Глава 2 и Под тяжестью неба

Улицы Ахрея были влажные после недавнего дождя — не ливня, а короткого дыхания облаков, когда капли не стекают, а остаются на коже, будто от воспоминания. Под ногами мягко хрустели лепестки цветущих деревьев, устилавших мостовую. Воздух был сладким от магических пыльц, и в нём словно плавала музыка — не звуки, а вибрация живого города. Они шли медленно, без цели. Так, будто время вдруг перестало быть важным. Просто двое — рядом. Ло держал руки в карманах, сутулый, с привычной угрюмостью, в которой на самом деле пряталась усталость, а не равнодушие. Эграссель шёл чуть впереди, взглядом касаясь каждого дома, каждого окна, будто искал что-то в этих улицах, сам не зная что. Их разговор начался не сразу. Прежде были ступени. Мостик через узкий канал. Рыжий кот, спрыгнувший с карниза и мяукнувший в пространство. Только когда они свернули в один из старых переулков, где стены были исписаны магическими знаками студентов прошлых лет, Эграссель заговорил. — Он не мог на меня смотреть. Голос был почти шёпотом, но не от страха — от внутреннего усилия. Словно открывал рану, тщательно и намеренно. — Говорил, что у меня её глаза. Руки. Даже тень от походки. Ло не отвечал. Он просто слушал, как умел. Без перебивок. Без советов. — Я часто стоял перед его дверью. Ждал. Слов. Взгляда. Чего угодно. Но он просто проходил мимо. Даже не злился. Как будто я — не я. Пустое место, которое дышит и мешает дышать ему. Эграссель остановился у стены, на которой были выцарапаны слова на староэльфийском: "Serata lumen in tenebris". Свет всё ещё существует в темноте. — После её смерти он… сломался. Говорил с отражениями. Садился за её место за ужином. Иногда — звал её в комнату. Впервые я испугался, когда он назвал меня по её имени. В глаза глядя. Словно меня вообще никогда не было. Он провёл рукой по стене — пальцы оставили след в пыльце. — И я ушёл. Просто вышел. Ночью. Без прощаний. Ло продолжал молчать. В его взгляде не было жалости — только ровная, глубокая тишина. Та, что возникает между теми, кто знает цену одиночеству. Он посмотрел вперёд, на то, как заходящее солнце подсвечивает кромки домов, словно в каждом окне живёт крошечное пламя. — Мой брат умирал медленно, — сказал он тихо. — Мы жили тогда внизу, у каналов. Еды — на день вперёд. Я... таскал с рынков остатки, старый хлеб. Однажды украл яблоко, меня поймали. Сломали руку. Я не мог принести ничего целую неделю. Пауза. — Он умирал от лихорадки. А я сидел и держал его, и всё, что мог — это петь. Старую песню, которую мать напевала, когда ещё всё было целым. Эграссель медленно обернулся. Ло не плакал. Ло никогда не плакал. Но в его лице была тень чего-то невыносимого. Тень потери, которую он носил в себе, как гвоздь, глубоко вбитый в грудь. — Его звали Рэан, — добавил он почти шёпотом. — Он любил делать лошадок из бумаги. Верил, что однажды мы уедем... куда-нибудь, где травы по пояс. Я клялся, что спасу его. Но… нет. Не смог. И снова — молчание. Не тягостное. Наполненное. Ахрей в это время начинал погружаться в золотой свет. Башни академии сияли, отражая закатное солнце. Цветущие крыши переливались нежно-розовыми и бледно-голубыми оттенками — магические растения тянулись к последним лучам, как будто могли поглотить их и сохранить до утра. Город не знал об этих двоих. Но город дышал вместе с ними — будто чувствовал, что шаги, отголоски, прошлое — всё это нужно отпустить, чтобы не исчезнуть самому. Они вышли на открытую площадь, с которой видна была сама академия — величественная, обвитая цветущими лозами, её окна светились, как маяки в сумерках. На крыше центральной башни росла древняя лириана — её лепестки мерцали, словно впитывали магию звёзд до их появления. Эграссель опустил взгляд, тихо сказал: — Иногда мне кажется, что я просто продолжение чужих ошибок. Живу потому, что не успел вовремя исчезнуть. Ло качнул головой, подошёл ближе, не касаясь, но стоя рядом. В голосе у него не было жалости. Только твёрдость — ровная, негромкая. — Я чувствовал себя мёртвым дольше, чем был живым. Но ты рядом. И это — настоящее. Эграссель не ответил. Только смотрел вперёд, как будто впервые за долгое время не боялся дыхания света. А Ло, повернувшись к нему чуть боком, впервые позволил себе коснуться его пальцев — мимолётно. Почти нечаянно. Но этого касания хватило, чтобы вечер стал тёплым до конца. Они вышли на открытую площадь, с которой виднелась академия — величественная, обвитая цветущими лозами, как будто сама весна медленно поднималась по её башням. Но сегодня её стены не сияли — солнечного света было мало. Всё небо затянули плотные облака, серые, с вкраплениями сиреневого, как будто в воздухе застыло нечто нерассказанное. Сквозь них, порой, с трудом пробивалось солнце — бледное, неяркое, как взгляд человека, который слишком долго не спал. Эти редкие проблески света двигались по крышам, ложились золотыми пятнами на лепестки дреаль, вспыхивали на медных куполах, чтобы исчезнуть через мгновение — словно небеса дышали сквозь боль. Город в такое время будто замедлялся. Камни мостовой хранили отражения не света — а мыслей. Лепестки, опавшие с магических лоз, прилипали к плащам, к волосам. Ветер был мягким, но нес в себе напряжение, как перед грозой, которая не наступит — только пообещает. — Иногда мне кажется, что я просто продолжение чужих ошибок. Живу потому, что не успел вовремя исчезнуть, — сказал Эграссель, глядя в сторону, будто боялся, что небо отзовётся. Ло стоял рядом. Молча. Дождь не начинался, но воздух был насыщен влагой, как будто слёзы были не в глазах, а вокруг — в самом мире, что смотрел на них сверху. — Я чувствовал себя мёртвым дольше, чем был живым, — тихо сказал он. — Но ты рядом. И это — настоящее. Небо в этот момент раздвинулось — не полностью, но достаточно, чтобы один узкий луч света скользнул сквозь тучи и упал им под ноги. Они оба взглянули вниз — на этот хрупкий, золотой след, как знак. Ничего не говорили. И Ло, впервые за всё это время, позволил себе прикоснуться — мимолётно, как дыхание, к пальцам Эграсселя. Он не сжал ладонь, не удержал — просто прикоснулся. И этого было достаточно. Ахрей в это мгновение дышал вместе с ними — влажным воздухом, медленными шагами, надеждой, что прячется даже в пасмурных небесах.