Глава 5. Елисей

      Когда Решетовская вернулась в каземат, соседок в комнате не оказалось. Что было, впрочем, к лучшему. Огняне нужно было очень хорошо подумать. Сгубить предательницу и не подставиться самой — задачка не так, чтобы сложная, но надзорщики тоже не дубины стоеросовые, вычислят. Но Огняна Елизаровна Решетовская, лучшая душегубка дружины Елисея Ивановича, обязательно найдет способ — хитроумный и тонкий, как учили. Только не спешить, только не спугнуть предательницу. Корней Велесович учил, что терпение суть величайшая добродетель, а для душегуба особенно. У Решетовской, правда, терпения практически не водилось, но ради такого дела она его наскребёт. Хоть сколько есть — всё положит на погибель Полянской.       Огняна выглянула в темное окно — ничего не видно, только тополь бьётся ветками в стекло. Окно широкое, и лететь вниз с шестого этажа долго, но насмерть ли — рассчитать можно будет только засветло. На притихшего попугая душегубка посмотрела почти что весело — и не придушить же птичку. А он явно волшебный, много видит, много знает, всё рассмотрит. Воробей от её взгляда заворчал и повернулся к ведьме красным хвостом.       Огняна пнула под кровать свой наплечник, откинула с казённой койки одеяло и обмерла. На жиденькой застиранной простынке, будто так и надо, лежал наконечник душегубской стрелы.       Она быстро ухватила его и так сильно сжала в ладони, будто кто-то должен был отнять. Крутнулась вокруг себя, с жадной надеждой оглядывая облезлые стены каземата. Разжала ладонь и вгляделась в острый кусочек металла. Кованый по старинному обычаю четырехгранный наконечник был знаком ей каждым изгибом.       Никто, кроме них с Елисеем, не знал об этом условном знаке — «Выйди на улицу, я жду».       Не может быть, чтобы Елисей нашёл её в первый же вечер. Он не пришёл в Трибунал, стало быть — мертв. Наконечник — это подлог, ловушка. Способ выманить Решетовскую на улицу. Без особого витого колечка, что сохраняет волшбу в мире ненашей, ведьмак намного слабее, его взять проще.       Леший знает, кому могла понадобиться осужденная душегубка. Войны заканчиваются, а жажда мести живет десятилетиями. Да, мало ли дружинников край родной боронили, но таких, как Решетовская, и вправду было мало. От её руки полегли сотни ифритов, и не для всякого гибель была такой, как подобает воину. Огняна видела немало врагов. Видела достаточно близко и долго, чтобы понимать — в безопасности она не будет уже никогда. Никто, по сути, никогда не бывает в безопасности, просто блажен, кто не ведает. Она же знала.       Решетовская сунула наконечник в карман неудобных узких джинсов. Он обжег кожу сквозь ткань, а холод под рёбрами разгладился и стал чуть терпимее. Нет, это не ловушка. Это Елисей. Он под пыткой никому не рассказал бы о том, как можно выманить Решетовскую. Это Елисей, он жив, и ему плевать, что нельзя быть рядом с осужденной под страхом Трибунала. Наставнику всегда было всё равно, когда дело касалось Огняны.       По ступенькам — непривычным, невысоким и очень скользким — Огняна почти бежала, натягивая на ходу казённую куртку. Грязные деревянные перила с десятью слоями краски, нанесенной поверх старых сколов, царапали ей ладонь, тапочки слетали с неловких ног. Огняна дважды упала, сильно ушибла колено и едва не сломала палец, пока, наконец, выскочила на плохо освещённое крыльцо. Завертела головой, отчаянно пытаясь понять, где может быть Елисей.       — Огняна, — тихо позвал кто-то слева, и она бросилась на звук его голоса и его шагов, в тень огромных тополей, в каменные руки Елисея.       Глинский так спешил к ней, что не потрудился снять меч и переодеть кольчужную рубаху. Она немедленно оцарапала ухо о нагрудник, но всё равно прижалась к нему изо всех сил, не успев разглядеть лица, узнавая Елисея по запаху и голосу, по широким плечам, за которыми никогда не было страшно.       — Пришёл, — всхлипнула она в спаянные колечки холодной кольчуги.       — Живая… живая, мавка моя, ты живая, — его шепот сорвался на что-то судорожное.       Он всегда так звал её — за буйный нрав и за то, что встретил на большой дороге, как беспутную мавку.       Горячие губы прижались к встрепанной макушке, а руки обняли Огняну настолько сильно, что и орда ифритов не вырвала бы её сейчас из рук Елисея Ивановича. Холод под рёбрами душегубки потеплел ещё немного.       — Ты… — повторил Елисей и похоронил лицо в коротких волосах.       Огняна подняла голову. Тон наставника был для неё новым, а прикосновения губ — пугающими. Елисей никогда прежде так к ней не касался. От смятения и неловкости она немедленно выпустила иголки:       — Вы думали, Елисей Иванович, меня тут сожрали, что ли? — спросила Огняна ехидным голосом, ещё звенящим от подбирающихся слез.       Елисей глядел так близко, так странно, а в полутьме — ещё и жутко, что её ехидство испарилось, пришло непонимание. На мгновение она опечалилась — когда объятия его рук вдруг распались, и без них спине и плечам стало холодно. Но Елисей немедленно запустил большие ладони в её короткие волосы и глядел так, будто Огняна и вправду воскресла из мертвых.       За полгода с их разлуки Елисей Иванович изменился — первые морщины были видны даже в слабом свете далекого фонаря. Когда они расставались, ему едва минуло двадцать восемь, а теперь казалось — за считанные месяцы воевода прожил десять лет. Черты лица загрубели и ожесточились, губы стали строже и тоньше, но длинные прямые волосы оставались светлыми, короткая щетина бороды — темной. Всё тот же Елисей Иванович, да только глаза — страшные.       — Что? Елисей, что? — Решетовской стало неуверенно и тревожно от его молчания и тяжёлого взгляда. — Говори же.       Елисей Иванович попытался ободряюще улыбнуться. Он так боялся, что Кошма ошиблась, и Любомир ошибся, и какая-то другая, не его Огняна Решетовская осуждена жить в этом каземате, что весь долгий путь до неё не разрешал себе думать. Не думал, когда мчался в столицу, когда едва не подрался в Трибунале, когда чудом и Любомиром Волковичем вызнал, кто у осужденной надзорщик, когда добывал у него адрес и даже когда лез в окно и договаривался с попугаем вместо того, чтобы просто свернуть тому шею и припрятать тушку. И всё равно бестрепетный душегуб и славный воевода боялся так, как в жизни бояться ему не доводилось.       — Мне сказали, что Решетовскую замучили насмерть в плену, — сказал он глухо и прижался лбом к её лбу.       Длинные русые волосы коснулись лица Огняны. Горячие ладони на впалых пламенеющих щеках. Зелёные глаза против черных. Лёгкие пропустили выдох. Очень близко. Огня глотнула обжигающий воздух, но стало только хуже и волнительнее. Она бы сдалась сейчас. Он любил её давно и горько, и пусть она ничего не знала о любви, у Огняны никого ближе Елисея все равно не было. Но он сказал — Решетовскую замучили насмерть, и холодная волна боли заставила отступить на шаг.       — Решетовскую действительно убили в плену, — сказала она тихо, убирая его неожиданно безвольные руки и отходя ещё на шаг в густую тень тополей, чтобы не было видно лица. — Но Решетовских было двое.       Он не понимал её целое мгновение, пока память строила картинку восьмилетней давности — покосившийся дом на окраине леса, вёрткая двенадцатилетняя девица, которую он забирает у бражников-родителей в обучение, и девица постарше, которую учить уже поздно и придется оставить.       — У тебя была сестра, — сказал Елисей с жалостью.       — Лада, — кивнула душегубка и отвела глаза. — Тебе сказали правду, Ладу… убили. Вместе с мужем. В моем первом плену.       — Первом?..       Она ответила долгим горделивым взглядом. Глинский сжал рукоять меча и промолчал.       Огняна сунула руки в карманы куртки, пнула камушки под ногами. Заговорила едко:       — Никто не пришёл в Трибунал. Никто не сказал обо мне правды. Значит… — выдох. — Хоть кто-нибудь… Кто-нибудь остался, Елисей Иванович?       — Многие, — пожал плечами Глинский, разглядывая Огню с такой откровенной нежностью, что она только и могла, что глаза отводить. — Девчонки твои благополучны.       — Богумил? Любомир Волкович?       — Богумила с победы не видел, собирался к своим в деревню. А Любомир велел кланяться. Огня, я…       — Почему тогда никто не пришёл? — вдруг зло, обвиняюще спросила она, перебивая Елисея и отходя от него ещё дальше. — Никто не пришёл в Трибунал и не сказал, что я не виновата. Где были все, когда так нужны мне? Где был ты, Елисей?!       — Никто не знал о твоем суде, мавка, — тихо ответил княжич тяжело дышащей Огняне, готовой немедля не то подраться, не то всё-таки разрыдаться. — Никто не ведал, что ты жива. Дружина оплакивает тебя с лета. А я искал твоих убийц.       Жажда мести всё-таки живёт ещё долго после войны. Елисей решительно шагнул к упрямой, потерянной Огняне. Взглядом прожёг насквозь.       — Огня, послушай, — начал он, едва заметно заволновавшись. — Это не годное время и место, но я должен был сказать уже давно.       — Нет, — отрезала Огняна, вдруг осознав, что он сейчас скажет.       Она давно понимала Елисея с полувзгляда, а глаза его сейчас были чересчур красноречивы. Ещё не хватало сегодня признаний, с которыми она не знает, что делать.       — Не смей, — не то попросила, не то велела Огня.       Елисей кивнул, болезненно дёрнул уголком губ. Не сказать, чтобы слишком уж удивился — поди, не даром дружина Огняну зовет костром и степным пожаром. И своенравна, и упряма, и обжигает легко, не думая. Сам виноват, если подступился.       Совершенно не логичная Огняна нырнула в его объятия, изо всех сил прижавшись щекой к металлическому нагруднику. Ей очень хотелось не думать о том, что он собирался сказать, и ещё больше хотелось задать самый главный вопрос, но она молчала. И так ясно. Когда бы Елисей мог забрать её обратно домой, он бы не разговоры разговаривал, а схватил за руку и утащил подальше отсюда. Он всегда так поступал.       — Я добьюсь отмены приговора, — жарко зашептал Елисей Иванович в спутанные волосы Огняны. — Ты вернёшься домой. Если это не поможет…       — Я хочу обратно, Елисей. Я так хочу обратно…       И всё-таки заплакала, вынув из Елисея душу тихими жалобными всхлипами.       Глинский обнимал Огняну — изможденную, зато живую. Гладил большой ладонью встрепанную макушку и чувствовал себя буйно счастливым — живая, нашлась, чудо. И ужасно виноватым — всё из-за него. Это он, Елисей, забрал её из семьи. Он, Елисей, научил её убивать. Это он был слишком далеко, чтобы защитить, когда Огняну держали в плену и когда судили. И если она даже не думала обвинять его во всех грехах, сам Глинский справлялся с этой задачей на ура.       — Если это не поможет, я найду способ выкрасть тебя, — сказал он, когда Огня перестала всхлипывать и принялась утирать рукавом лицо.       — И жить здесь? — тихо спросила она. — Среди ненашей?       — Мы слишком заметны, радость моя. Если схоронимся среди волшебных, найдут и убьют, — Елисей пожал плечами, и согретая дыханием кольчуга скользнула по щеке Огняны.       — Мы? — переспросила она, будто не знала, что Елисей Иванович для себя всё решил давно — до войны.       Два года назад, едва началась война, Елисей Иванович решил Огняну не трогать. Думал: случись что, наставника оплакивать проще, чем жениха или супруга. Но больше такой ошибки он допускать не намеревался. Чуть отстранился, поднял обеими ладонями голову Огняны и бережно прикоснулся губами к её обветренным губам.       Елисей рисковал — поцелуй Огня могла воспринять как вольность или даже оскорбление. Это ведь Огняна, дикая как лесная мавка. Опомниться не успеешь — ногтями лицо располосует и в жизни к нему больше не подойдёт. Это Огняна, которая только что не дала ему признаться в любви, и которой, наверное, всё это не нужно. Но на то несказанное мгновение, пока их губы соприкасались, Елисею стало совершенно наплевать, что она о нём подумает.       Решетовская отпрянула и испуганно втянула воздух. Посмотрела на Елисея огромными глазами, пытаясь понять, что произошло — что на самом деле произошло. Глинский глаз не отводил — пусть видит и знает, ему сожалеть не о чем.       Очень медленно, едва заметно, не отводя напряжённого взгляда, Огняна кивнула. Выдохнув улыбку, душегуб припал к её губам с плохо сдерживаемым жаром. Поднялся ветер, разметал волосы, выстудил едва одетую Решетовскую, лишенную жара утробной волшбы. Елисей прижался губами к её виску и зашептал горячо, сжимая сильными ладонями её озябшие плечи:       — Мавка, тебе пора, время. Дождись меня и никого не покалечь. Вот, возьми, — он сунул ей кошель, совсем такой, как тот, который она когда-то безуспешно пыталась у него стащить. — Местные деньги, тебе пригодятся. Не спорь, правда, нет времени. Нужно прощаться. Скоро Мир очухается и заявится к вам с проверкой.       — Ты что с ним сделал, бессовестный душегуб? — Огняна подняла голову, и сквозь непросохшие ещё слёзы пробилась улыбка.       — Споил, — беззаботно улыбнулся в ответ Елисей.       Она не дала ещё раз поцеловать себя и отдёрнула руку, когда Глинский попытался перехватить исхудавшие быстрые пальцы. Елисей прошёл с ней последние шаги до входной двери, открыл замок какой-то неведомой Огняне волшбой. Ухватил душегубку за шиворот и все-таки поцеловал сухие потрескавшиеся губы.       — Ступай.       Когда Огняна, довольная до безобразия, перешагнула порог коммуналки, она поняла, что попала — из их комнаты, приглушенный волшебными стенами, грохотал голос надзорщика.       Решетовская ввалилась в каземат с мокрыми волосами, замотанная в одно лишь огромное чужое полотенце, сдёрнутое с верёвки в коридоре. В другой раз такой срам и в голову бы ей не пришёл, но Елисей напоил надзорщика. И если этот Мирослав Игоревич умел складывать аз и буки, то легко заподозрит сговор, когда выяснится, что Огняна не была в квартире в урочный час. Потому Решетовская, изо всех сил борясь с румянцем, перехватила удобнее полотенце и прикрыла за собой дверь в комнату.       Первым, что она увидела, была широкая спина мужчины со светлыми в золото волосами почти до самых лопаток. На затылке верхняя часть самую малость вьющихся волос была собрана в короткую, особым образом заплетённую косу. Такие косицы имели право носить лишь душегубы, доказавшие мужество в бою. Так когда-то давно заплетал ей волосы Елисей: после первого убитого полагалось обрезать и собрать в косу, завязывая воинское счастье. Вероятно, счастья надзорщику нынче не хватало. Зато понятно, откуда Елисей Иванович знает Мирослава Игоревича. Не понятно, что душегуб делает на гадкой должности надзорщика.       — Ну вот же, Мирослав Игоревич, мылся человек, — бодро и радостно заявила стоящая перед ним Лешак.       Ясны в комнате не было. Попугай, примостившись на люстре, чесал когтистой лапой голову и молчал.       Надзорщик развернулся к Решетовской, и ей понадобилась вся выдержка, чтобы не дрогнуть. Потому что глаза у Мирослава Игоревича были настолько яркими, прямыми и требовательными, что, казалось, глядят в самоё душу. Всё ещё непонятно, зачем пошел в надзорщики, но совершенно ясно, почему взяли. Лгать таким глазам было делом непростым.       Соколович был ни стар, ни молод, высок и крепок, одет как ненаш — кожаные штаны непривычного кроя с цепями и клёпками, свободная рубаха. Кожа загорелая, борода редкая и короткая, выгоревшая настолько, что сливалась цветом с кожей. На щеках и лбу — старые, затянувшиеся шрамы. Очень живые глаза и совершенно неподвижные честные черты. Убивать он тоже будет честно: в нем сквозила звериная, не ведающая пощады жестокость. Было в Мирославе Игоревиче что-то от медведя — тяжёлого, молчаливого и хмурого.       — А что, после десяти мыться нельзя? — спросила Огняна невинным голосом и поправила полотенце. Холодная вода капала с волос на обнажённые плечи и бело-розовые бороздки шрамов.       В ответ Мирослав и бровью не повёл. Положил руки на пояс, наклонил голову. Решетовская невольно отметила: на правой руке — золотой перстень, такой же, как у Елисея. На левой — тонкое витое кольцо, сохраняющее волшбу в мире ненашей. Душегубам и надзорщикам выдавали, когда шли в неволшебный мир. Огняна такое не получила, не успела.       — Не одна мыться изволила, Решетовская? — спросил Соколович спокойно, а голос всё равно громыхнул.       Она растерялась на долю секунды, но Мирослав заметил.       — Где ты была? — повторил он ровно и грозно.       — Сказано — мылась, — Огняна показательно тряхнула мокрой головой.       — Одёжа где? — спросил он безжалостно, кивая на койку, где среди неразобранных вещей не хватало казённой куртки, джинсов и футболки.       — В сенях, на вешалке, — не солгала Огняна.       — Нет там, я проверял.       Слова у Мирослава были пудовые и квадратные, как бывает у людей, которые говорят редко и мало. Решетовская повела плечами — я здесь причем, коль ты, добрый молодец, на зрение жалуешься? Затянула поплотнее полотенце, поёжилась — холод пробирал и изнутри, и снаружи.       — Коли мылась, то что ж с тобой в ванной делал молодец? Тот, который мне ответил, когда я постучал к вам, — надзиратель резко повернулся к Огняне и снова обжёг её страшными глазами.       Душегубка заалела, мучительно осознала свою наготу под срамным нарядом, но не сдалась.       — А не возбраняется, — ответила она нагло и прошла к койке, почти задев надзирателя плечом и едва не всхлипнув от стыда. Откинула одеяло, повернулась к Мирославу с непобедимым выражением лица. — Али как?       Соколович прищурил глаза, сделал шаг к Решетовской. Надо же, она думала, он так с места и не сдвинется. Мирослав Игоревич казался скалой, зачем-то обращённой в человека.       — А если я его поищу? Милого твоего? — спросил он тихо, и громыхающий голос стал угрожающим.       Совершенно внезапно в повисшей тишине послышался смех Зоряны.       — А кто ж признается-то, Мирослав Игоревич! Никто из квартиры нагим да мокрым не пошёл, стало быть — сосед это был. А тут все молодцы-то женаты!       — Мирослав Игоревич, вы что-то ещё хотели? — спросила Решетовская и хамски улыбнулась. — А то мне бы одеться…       В комнату едва слышно скользнула Ясна. Надзиратель обернулся на неё через плечо, а рыжая, чем поздороваться, мгновенно скрестила руки на груди и захлопала ресницами. Пропела приторно и как-то совершенно издевательски:       — О, Мирослав Игоревич! Радость-то какая! Опять в неурочный час пожаловали. Что вам подать-принести, чем услужить гостю дорогому?       Зоряна едва удержала возмущение — никогда прежде такого нахальства они себе с надзорщиком не позволяли. Оно, конечно, верно — Соколович сейчас об Огняне забудет. Да только и Ясне голову снимет, не побрезгует.       Надзорщик посмотрел на Ясю тяжело, пристально. Подошёл ближе. Спрятал руки в карманы и, не отводя взгляда, очень спокойно уронил:       — Не дерзи.       — Не буду, — послушно прошептала она в ответ, тоже не опуская глаз. — За дерзость пять батогов полагается, я правильно помню? Сами бить станете, али помощников позовете?       У Лешак горлом прошла судорога, Огняна едва не уронила полотенце. Воробей вздохнул — громко и совсем по-человечьи. Мирослав Игоревич враз оледенел, резко, плечом отодвинул рыжую с дороги и пошёл к двери. У самого выхода вдруг остановился и, убедившись что Зоряна с Ясной на него лишний раз не глядят, поймал взгляд Решетовской. Сделал четыре коротких движения: ладонью на Полянскую, пальцем к горлу, на Огняну, ладонью к полу. Так быстро, что, соседки, если и увидели, разобрать бы не успели, а понять — и подавно.       Решетовская с трудом удержалась, чтобы не удивиться. То были тайные знаки душегубов, и послание Соколовича означало: «Тронешь её — убью». Огняна в ответ пожала плечами и поглядела на него совершенно непонимающе. Надзорщик устало коснулся щеки указательным пальцем: «Это приказ».       Сжав губы и сцепив зубы, Огняна приложила кулак к плечу. Приказ есть приказ, нравится он тебе или нет.       Мирослав кивнул и был таков. Едва он хлопнул дверьми, как Ясна отмерла, щёлкнула замком и сползла на пол — ноги не держали. Решетовская проследила за этим движением с любопытством.       — Что это было, радость моя рыжая? — неожиданно сурово поинтересовалась Зоряна.       — Ничего не было, — глухо пробормотала Яся, вставая на ноги.       — Бумаги приносил?       Огняне полагалось по прибытию подписать, ознакомиться и далее по уставу.       — Нет… — протянула Зоряна. — И зачем являлся тогда?..       …Во дворе коммунального каземата Мирослав Игоревич Соколович смял в широкой ладони сигарету, которую так и не сумел закурить.       — Будь по-твоему, Елисей Иванович, — хмыкнул он в пустоту.       Оглянулся по сторонам, бросился оземь и взмыл в небо ширококрылым орланом.