Глава 11. Квартира

Решетовская нырнула в очередную подворотню. Ненаш мелькнул за поворотом многоэтажки и снова исчез. Коротко стриженный темный затылок, кожаная куртка, мощное телосложение — вот и всё, что Огняна успела рассмотреть. Неведомым образом поджившая за ночь рана ныла и тянула, душегубка устала загнанной лошадью, пока рыскала по городу в поисках заветного колодца, и, без сомнения, к новым неприятностям была не готова. Тем более, что ненаш был вдвое больше неё, а мелькал более, чем странно — будто нарочно. Огняна перебежала двор, оступилась, прокатилась по острым камушкам, задев больной бок. Выскочила на улицу, где стоял её каземат, и на бегу была внезапно перехвачена кем-то сильным и высоким. Осознав нападение, не тормозя — благо, разгон позволял — нырнула ему под руку, вырываясь, и одновременно подсекая врага под колени. Противник устоял, заблокировал её удар, и его рука, скользнув у Огняны под мышкой, ухватила за ноющую шею и болезненно нажала на позвонки. Двинуться не было совершенно никакой возможности, если только она не хотела сломать себе шею. — Если ты так и будешь кидаться на всех подряд, мавка, тебя бросят в каземат ещё и ненаши, — насмешливо прозвучал над ухом голос Елисея, и горячие губы прижались к её виску прежде, чем сильная рука отпустила Огняну. — Ты пришёл! — выдохнула она. Потом обернулась и указала рукой на подворотню: — Там. За мной. — Радость моя, ты что, Любомира Волковича без волосне признала? — улыбнулся Елисей и осёкся. Вдруг посерьёзнев, Глинский повернул к свету бледное лицо Огняны. Мимо них по тротуару промчались велосипеды, но душегуб не сдвинулся с места и Решетовской не дал. Он коснулся пальцем следа от верёвки, оставшемся у неё под ухом, и что-то дёрнулось в глубине светлых глаз. Огняна задержала дыхание. Никогда прежде Елисей не позволял себе так к ней прикасаться, и это пугало и волновало одновременно. Ей было страшно от этой внезапной нежности, на которую, оказывается, способен суровый душегуб. Елисей провел рукой по её щеке, вниз по шее к выступающим косточкам ключиц — туда, где под расстёгнутой джинсовой курткой в вырезе футболки виднелся самый глубокий её шрам — от раны на груди. Это был меч, она тогда думала, что умрет. Огняна закусила губу и всё-таки дёрнулась в сторону, отбивая его руку. Вызывающе посмотрела Елисею в глаза. Лицо наставника было сложным — и сострадание, и нежность, и что-то, похожее на вину. — Это… тогда, да? — спросил он, болезненно поморщившись. Она потёрла шрам и кивнула. — А это? — совсем хрипло, проведя пальцами по отметине от верёвки. Длинные светлые волосы прощекотали её щёку. Огняна осторожно, но настойчиво оттолкнула от себя Елисея, стала напротив него и по-мальчишечьи вытерла нос тыльной стороной ладони. — Вешали. В плену. Недовесили, — отрапортовала она сквозь зубы, чтобы не расплакаться. Плакать хотелось очень. Елисей был единственным человеком, с которым она могла себе это позволить, и если бы сейчас он обнял её, она точно бы позорно разрыдалась. Но Елисей Иванович распрямился, озлел глазами, и перед Огняной снова стоял безжалостный воин, полубог-получеловек, каким он был, бросаясь в рукопашную. Никакой нежности. Никакого сострадания, теплого огонька любви и понимания. Он ухватил Решетовскую за руку и потащил за собой. На ходу сделал в воздух несколько коротких знаков для Любомира. Огняна не спрашивала его, куда они идут. Она, в общем, давно уже этого не делала. Елисей Иванович был чем-то совершенно незыблемым восемь лучших лет её жизни, и доверять ему безоговорочно было естественным. Пришли они быстро. Елисей впустил Решетовскую в опрятную чистую прихожую. Придержал, когда споткнулась. — Ты здесь живёшь? — спросила она с такой надеждой, что Глинский не сразу решился покачать головой. — Квартира в найм сдаётся, — ответил он сухо, закрыв за ними замок. Повернулся и посмотрел на Огняну. Стоял. Молчал. Ждал. Она всхлипнула, подалась вперёд и обняла Елисея. Спрятала нос под воротник его холодной куртки, едва не заскулила. Жалась к кожаной куртке, непривычно холодящей кожу редкими заклёпками, прячась в его объятиях от него самого. Это было так ново — губы, целующие её волосы, сильные пальцы на затылке и горячий шёпот, который она совершенно не могла разобрать. Волнительно, но не тревожно, и очень тепло, и даже — почти спокойно. Елисей отстранился первым, коснулся большим пальцем изломанной соболиной брови. — Пойдем, мавка. У нас не много времени, Соколович обещал заявиться в каземат к трём. В светлой кухне он обернулся и улыбнулся как-то совершенно беззаботно, по-мальчишечьи. Открыл один из верхних кухонных ящиков, вынул маленький горшочек. — Кулага! — воскликнула Огняна, открывая крышку. — Ты помнишь! Он в жизни для Огняны ничего не жалел. Как-то в одном из освобождённых городов достал для неё горшочек кулаги, кисловатой каши из солода и ягод, которую Решетовская обожала с детства — они с Ладой готовили сами, втайне от родителей. Глинский об этом знал, и выменял чудом уцелевший в мире без огня горшочек на свою серебряную ложку. Огняна засмеялась, не зная, что делать первым — обнимать Елисея или искать ложку. Не сделав ни того, ни другого, сунула палец в горшочек и поддела вязкую кашицу. Глинский довольно усмехнулся и со второй попытки нашёл ящик со столовыми приборами. Подал Огне маленькую хорошенькую ложечку с длинной ручкой, и ведьма опустила счастливые глаза. Елисей, глядя, как она ест, понял, что забыл снять куртку, так спешил скорее оказаться на кухне. Сказал: «Я сейчас» и вышел в коридор повесить одежду. — Тебе не жарко? Решетовская отправила в рот ещё одну ложку кулаги и пожала плечами — душегуб не жалуется, холодно или жарко. Душегуб живёт, как дают, жив — и славно. Она взялась за джинсовку, потянула в стороны и замерла, глядя на Елисея огромными глазами. Вспомнила, что футболка совсем, ни капли не прикрывает шрам на левой руке. Замерла, сникла, запахнула куртку, выдавая себя с головой. Елисей ухватил Огняну за воротник, бросил на себя. Удержал за пояс, оттолкнул руки, которыми она попыталась закрыться. Зло и бесцеремонно, не заботясь о том, что она о нём подумает, рванул вниз рукав куртки, обнажая круглый шрам — звёздочку от наконечника стрелы. Дёрнул вверх её футболку, провёл осторожными пальцами по розовой линии вчерашней раны. Тяжело застонал в бессильной ярости. Обхватил лицо Огняны, прижавшись лбом к её лбу. — Я должен был тебя защитить. Прости меня. Прости меня, мавка. Прости меня… Она несмело потянулась к нему — оборвать поток раскаяния в том, что он не мог ни изменить, ни предотвратить. Елисей перехватил её губы, и в поцелуе было всё: и сочувствие, и горечь, и нежность. — К лешему тебя с твоими запретами. Я люблю тебя. И мы поженимся, как только это станет возможным. Она улыбалась и кивала, и страх мешался с восторгом, и нужно было куда-то спрятаться, потому что Огня была к этому всему совершенно, ни капли не готова. Решетовская отошла на шаг от Елисея, потёрла лицо. Подняла руку, без слов прося остановиться. Выдохнула. Глинский в ответ кивнул, серьезно и понимающе. Коснулся шрама от стрелы – её отметины не давали ему покоя. — Навылет? — Если бы, — вздохнула Решетовская. — Вперёд пришлось проталкивать, назад не шла. Это наши угодили, когда брали подворье, где меня держали. Случайно, конечно. Откуда им было знать, что я там. — Я люблю тебя. В этом признании было очень, очень много горя. Решетовская положила пальцы на горячие губы душегуба. — Ты же не просто так пришёл, правда? — спросила она грустно. — Сон-траву принёс. Володя особую сготовила, чтобы не снилось ничего, чтобы во сне никого не тронула. Елисей усмехнулся каким-то своим мыслям и продолжил: — Соколович вчера прилетал, ядом плевался. Сказал, что тебя ранили, что в бреду была, что на соседок кинулась. — Ничего не помню. Рана? — Воспалилась. Мир залечил. И вдруг, без перехода, будто не хотел больше говорить о надзорщике, спросил: — Есть ещё хочешь? Елисей кормил Огняну и рассказывал: вот это морские гады, а это такой сыр, нет, он не испорчен, это вкусно. Не вкусно? Привыкнешь, я потом тебя за уши не оттащу. Да, хлеб, как и вся выпечка, здесь отвратные, согласен, но другого нет. Хотя потом привыкаешь. Это оливки, их можно, в общем, руками. Не порежься, края банки острые. Открывать вот так. Да, у них рыба в банках. Нет, это вкусно, если там не пуд соли. Нравится? Славно. А это шоколад. Ешь, не спеши. Я люблю тебя. Ему хотелось постоянно это повторять, а Огняна терялась и не знала, что ответить. Откуда ей было знать, что всё то время, пока Елисей считал её погибшей, он отчаянно жалел, что так и не признался. И даже позавчера, у подъезда, неуверенный в ответном чувстве, послушался её и в который раз промолчал. Но сегодня — всё. Сегодня было можно, и он беззастенчиво пользовался вытребованным правом говорить ей о любви снова и снова. Решетовскую бросало в холод каждый раз — он произносил эти слова то буднично, то жарко и бесстыдно, а она застывала, взволнованная, испуганная. Ей было страшно, страшно, страшно! Одно дело — поручить ему свою жизнь, было бы что терять, право слово. Совсем иное — душу. Он был самым надежным в её жизни, самым правильным и верным, она шла за ним на смерть и забирала его у смерти, но Решетовская до сих пор не знала, было ли это всё любовью. Потому что за свои почти двадцать лет она так и не поняла, что такое любовь. Елисей ловко орудовал ножом с роговой ручкой, отделанной обережными знаками. Огня забрала его, положила плашмя на палец, проверяя равновесие. — Оставляй себе, — улыбнулся Елисей. — Всё равно же добудешь, а этот хотя бы без изъяна. Хотя бы! Да у него был великолепный нож! Огняна благодарно притенила ресницами глаза, не сдержала счастливую улыбку и обхватила Елисея руками. Смутилась, отпрянула. — Ты только продержись здесь, умоляю. Соседок не покалечь и не влезь никуда. Ты нужна мне живой. Огняна кивала и улыбалась, глядя в его встревоженные глаза, и ничего не говорила. Она будет сейчас молчать, и не станет дерзить, и послушается его. И не скажет о том, что сама ищет колодец — чего доброго, Елисей решит, что она на него не надеется. Если Глинский чего-то и не понимал в Огняне, так это её стремление всегда доказывать, что она чего-то стоит. Себе, другим, миру. — Я всё сделаю, мавка. Я найду выход. Огняна вытерла руки о пестрый рушник, бросила его на стол. — Я знаю. — Денег, что я тебе вчера оставил, хватит с лихвой на месяц, но я буду раньше. Сон-зелье нельзя пить больше четырех седмиц. — Хорошо. — Вдруг что — продашь вот это, — из кармана появился красивый перстенек. — У меня не было времени лезть в семейные закрома за золотом, прости. — Поняла. — Огняна… Он сбился с тона, метнулся к ней, обхватил широкими ладонями затылок. Целовал хмельно, настойчиво, и скорая разлука забралась в поцелуй хозяйкой. Это были совершенно странные три часа. Они полулежали на диване, обнявшись, переплетя пальцы, и говорили о том, что случилось с каждым за два года порознь. Елисей рассказал ей всё, кроме того, в какую страшную черноту опустило его известие о её гибели, что ушел искать её могилу как только объявили победу, поздно вечером, бросив дружину на второго воеводу. Огняна рассказала ему всё, кроме того, что произошло с ней в первом плену. Не то, чтобы она намеревалась делать из этого тайну, просто всё было слишком свежо, и она зарыдала, прячась на плече у Елисея. Он успокаивал, говорил — всё потом, не надо, если не можешь, а сам гадал, что же такое с ней сделали. Целовал её мокрое лицо и прижимал к себе, и молил богов, чтобы дали ему силы защитить. Искупить вину — что забрал из дому, что сделал душегубкой, что не уберёг от войны. Двери в квартиру бесшумно открылись, и темноволосый душегуб скользнул в прихожую. — Ну, здрав будь, кошмарище пожарное! — сказал Любомир Волкович, входя в комнату. Решетовская радостно вскрикнула, подскочила к Громыке, и он первым сграбастал её в объятия. Огняна в богатырских руках казалась маленькой, что кукла. — Любомир Волкович! — пискнула Решетовская, придушенная здоровенными лапищами. — А волосы где?! — Кто бы спрашивал, право слово! Потерял, огонёчек, как есть потерял! — Любомир Волкович!.. Громыка цокнул языком, бессовестно расцеловал душегубку в щеки и возмущенно нахмурился: — Какой я тебе Волкович, пожар ты степной? С какого перепуга? — Так наставник и воевода, — радостно перечисляла Решетовская, оглаживая холодную куртку и изо всех сил стараясь не повиснуть у него на шее снова. — Ну, ежели мне память не изменяет, ты тоже воеводой стала в последнюю нашу встречу, — сказал он неожиданно строго. Громыке редко случалось за что-то себя корить, но за бой, в котором он не смог отбить у ифритов Решетовскую, он ел себя поедом. Глинского тогда сильно ранили, и раненая Огняна, приняв воеводство, повела в битву людей Елисея. Послала за подмогой к Громыке, и он ведь успел! Ифриты отступили, но Огняна рухнула с лошади на полном скаку, и ифриты утащили её с собой. А после прошла весть, что в том плену Решетовскую замучили насмерть. — Так что не гони на мель русалок, Огняна Елизаровна, и зови меня по имени. Но я с новостями, други мои. И, как водится, с дурными. Соколович, птичка наша ненаглядная, прилетел — это, стало быть, раз. Елисей посмотрел на часы — едва-едва добиралось до двух. — Агась, — подтвердил Громыка. — Потому шевелим кольчугами и бодренько возвращаем Огнюшку где взяли. Ну и два — Огня Елизаровна, Кошма талдычит, что от твоего каземата волшбой за версту пахнет. — Соколович волшебничал? — предположила Огняна. — До него было. — Лешак с Полянской? — куда менее уверенно. — Дома нет обеих. Душегубы переглянулись. Глинский поправил часы, бросил Огняне куртку — она не поймала — и принялся укладывать ей в пакет разноцветные свёртки со стола. Громыка задумчиво взглянул на бывшую юнку. — Что, огонёчек, вовсе дело — дрянь, да? Глинский за спиной Огняны приложил палец к уголку губ — не спрашивай. Громыка в ответ разулыбался радостным волком. — Огня, приглядись внимательнее ко всему, что там происходит, — велел Елисей. — И надзорщику… Не спеши доверять. Огняна вскинула на воевод строгие глаза. — Среди душегубов нет предателей. — Потому что душегубы предателей убивают, — напомнил Громыка и вздохнул. — Соколович сам настрочил бумагу, дабы тебя забрать к себе — мол, ратный ратному зуб не выбьет. — И мне о том не сказал, — покивал Елисей. — Словом не обмолвился. В ответ Решетовская изобразила на лице сомнение. — Послушай-ка сказочку, костерочек, — оскалился Любомир. — Есть душегуб славный, с волшбой хорошей. Ну сходил к ифритам послужить, с кем не бывает. Мы тогда и дружили с ними, и Игорь туда сам наших отправлял – не считается, в общем. Ифриты молодца в плен хватают — так выкуп не просят, выкуп не получают, зато телегу дают и восвояси отправляют. Как звучит? — Паршиво звучит, — согласилась Огняна. — Слушай дальше. В войну прославлен и богами обласкан. Лучших душегубов себе в отряд забрал, самые любопытные вылазки себе выбирал. И вот что забавно — довольно мало кого потерял. — С его крыльями то не мудрено, — отмахнулся Глинский. Он хмурился и отворачивался — по всему, слушать Громыку Елисею было тяжело. — С крыльями? — Перевёртыш он. Громыка широко улыбнулся: — Агась! И ещё. Его дружину в плен взяли, ну, когда вместе с Младкой и её людьми. Что дивно — без него. Что ещё дивнее — ифриты ни-ко-го не вздёрнули на ближайшей веточке. Их выкупили через три дня. Три дня! Да это самое начало войны, их перебить должны были до первой звезды! — А за что в надзорщики разжалован? — спросила Огняна, глядя по очереди то на излишне весёлого Громыку, то на мрачного Елисея. — Не поверишь, пожарище. А ни за что, — Любомир Волкович тряхнул головой и улыбнулся во все клыки. — И не разжалован, и не сослан. Сам променял душегубскую кольчугу на службу надзорщицкую. — После того, как тебя взяли, — хмуро покивал Глинский. Подумал и вдруг нехорошо прищурился: — У всякого есть слабое место. Скажи мне, Огня, у Мирослава — Полянская? А то вчера, когда прилетал, рычал уж больно яростно, что ты там кого-то обидела. — Ну всяко не Лешак! — хохотнул Громыка и сел на стол. — Она, — согласилась Огня. Улыбнулась лихо, под стать Елисеевым глазам: — Я погляжу за обоими. И поищу этого неведомого, кто творит волшбу в коммуналке. Как весть передать? — Кошма в помойку ежа подселила, — ответил Елисей. — Иголки светлые надо лбом. Он сам к тебе выйдет, ежели подойдёшь, на словах всё и передашь. Так, время, пошли. Елисей и Огняна прощались в подворотне, пока Любомир с чередницей Кошмой берегли их последние минуты вместе. Глинский держал её ладони, ласково перебирая пальцы с обломанными ногтями. — Мне точно ничего не будет больше сниться? — Пить сон-траву нужно будет каждый вечер, и да, совсем ничего. У нас есть месяц. — А через месяц? — Не думай об этом. Через месяц всё так или иначе решится. Тебе пора. Дойдешь одна? Может, я всё-таки провожу? Кто меня там увидит, рабочий день у ненашей, — сказал Елисей, зарываясь лицом в её волосы. — Вы меня сейчас обидеть пытаетесь, Елисей Иванович? — беззлобно прошипела Огня. — Тревожусь — береги себя. — Елисей… Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — Будь осторожен. Ты… Ты нужен мне. Он не ждал от неё никаких слов — от этой дикой, пожалуй, дождешься. Победно улыбнулся и, коротко коснувшись её губ, исчез во дворах. Огняна открыла двери подъезда и стала, как лист перед травой, увидев на лестнице Соколовича с Полянской. Надзорщик упирался кулаками в стену у головы предательницы, не давая той возможности увильнуть от тяжёлого взгляда. А, может, и от губ — этого Решетовская рассмотреть уже не успела. Мирослав Игоревич оттолкнулся от стены и, не проронив ни слова, сбежал по ступенькам вниз. За ним хлопнула входная дверь, а Полянская, махнув косами, пошла по ступенькам вверх.