Глава 12. Пир

— Здрав будь, Елисей Иванович! — Здрав будь, Доброслав Силович! Братина, пировальная кружка, доставшаяся княжичу Глинскому от отца, была украшена богато и вычурно. Он отпивал из неё первым, а затем передавал самому дорогому гостю, тот — следующему, и так по кругу. Елисей же брал другую братину, меньше да проще, и шёл пить с каждым, доливая и себе, и тому, кого потчевал. Одет он был в шитую золотом алую стеганку с широкими рукавами, украшенную бляшками и бусами. Без кольчуги, которая, казалось, вросла в его плечи за годы службы, Глинский чувствовал себя нагим, но виду не подавал. Улыбался, как и положено хлебосольному хозяину. Щедро лил мёд и речи, никого не обошёл вниманием. В жизни Елисей столько не улыбался. Скулы свело. Пировальная зала стояла отдельным хоромом — прежде Глинские часто звали ратных друзей на разгульные пиры. Над гостями гирляндами висели гроздья рябины и калины, перевитые с ветками можжевельника, и дарили свежий дух. Седоволосый боян сказывал думу о богатыре Дунае и девице Настасье, славной поленице-богатырше. Елисей накупил в деревне всяческой снеди, забрав у охотников и рыбаков всё, что успели наловить, у дедов — все мёды, что наварили на год. О том, чтобы всё это приготовить, заботилась самобранка. Она была постелена на небольшой стол посреди залы, и будто бы из воздуха ткала изумительной красоты блюда — фаршированных щук и осетров с цветами в зубах, фазанов в перьях, солёных сельдей, верчёных молочных поросят, тушёных зайцев, жаворонков с виноградом, кисели и горячие вина. Угощение разносили опрятные деревенские мальчишки. Скатерть так расстаралась, что начал дымиться краешек. — Передохни-ка, милая, — погладил её Елисей Иванович, отрываясь на минуту от гостей. — Славно вышло. Скатерть застенчиво хихикнула, и несколько ниточек у неё порозовели. Ели, пили, смеялись. С отцами и мужьями сидели дочери и жёны, и Елисей с удивлением отмечал, что некоторых девиц на выданье ему едва ли не показывают. Княжич Глинский подавал девицам засахаренные фрукты и орешки, а сам приглядывался и прислушивался. Ему нужно было знать теперь всё: кто с кем не ладит, кому после войны не сладко, а кому наоборот — чересчур медово. Кто таит в сердце злобу, кому нужны новые земли, потому что на старых ифриты волшбу о мертвой земле прокатили, и теперь там не растёт и не живёт ничего на десятилетие вперёд. Кто теперь ему друг, а кто — внезапный враг. Кого можно использовать, а кого лучше обойти стороной. А там — кто его знает. Может, и сами придут и всё расскажут, раз уж его с таким проворством загоняют в силки. Елисей смеялся старым знакомым и пил стоялый мёд, а ещё старался не слушать бояна, который рассказывал, как богатырь Дунай по ошибке убивает свою невесту. На втором кругу братины принялись загадывать загадки — то Елисей гостю, то гость Елисею. Провозглашали здравицы, искали хитроумные ответы. — Сложно ли совершить невозможное, Елисей Иванович? — загадала ему гостья где-то в середине стола. Наставник дёрнулся и едва не подавился мёдом — на прежде пустом месте между двумя его соплеменниками-древлянами сидела и хохотала душегубка Есения, его бывшая юнка, Огнина подруга. В зелёном сарафане с красной и жемчужной отделкой, богатыми височными кольцами, бликующими в волосах, в серьгах, кольцах и браслетах она была настолько незнакомой и новой, что Елисей на миг растерялся. Впрочем, сошло за сомнение в ответе на её загадку. — Когда сил немеряно, тогда вовсе просто, — ответил он, и Есения, а ещё отец её, княжич Вольга Микулич, вместе засмеялись и выпили здравицу. Что-то ухватило Елисея Ивановича за полу кафтана — это нявкун Пуг, который весь вечер слушал гостей, прикидываясь резной ножкой стола, призывал княжича задержаться. Как всякая лесная нечисть, Пуг мог оборачиваться пеньками и деревьями, и ножка стола из него вышла чуть кривоватой, но во хмелю никто и не заметил. — Припозднились мы с батюшкой маленько, — объяснилась Есения, когда Елисей Иванович протянул ей корзинку с засахаренными орешками. Тёмные зелёные глаза сверкнули, и два холёных пальчика очень быстро, почти незаметно пробежались по ярким Есениным губам. Среди душегубов это значило — разговор есть. Елисей протянул ей другую корзинку, с ягодами. Есения взяла вишню, а Глинский едва заметно прикрыл веки — понял, устрою. Рыжая тронула столбец ногой, и Пуг отпустил полу Елисеевого кафтана. Прибыли скоморохи — с музыкой и шутками, и старый боян ушёл с поклоном. Скатерть-самобранка выдала очередную перемену блюд, а Елисей, завершив второй круг с братиной, что-то шепнул скоморохам. — Ручеёк! — объявил ряженый и зазвенел бубенчиками на поясе. Старшие гости переглянулись: невиданное дело — ручеёк на пиру, да ещё в хороме, каким бы широким тот хором ни был. Но быстро сдались: дочери засиделись в девках, не до свадеб в войну было. Елисей Иванович встал в ручеёк первым — за руку с высокой светлокосой Белоярой, угличской княжей дочерью. Белояра бросила на подруг победный взгляд, а к Елисею обратила нежный и покорный. Скоморохи затянули негромкую песню, первая пара прошла под сведёнными руками. Девицы краснели, молодцы обнажали в улыбках белые зубы и подмигивали, чтобы засмущать красавиц. На третий свой проход Елисей ухватил руку Есении. — Что? — спросил на ухо, улыбаясь. Он каждой девице говорил что-то на ухо. Но ни хмельные родители, ни их счастливые дочери не видели в том плохого. Кто же добровольно откажется от внимания княжича Глинского! — Огня, — ответила Есения одними губами и тоже улыбнулась совершенно отвлечённо. — Живая. — Знаю. — Видели? Елисей встал на своё место напротив душегубки, поднял её руку вверх, давая путь следующей паре, и покачал головой. Есении безопаснее не знать, но делать вид, что он думать забыл о Решетовской, было глупо. Перед Елисеем стоял человек, который остановил его в то проклятое утро, когда сказали, что Решетовскую замучили насмерть. Ослеплённый болью Елисей ухватил меч и бросился прочь с места стоянки на окраине столицы, и никто не рискнул стать у него на пути, кроме рыжей Есении. Она вынула меч и встала напротив наставника, готовая драться с ним, если понадобится. Смотрела в остервенелые, непонимающие глаза, и ярость Елисея если не таяла, то хотя бы становилась ему подвластна. И только потом очнулись остальные и повалили взбесившегося воеводу на землю. Возможно, Есения была единственной на пиру, кто понимал, что он лицедействует. Есению у княжича отняли очень быстро. Этого, в общем, стоило ожидать. Наполовину мавка, настоящая мавка, душегубка была хороша собой немеряно. Буйные красно-рыжие кудри не держались в косе, а тёмно-зелёные глаза и вовсе лишали молодцев речи. Она была строптивого нрава, как все мавки, и острого ума, как все древляне. В стане душегубов ей удавались все книжные науки без разбору, чем она неизменно выводила из себя Решетовскую. В следующий раз перехватить свою бывшую юнку Глинский сумел только в плясках. Елисей Иванович взял на вытянутую руку ладонь Есении и повёл её в круг. — Я знаю, кто за этим стоит, — произнесла она и нежно улыбнулась батюшке, лебедушкой пройдя мимо стола, за которым не утихали речи и здравицы. Перевела серьёзный взгляд на Глинского, но улыбку с лица не сняла. Елисей переменил руку, повернул в обратную сторону, следуя за ведущей парой, чуть склонился к Есении. — Где тебя найти? Душегубка отвела глаза, как и приличествует девице. — Батюшка меня не отпускает ни на шаг. Боится — опять в дружину сбегу. В этот раз Есения засмеялась совершенно искренне. В обучение к Елисею она и правда сбежала. Родные смирились — до совершеннолетия учись, но потом — замуж! Выдумала, девица — а туда же, на ратные подвиги собралась. Всё дурная мавковская кровь, вся в мать-сорвиголову. Совершеннолетия Есения, как и Огняна, не дождалась — началась война, и найти её древляне уже не смогли. Теперь же, видать, решили положить конец ратным подвигам наследницы. Есению у княжича снова забрали. Елисей Иванович взял ладонь оставшейся без пары Белояры. И только через четверть часа, оставив танцы, вновь наполнил братину. И озаботился, чтобы достойнейшему княжичу Вольге Микуличу был подан лучший мёд. И самый крепкий. Пляски уступили место скоморохам, мёды — вину, дичь — подовым пирогам, мясным и с вишней. Елисею не сразу, но удалось споить Вольгу. Заботливая дочь Есения увела с пира перепившего батюшку, устроила спать и, бегом вернувшись, пробралась в тёмные горницы княжича Глинского. Ещё два часа Елисей потчевал гостей, а Есения меряла шагами сени. Гости разъезжались один за другим. Кто на подводах, кто верхом на конях, волках и турах, а кто и в ступе. Елисей с поистине княжеским терпением проводил каждого, пообещал не пропадать, написать, быть на праздновании, появиться на неделе. Дождался, пока самобранка убрала посуду, а мальчишки-помощники разобрали оставшиеся орехи. Выслушал всё, что подслушал Пуг, распорядился на завтра ему и Кошме, и, наконец, вошёл в тёмный хором. Есения ждала его в сенях, уставшая, но взволнованная. Елисей коротко обнял её за плечи. — Пошли в книговницу. Есть чего-то хочешь? — Издеваетесь, Елисей Иванович? Я седмицу теперь есть не буду, — Есения сняла с себя личину девицы на выданье и снова была привычной, острой на язык душегубкой. Подхватила свечу, подула, зажигая, и первая пошла в книговницу. К приходу Глинского она отцепила височные кольца и серьги — мешали, тяжелы. Браслеты тоже скинула — наручи давно стали куда привычнее. Её не тревожило, что без украшений вид не подобающий — Елисей Иванович видел её в рванине, залитой кровью-потом, что там какие-то побрякушки! В книговнице горела свеча. Любомир Волкович, закинув ноги на книжные полки, скучал за кроссвордом. Он до ужаса обожал всевозможные ненашинские вещицы и словечки, и тащил их к волшебным с поистине сорочьим задором. Последнюю седмицу все они оседали в терему у Елисея, где удобства ради расположился Громыка. Лихие, разбитные душегубы, часто бывавшие на операциях с ненашинскими спецотрядами, несли домой всё, что, по их мнению, плохо лежало: табак, бумагу, талантливых полководцев и наставников, срамные поцелуи, самострельные луки, умные книги, красивые имена: сначала — варяжские, потом — христианские. Волхвы ругались, проклинали, накладывали запреты, и даже однажды упросили великого князя поставить на охрану границ тяжелокрылых духов воздуха, гарцуков. Всё было тщетно: остановить душегубов — что повернуть вспять горную реку. И Любомир Волкович Громыка в этой реке был самым неугомонным потоком за последние три десятка лет. Есения застыла натянутой тетивой, глядя на наставника во все глаза. — Что, и тебе волосы мои не по нраву? Страдай, рыжая, пусть это будет наибольшею твоею бедой. Нарочно отращивать не буду. — Любомир Волкович! — отмерла Есения. — А как… а откуда? Я же ни звука, ни шороха не услышала! — Незачёт, — улыбнулся Громыка радостно. — Дай хоть обниму, краса ядовитая! Смени гнев на милость, улыбнись старому наставнику. Заметь, я говорю «старому», а не «любимому», хотя мог бы… Пока наставник с бывшей юнкой обнимались, Елисей постелил самобранку и постучал по ней, велел сготовить для Любомира сбитень и угощения. Сам же глотнул из кружки отрезвляющей живой воды. Мотнул головой, прогоняя хмель. Долил ещё, дал кружку Есении. Громыка уселся на стул, почесал бороду. — Младлена тебя на чествование Зореславкиного брата не дождалась, завтра грозилась в терему быть со всей братией. — Младлены мне только не хватало, — поморщился Елисей. — И Зореславки, — поддакнул Громыка и подмигнул усевшейся на лавку Есении. — Любят тебя девицы, Елисеюшка, ох, любят! И на рать, и на пир за тобой — аж зависть берёт. Есения поковыряла пальчиком жемчужинку на подоле. Елисею странно было видеть её руки белыми и изнеженными, он привык к другим ладоням своих душегубок: загрубевшим, грязным, с обломанными, редко — с накоротко обрезанными ногтями. У Огни всё ещё были такие. — Больно длинный язык у тебя, Любомир Волкович, — поморщился Елисей. — А знамо дело. Был бы покороче, так и нос бы поровнее остался, — согласился Громыка. — Байте, чего тут у вас. Есения посмотрела на Глинского вопросительно — можно ли при Громыке говорить. И, едва дождавшись кивка, спросила одним выдохом: — Как Огняна? — Осуждена за то, чего не делала, срок не определён, — сказал Елисей. — Рассказывай, что знаешь, не томи. Изменчивая, переливистая Есения вмиг сменила настроение. Она хмыкнула, погрустнела, скинула красные сапоги, подбитые серебряными гвоздями, и подтянула к груди босые ноги в белых шрамах. Один был длиннее других — как-то на занятиях Огняна случайно сломала Есении ногу. Рыжая закусила кулак, решаясь. То, что она собиралась сказать, тревожило её, поедом ело. — Смелее, краса ненаглядная, — ласково подбодрил её Любомир. — А то Елисей Иванович и без того всю седмицу лихорадочный, что гамаюнами поклёванный. — Любомир? — попросил Глинский тихо. — Ась? — Заткнись. Громыка хохотнул, и Есения посмотрела на него долго, изучающе. Наконец решилась: — К обеду к вам дядюшка мой явится. Отец так, поглядеть пришёл да всё доложить, — душегубка с опаской оглянулась на окна и двери, и стишила голос. — А дядюшка условия свои говорить будет, Елисей Иванович. — Какой такой дядюшка? — сурово уточнил княжич. Надо же, всё как он и думал. Сами придут и сами всё расскажут. — Беляй Глебович же, — удивилась Есения, и вдруг глаза её сделались горькими. — Не знали?.. — Не знал, что они с Вольгой родственники, — покачал головой Глинский. — Ну вот такая у меня родня, — язвительно вскинулась Есения, защищаясь от не думавших нападать душегубов. — Можно было бы выбрать — глядишь, и свезло бы, а так досталось что поплоше. Громыка поднялся со стула, сел на лавку у босых ног Есении. — Ну что ты шипишь, змея подколодная, — примирительно протянул богатырь. — Гляди, как удачно сложилось: упала секира — да в мёд. И вот ты здесь сидишь и нам о том говоришь. Он же Елисею Ивановичу не жеребца продавать ведёт, я так разумею? — Огняну, — ответила Есения едва слышно и очень зло. — Это они её в каземат упрятали. Любомир поднял глаза на враз озлевшего княжича, а Есения наоборот, голову в коленях похоронила. И, не поднимая головы, заговорила быстро и чётко, но одним тоном, не дыша: — Древляне хотят, чтобы вы снесли великого князя. Он немолод, он болен, он сильно сдал за войну. Три колодца ифритам отдал взамен на мир на три сотни лет, без права пересмотра уговора. Ежели чуть пошатнуть престол, к весне можно созывать княжье всеземельное вече и выбирать нового. — Зачем? — быстро спросил Елисей. Душегубка вскинула голову, убрала с лица волосы, но не ответила. Её красивые руки стали вдруг длиннее и тоньше, походя на птичьи лапы. — Да что ж тут понимать, — сказал вместо неё Любомир. — Всяк на престол норовит. Есения растеряла гордо-злое выражение, задышала быстро. Её лицо стало вытягиваться, глаза впали, и страшный мавочий лик вдруг проявился сквозь сказочно красивые черты древлянки. Глинский рывком поднялся со своего стула. Плеснул в кружку колодезной воды, добавил живой и присел перед Есенией. — Выпей. Есень, пей. Пей, Есения, — настаивал Елисей, а она всё не поднимала головы. Громыка ласково провёл по рыжим косам, что будто живые скатывались по её плечам. Он уже видел её такую — несчастную и слабую, не в силах удержать рвущееся на волю жестокое мавочье обличье. Есению трясло, из-под истончившейся пожелтевшей кожи выпирали острые кости. Прежде Есения такой не была, и это раздражало Любомира до крайности. Им, тёртым душегубам, два года войны дались куда проще, нежели юнцам, едва-едва успевшим войти в возраст. И однажды, разозлившись и разошедшись от того, что побежденным ифритам Игорь позволил пользоваться тремя приграничными колодцами, Громыка сказал Елисею: «Как знать, может, мы не войну выиграли, а просто детей искалечили». Есения вскинула на воевод мутные, недобрые глаза нечеловечески зелёного цвета. — Есения. Ты понимаешь, что ты только что сделала? — спросил Елисей ровно. Она растянула губы в мучительной улыбке, и жестокое мавочье лицо чуть сгладилось. Глинский поднёс кружку к самым губам, и каждый глоток живой воды будто смывал с неё страшные черты нечисти. — Я свою сторону выбрала десять лет назад, когда пришла к вам в стан, — сказала Есения, напившись, и голос у неё дрожал. — Они довели до петли мою мать. Они подвели под высшую меру мою единственную подругу. Они хотят сместить великого князя, под знамёнами которого я защитила свою страну. Да, это мои родные. Да, Елисей Иванович… я понимаю, что только что сделала. Слёзы потекли по ровному, снова сказочно красивому лицу, и душегубы одновременно потянулись стереть их. Есения недовольно отмахнулась от тёплых ладоней: — Да что в со мной, как с маленькой! Уйдите! А всё равно плакала, и тёрла глаза, и пила воду, а прославленные воеводы знать не знали, что с таким счастьем делать. С одной стороны — вроде уже и не рявкнешь на юнку, чтобы сырость не разводила, с другой — не с руки обнимать лихую душегубку без её на то воли. Глинский хмурился, Любомир невесело дёргал уголком губ. Он полагал, что расстроенных девчонок надобно обнимать и целовать, но Есения никак не давалась. Громыка не любил, когда девчонки грустили, с самого детства не любил. Когда сестры принимались тосковать, а особенно, когда три-четыре одновременно, дома начиналась всякая бесовщина: тарелки сами собой трескались, нитка на прялке рвалась, молоко скисало, а батюшка не сдюживал к полюбовницам ходить. — Теперь понятно, что за неведомая племянница Беляя Глебовича расшила мне очелье да перед самой войной с дядюшкой передала, — вдруг мягко рассмеялся Елисей у ног Есении. — А я-то всё думал, не потащат ли грешным делом на смотрины. Есения засмеялась сквозь слёзы, радостно, даже как-то снисходительно. — А представьте, я бы вам его в стане подарила! — ответила она, до красноты растирая лицо. — Огняна бы мне не только ногу сломала! Да и вы бы неправильно поняли. — Благодарю за заботу, Есения Вольговна, — Елисей потянулся к душегубке и поцеловал ей косу. — Не прошла ваша работа даром, жив да цел. Древлянка легко отмахнулась и утёрла нос. — Будет вам, Елисей Иванович, то пустое. Мы же выручим её, правда? — Без тебя сложится, — отрезал княжич и поднялся. Он понимал, что путями особо гнушаться не станет — едва ли найдется что-то, что Елисей при необходимости не сделает ради Огняны. — Не дождётесь, — бестрепетно ответила Есения. — Да только это не всё. Она вскинула на Елисея Ивановича красные блестящие глаза. — И это даже не самое худое было. — А что же? Он, наверное, ко всему уже готов. — Я не знаю, как, Елисей Иванович, но древляне подчинили себе Смаргу. Ан, нет. Не ко всему.