Глава 6. Свара

      Ранним утром коммунальная кухня была на диво тиха. В окне желтело тускло-осеннее солнце, на подоконнике зевал ярко-рыжий кот, густо пахло хлоркой и яблоками. За стеной бубнила музыка, в глубине коридора что-то скрежетало, в ванной шумела вода. Полянская и Лешак готовили завтрак, честно поделив обязанности: Зоряна жарила гренки, взбивала яйца и резала сыр, а Ясна крутила в ладонях вилку и рассматривала трещины на стенке.       Зоряна, старательно тыча перед собой пальцем, пересчитала нарезанные куски черного хлеба, которые собралась жарить на троих. Разделила в пятый раз, и опять получила новое число. Бросила нож на стол, сморгнула слезы. Она всегда легко плакала, а в такие минуты и вовсе хотелось реветь медведем. Как же, премудрая Зоряна Ростиславовна теперь два и два сложить не может, читает по слогам, пишет что дитятко: вкривь, вкось да с ошибками.       Сколько ни билась, ни училась — лучше не выходило. Иногда думала — хоть бы вовсе скудоумной стала или память потеряла, чем изо дня в день терпеть такое унижение: детские книжки по слогам читать и бояться, что малограмотную дуру выгонят с очередной работы.       Зоряна потеряла столько работ, что и вспомнить уже не могла. Жили ведьмы по большей мере на Ясину зарплату: Полянская плясала ифритские танцы — здесь их именовали восточными. А Лешак, бывшая ученая ведьма, чья слава когда-то гремела на весь волшебный мир, перебивалась случайными приработками. Выгуливала собак, раздавала флаеры, разносила пиццу.       — Зорь, ты что? — Полянская дернула за плечо застывшую подругу. — Опять считаешь? Семь кусков здесь, по два — нам с Огняной, три — тебе.       Зоряна чуть слышно всхлипнула, поправила ремень на любимых серых джинсах и сердито спросила:       — Что это вчера с Соколовичем было?       Рыжая глазом не моргнула. Достала с полки прозрачные банки со специями, насыпала на белое блюдце красную паприку, поверх украсила желтой куркумой и принялась пальцем рисовать цветочки.       Когда Яся не желала отвечать, она скрещивала руки на груди и улыбалась так любезно, что Зоряне сразу хотелось лезть на стенку. Но сейчас рыжая просто молчала.       — Тебя ж по казематам сперва метали, прежде чем ко мне перевели. Это он постарался? — уточнила Лешак, выливая на сковороду яйца.       Яся стерла цветочек, нарисовала лохматую тучку.       — Вы с ним знакомы были?       Из тучки закапал косой дождик.       — Он тебя бросил?       По белому блюдцу запорхали снежинки.       — Ты его?       Лешак сгрузила гренки на тарелку, посолила, присыпала тертым сыром. Под сковородой с омлетом уменьшила огонь. Сказала мягко, чуть насмешливо:       — А теперь, когда девчонку рядом увидела, снова к нему хочешь?       Полянская сбросила приправы в раковину, помыла блюдце, медленно вытерла руки полотенцем.       — «Снова» не бывает, Зоря, не верю я в такое. И непростая это девчонка, что для нас, что для него. И сама девчонка в том не виновата.       Яся помолчала и спросила уже привычно-ласково:       — Лучше ты мне другое скажи. Кто с Огняной о снах поговорит? Нам повезло, что ночь спокойная была. А как тебе сегодня покажут? Зачем её пугать?       — Пугать? — хмыкнула Лешак, доставая вилки. — Душегубку? Ясь, ты что! Она сама кого хочешь напугает. А скажи, неглупая вроде девчонка? Даром, что ратная.       Рыжая усмехнулась и спросила странным голосом:       — Да кто ж тебе сказал, Зорюш, что ратные — ребята глупые? Чай, чтоб дружинами командовать и в боях побеждать, разум совсем не лишний.       — Так то воеводы, что приказы отдают, — Лешак махнула ножом в сторону окна, — а остальные — мелочевка медная. Упал, отжался, подрался. Не смотри на меня сурово так, птица моя, расскажу я ей про сны наши любимые, расскажу. И постараюсь поласковей. Ну что, тарелки — твои, сковорода — моя, пошагали?       Решетовская лежала на своей койке поверх одеяла, уставив глаза в потолок. Зоряна с Ясной расставили тарелки, разделили омлет, насыпали корма Воробью. Огняна не шевельнулась. Попугай окинул ведьм недовольным взглядом и продолжил долбить клювом раму.       — Садись завтракать, ратная, — вздохнула Зоря, покосившись на безучастную Решетовскую.       Огняна не ответила. Даже, кажется, лишний раз не моргнула.       — Яичница, — как-то чересчур радостно сообщила Ясна. — С сыром, ветчиной и зеленью.       На лице душегубки не дрогнула ни одна черта. Зоряна взмахом руки остановила подругу от попыток разговорить их новую соседку. Головой помотала — не трожь, мол, сама встанет.       Но Огняна не встала — ни пока ведьмы ели, ни когда унесли посуду на кухню. У неё, голодной и голодавшей, была недюжая сила воли.       Полянская, не выдержав, села на краешек провисшей койки, протянула руку.       — Огнян, совсем плохо, да?       Дотянуться, куда собиралась, Ясна не успела. Твёрдые пальцы сжали её ладонь с неожиданной силой. Полянская трепыхнулась, попыталась освободиться, но тщетно. Огняна — собранная, напряженная, яростная — села на кровати, ухитрившись при этом не дёрнуть ни саму Ясю, ни её руку.       — Мне нельзя тебя убивать, — злобно зашипела Решетовская. — Но если хочешь ходить с целыми пальцами, никогда со мной больше не заговаривай и не касайся меня. Предательница.       И отшвырнула от себя руку побелевшей Ясны, точно гадюку. Рыжая замерла, перестала дышать. Попугай бросил раму, немедля перелетел поближе к Решетовской и наставил на неё клюв. Огняна окинула всех недобрым взглядом, хмыкнула.       — Значит, не получится у нас по-хорошему, Огняна Елизаровна, — протянула Лешак, возвращая на стол нож, в который вцепилась, лишь только душегубка подала голос.       — Получится, — отрезала Огняна, не сводя взгляда с предательницы. — Обе меня не трогайте — и все хорошо будет.       — Спаси Жива тебя тронуть, княжна ратная, — вскинула брови старшая ведьма.             Подошла к койке, заговорила нараспев, насмешливо:       — Как решишь на Ясну косой взгляд бросить, ты вспомни — я здесь за двадцать загубленных душ, среди которых трое деточек было. Поверь, тебя извести не погнушаюсь, отребье мелкое.       — Покойниками меряться станем, Зоряна Ростиславовна? — во все зубы улыбнулась Огняна. — Мне для тебя которых посчитать — тех, что в честном бою жизни лишила, что стрелой из-за угла, или тех, которым ночью в постелях горло перерезала?       Полянская побелела ещё больше, Лешак презрительно захохотала:       — Что ты о постелях знаешь, девчонка зелёная?       — Куда уж мне до блудницы бесовой, — согласилась Огняна, кивнув на рыжую.       Та не двинулась, лицом не дрогнула, руки на груди скрестила и любезно улыбнулась. Той улыбкой, которую Зоря так яростно ненавидела, что окончательно взбеленилась:       — Душегубка и есть — ни на маковое зерно совести! Все вы, ратные, одного теста — кислого.       Решетовская медленно встала с койки, не отпуская с лица надменного выражения. Стала напротив Лешак, чересчур близко.       — Кислого, говоришь, — гневно усмехнулась она. И заговорила вдруг тихо, почти по-доброму, но так, что Воробей вздыбил перья на макушке:       — Как скажешь, детоубийца клятая. Только когда мы на войне два года умирали — за деточек ваших, за матушек с батюшками… вам не шибко-то и кисло было. Тогда, поди, нравились. А как вернулись — кто без ног, кто без разума, кто в шрамах по горло — уже не особо. Когда врагов убивать там — так герои, как здесь слово против предателя молвить — гляди ж ты, отребье.       Зоряна зло скривила рот:       — Красиво ты говоришь, спору нет. Да только кто вас в дружину гнал-то? Сначала пошли — теперь жалуетесь да хвалитесь.             — Так нам теперь ещё и в уголочек встать да помолчать прикажешь? — Думаешь, одних ратных заслуга, что ифритов победили? — закатила глаза Зоря. — Хочешь знать, я перед войной в страдном терему старшей была. Это мы оружие да кольчуги вашим витязям заговаривали, яды для ваших стрел волшебничали, отвары вам целебные варили. Не спали седмицами, руки-ноги до костей резали, в горячке валялись, потому как всё, всё на себе пробовали, прежде чем вам отправить!       — В глаза не видывала никаких ядов с отварами, — горделиво фыркнула Огняна и продолжила с весёлой злобой:       — Только когда бы не дружинники, паче того — дружинницы, не пускали бы тебя, Зоряна Ростиславовна, в страдные терема к мужам учёным. Когда бы не наша вольница, чем бы отбивались от ваших батюшек, когда вас замуж в шестнадцать гнали? На кого бы кивали, как ни на дев ратных, которые сами за себя решают? Благодаря нам вы волосы под повоем не прячете, глаза долу не держите! А когда бы душегубы к ненашам не ходили, ты бы на телячьей коже имя своё едва-едва выцарапать умела, окна пузырём бычьим затягивала и мужу старому твердила покорно: «Да, голубь мой, как изволишь!»       — Поклон тебе, девица ратная! — Зоряна прижала руки к груди и издевательски поклонилась в пояс. — Как коса отрастет — приходи, поцелую! Но запомни, Огняна Елизаровна, что когда б ваши душегубы к ненашам не хаживали туда-обратно и не хвалились этим беспрестанно, ифриты бы на колодцы наши не позарились, и войны бы не было! Не было, слышишь?!       — Зоря, отойди, — очень тихо попросила не существовавшая до этого Ясна. — Она ударит сейчас.       Лицо у Решетовской и вправду было страшное, и дышала она тяжело, но всё равно повернула голову к Ясне. В ответ услышала:       — Не тронь Зорю, Решетовская, тебе ведь не Зоря нужна.       Тотчас предательница сорвалась с койки, шагнула вперед, закрыла собой детоубийцу. Растянула губы в шальной улыбке, зажурчала реченькой:       — Знай, всё что ты обо мне слышала — всё неправда.       Выглядела Полянская странно, диковато. Губу прикусила и весело продолжила:       — Тебе, верно, говорили, что Полянская четыре города врагу сдала? Не верь, шесть их было. Я не три дружины в засаду отправила, а четыре, и всех дружинников под корень вырезали. А еще травы лекарские ифритам возила, одеяла теплые, обувку да еду. Огняна ухватилась за спинку койки, испугав Воробья. Стиснула железо так, что, казалось, переломит. Зоря снова в ужасе рванулась к ножу, не зная, что делать — кидаться на душегубку или закрывать рот враз обезумевшей подруге.       Рыжая меж тем перебросила назад косы, заложила за спину руки. Глаза у нее стали совсем шалые, а в голосе запели птицы:       — О том не жалею, и никогда не пожалею. Я в войну белый хлеб жевала, чаем с шоколадом запивала, да на простынях шелковых с есаулом ифритовским лежала. А он мне плечи целовал, и губы, и…       Ясна вдруг замолчала, словно почувствовала что-то, и обернулась к шкафу. Там стоял надзорщик — спокойный, как из глыбы вытесанный. Глядел на всех троих бесстрастно и ровно. Судя по злорадству в глазах Огняны, стоял он там долго.       Лицо у Яси сразу стало жалким. Она затравленно глянула на Соколовича, прижала ладони к груди, скривила губы. Шагнула к нему — как с обрыва прыгнула. Пролепетала с отчаяньем:       — Мир, я…       — Пошла вон, — сквозь зубы протолкнул надзорщик.       Полянская глянула гневно и решительно, но тут увидела у Мирослава в руках старые, сбитые сапоги. Те самые, в которых Решетовская была вчера, и которые скормила столу. Ясна немедля сложила руки на груди, почтительно заулыбалась и стала похожа на увешанную замками дверь:       — Как скажете, Мирослав Игоревич. Пройти позвольте, сделайте такую милость.       Соколович, не глядя, шагнул в сторону, Зоряне кивком указал дорогу следом за Полянской. Щёлкнул замком за обеими, прислонился к дверям и окаменел. Не шевелился, не дышал, не смотрел. Стоял истуканом ровно там, где Ясна вчера сползала на пол, и сжимал в руке сапоги. Попугай перемахнул на люстру и там замер, боясь моргнуть.       Помня, что терпение суть величайшая добродетель, Решетовская надзорщику не мешала. Но коль скоро терпения у нее наличествовало не много, выдержала Огняна не долго. Не остыв ещё от свары, горькая и раздраженная, она с бессовестной насмешкой спросила Соколовича:       — Мирослав Игоревич, сапоги отдадите, али так, показать принесли?       Тот моргнул, заметил Огняну. Не сразу вспомнил, о каких сапогах речь. Поглядел на маленькую в его кулаке обувку, бросил у ног Решетовской. Дождался, когда она обуется, и только потом сказал:       — Подпиши.       На клетчатый стол легли перо с чернильницей и три грамоты — те, что ей полагалось подписать ещё вчера. О порядке жизни в каземате, о наказаниях за провинности и о сроке заключения.       — Что значит — «срок заключения не определён»? — скрипучим голосом поинтересовалась Огняна, и клякса сорвалась с кончика пера на зелёную клетку стола. — Кто определит и когда?       Она поглядела на надзорщика злющими глазами, но ему, казалось, не было до того никакого дела.       — Подписывай, — обронил он ровно.       — Не стану!       Душегубка бросила перо, и чернила брызнули на бумагу.       — Как определят срок — так и приносите, хоть слезами своими горькими подпишу, хоть кровью.       — Страх потеряла? — пока ещё спокойно спросил Мирослав Игоревич.       — Больше и терять-то особо нечего, — кивнула Решетовская, отодвигая стул.       Надзорщик опустил на её плечо пудовую ладонь и вдавил обратно.       — Повесят.       — Правда?! — обрадовалась Огняна, и выдержка, наконец, изменила ей. Душегубка вскинула к надзорщику голову и обвиняющие зачастила:       — А почему сразу-то нельзя было? К чему вот эти прыжки в колодец, казематы: туда не стань — сюда не ступи? Предатели с детоубийцами на соседних койках, а их не тронь! Зачем?! Чтобы чуть что — петля? Батоги? Так не страшно, не впервой!       При упоминании предателей ладонь Мирослава Игоревича самой собой разжалась, а пронизывающие глаза сделались морозными.       — Душегубка Огняна Елизаровна! — рявкнул он, перебивая. — Села, подписала, свободна!       — Да западись ты, — прошипела Решетовская, подписывая все три бумаги быстрыми путанными росчерками.       Соколович собрал грамоты, раздраженно бросил стопку ненашенских документов на её имя, три ключа на кольце и стремительным шагом вышел из комнаты.       — Не за просто так, знать, из душегубов погнали, — зловредно плюнула Огняна ему вослед.       Решетовская подхватилась из-за стола и рванула из шкафа джинсовую куртку. Не будет она сидеть и ждать. Найдёт колодец — пусть через него Вервь хоть обозами торгует! — и вернётся назад.       Дома ей сподручнее будет доказывать, что невиновна. Дома Елисей. Дома волшба. Дома Огняна Елизаровна, хоть триста раз осужденная, а всё же — славная душегубка. Не то, что здесь.       На кухне Зоряна с Ясной услышали, как хлопнула входная дверь. Один раз, за ним почти сразу — второй. Как только стало понятно, что Огняна и надзорщик ушли, Зоряна бросила терзать кольца на пальцах, а Ясна — отдирать пуговицы от любимого зеленого платья. Лешак вскинула на подругу темно-гневные глаза и зашипела не хуже полоза:       — Ты что там творила, золотая моя, совсем разум потеряла? Наша душегубка, может, ловкость и утратила, да искалечить всё ещё сможет!       — А тебе-то что? — неожиданно резко вскинулась рыжая. — Вы там обе своими подвигами ратными похвалялись, вот и мне захотелось не отстать. Чем богата — уж прости, коль не понравилось!       Зоряна вытаращила глаза, неловко повернулась — так, что с соседнего стола со звоном полетели на пол ложки:       — Яся, ты что? — хрипло спросила она. Закашлялась, смахнула на пол оставшиеся ложки, решительно повторила:       — Ты что говоришь? Мне до кривой сосны, чем ты в ту бесову войну богата была. Мне страшно, что она тебе шею свернуть могла! Ты ведь там грудью на колья кидалась!       — Бес попутал. Прости, — глухо ответила Яся. Уперлась кулаками в стол, низко опустила голову. Медные волосы рассыпались до пояса. Сухо, коротко рассмеялась и истово зашептала:       — Не могу больше, Зоря, не могу с этими ратными! Все время нужно думать — там не обидь, здесь не задень, тут не огорчи! Не хочу я, не хочу! Не хочу больше! Какой черт её принес, хорошо ведь мы с тобой жили!       Полянская еще что-то шептала, быстро, невнятно, путая слова и глотая звуки. А Зоря смотрела и думала, что за те месяцы, которые они с Ясной живут здесь, подруга ни разу не подала виду, что неровно дышит к Соколовичу или что у нее были какие-то дела с ратными. Да что там, Лешак, почитай, ничего о ней не знала — ни откуда, ни кто родители.       Она-то все о себе рассказала: и про мужа, и про сыновей, и про приговор. А Ясна слова по капле выжимала.       Зоряна знала только обвинение, по которому приговорили Ясну Полянскую. Яся, как только сказала о своем приговоре, глянула на соседку так, словно ждала — ее сейчас бить станут. Да только Зоря в тон рыжей ответила: «О боги, страсти какие, измена державе! Да плевала я на сие с кипариса зелёного высокого. Чаю со мной, детоубийцей, попьешь? Конфеты есть вкусные».       Заскрипела дверь в кухню, на пороге появился Теф в обнимку с кальяном.       — Девчо-о-о-нки! — радостно махнул сосед немытыми-нечесанными волосами. — Заходите в гости, Светка к маме поехала!       И, не дожидаясь ответа, потопал в другую дверь, что вела на черную лестницу. Ведьмы переглянулись, тоскливо-насмешливо вздохнули и неожиданно рассмеялись.       — Яська, — весело подмигнула подруге Зоря. — А сапоги-то её у Соколовича! Видать, столу невкусными показались. Зато мои кроссовки лопал, не привередничал! Как думаешь, мои слаще будут?       Полянская расправила плечи, обняла подругу и поцеловала в волосы.             — Все хорошо, Зоренька. Справимся. Чаю сделай мне. С медом и мятой. Рыжая провела ладонями по лицу, будто стирая что-то. Достала мобильный телефон, забегала пальцами по кнопкам:       «Все, как договорились».