я и узнал, что обошелся фактически лишь испугом. Хотя клеймо ненадежного наркомана закрепилось на мне основательно. Первое время меня это волновало, однако обнаруженные комитетом здравоохранения неизвестных мне признаков легкой инвалидности, решили проблему с деньгами. Теперь я получаю пособия по безработице и по инвалидности. Этого хватило, чтобы продолжить обитать в квартире. Все это казалось мне не важным. Я стал узнавать о том, как живёт Нора. -Нормально, -говорит.- только переехала. -Как переехала?! Куда?? Мне почему-то показалось это глупым. Зачем ей куда-то от меня уезжать? Хотя, тем же вечером, хорошенько подумав я понял все. Некоторое время я жил в этом бесконечном цикле. Суд прошел успешно, я продолжал “исправляться”. Разговоры с Евгением Викторовичем стали более простыми, не содержащими. Мы часто обсуждали мои проблемы, в частности уход из моей жизни Норы. Прямо в больнице Мартин дописал свое собрание стихов. Несколько вечеров мы перечитывали этот сборник. На следующий день он выписался. Я остался без друга. Вернее как остался - он мне звонил, писал. До сих пор пишет, быть может поздравил с днём рождения. От скуки я перестал ходить к анонимным алкоголикам. Раньше там был мой товарищ, сейчас - одно лишь пустое место. Так шли недели. Впринцепи мне уже казалось, что я здоров. Но врачи уверяли, что нужно ещё немного подождать. Наконец к весне освободили. Мне пришлось вернуться в это заведение снова, за документами. Садясь на обратное такси, мне показалось, что я увидел на инвалидном кресле Николая и его маму. Возможно, мне просто показалось, но я хочу верить в лучшее.