Глава 1 — Запах лайма, черного перца и ириса

Константинополь. Декабрь 1010 года. Империя дышала пряностями. Вино текло, как кровь по мрамору, фимиам вился под золотыми сводами. Улицы пели песню величия, и в каждом переулке эхом отражались шаги её власти. Она сидела на троне одна. Астрее Порфирородной — двадцать пять лет, но она уже целая эпоха. Никаких регентов, мужей, братьев. Отец — мёртв, мать — исчезла в политике. Осталась только она: Императрица, женщина, которую любили бояться и боялись любить. Трон был высоким, устлан чёрным бархатом. Вокруг — придворные, советники, легаты. В центре — она. Восемь часов заседания, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Только пальцы, сжимающие резную ручку трона, выдавали усталость. — Следующий, — сказала она низко. Голос был уставшим, но непоколебимым. Подошёл купец из Антиохии, за ним — посол из Кордовы, потом — полководец, вернувшийся с Понта. Все с поклонами, с прошениями, с новостями. Астрея отвечала коротко, точно. Её глаза не задерживались на лицах — только на смысле. Решала, взвешивала, запоминала. Когда зал опустел, она сняла венец. Волосы, стянутые в высокую причёску, распались каскадом. Возле трона стоял Константин, молчаливый, терпеливый. Он ждал, когда она сама заговорит. — Я устала от золота, Константин, — произнесла, наконец, — Оно скользкое. И холодное. Он подошёл ближе, не касаясь, но как будто прикрывая спину. — Вы у власти три года. И держите империю, словно чашу в ладонях. Усталость — плата за могущество. — Нет. — Она подняла глаза. — Усталость — это сигнал. В Венеции срываются договоры. Викинги снова на юге Англии. А Дания усиливает флот. Если я не поеду туда — туда поедет кто-то другой. И будет смотреть на нас, как на музей. — Вы хотите в Данию? — Я хочу знать, с кем будем иметь дело. Пока война там — она не здесь. Я хочу понять, насколько умен Кнуд. И насколько живуч старик Свен. И заодно… напомнить им, что Рим всё ещё дышит. Константин вздохнул. — И вы хотите сами возглавить посольство? — Я не доверю это никому. Ни одному из тех, кто продаёт влияние за монеты. — Она резко встала. — Ты сам знаешь: византийская дипломатия — это война с улыбкой. Я умею улыбаться, Константин. Он молча кивнул. И добавил: — Тогда позвольте мне ехать с вами. — Ты поедешь. — Она посмотрела на него через плечо. — Ты ведь всё равно пытаешься меня женить. Он усмехнулся, впервые за день. — А вдруг я просто хочу вас защитить? — От кого? — она остановилась в дверях. — От северного ветра или от себя? Она ушла, оставив в зале только аромат ириса, лайма и вина. Константин провёл пальцами по виску и медленно выдохнул. Три дня спустя. Пир в честь отплытия был сдержанным. Её армия — двадцать лучших воинов империи — стояли внизу, на пирсе. Брут и Каллистрата рычали на толпу. Астрея была в дорожных доспехах: лёгкий латный панцирь, плащ на меху, волосы собраны, но передние пряди выпущены. Она не носила прощальных украшений. Только клинки — её постоянные спутники. И улыбка — на этот раз усталая, но живая. К ней подошёл старый стратег. — Вам не страшно, Августа? — Страшно тому, кто плывёт без причины. Я — с ней. — И она поднялась по сходням на корабль. Путь на север лежал сквозь холод и серые воды. Но Астрея не искала спокойствия. Она искала правду. Она искала угрозу. Она искала того, кто будет стоить её внимания. И она даже не подозревала, что это будет немолодой мужчина, с усталым лицом. Февраль 1011 года. Ютландия. В этой деревне пахло варёной репой, мокрой шерстью и железом. Холод пробирался под меха, ветер щипал уши, но жители держались достойно. У них были крыши, пища, и — самое главное — защита. Северяне здесь не грабили, а зимовали, не нарушая покой, как голодные хищники после удачной охоты. Когда византийский отряд въехал в деревню, сначала воцарилась тишина. Двадцать закалённых воинов, в одинаковых масках, в чёрных доспехах, двигались, как единый зверь. Спереди ехала она — Астрея. Её плащ из меха белой лисы развевался позади, как знамя над крепостью. Под ним — лёгкие латные доспехи, подчеркивающие изгибы тела, а за поясом — пара странных, изогнутых мечей византийской формы. — Здесь чисто, — коротко отрапортовал один из солдат. — Следов битв нет. Викинги не грабили деревню. — Удивительно. — Астрея не улыбнулась. — Или умно. На заснеженном пороге хижины стоял мужчина в сером меху. Он не выглядел старым, но и не был юн. Волосы, будто запорошенные пеплом, лицо — грубое, как долото в камне. Он опирался на стену, небрежно, но смотрел внимательно. И не боялся. Астрея осадила лошадь. Спешилась, а её молоссы встали по бокам. — Кто здесь старший? — спросила она на понятном, пусть и акцентном норвежском. Мужчина у двери приподнял бровь. Его голос прозвучал негромко, с ленивой усмешкой: — Возможно, я. Возможно местный феодал Горм. Зависит от того, зачем вы здесь. Она окинула его взглядом — не грубо, не с пренебрежением, а как правитель оценивает собеседника: одежда, осанка, походка, руки. Всё выдавало опыт и силу, но не кричало о звании. — Я — Астрея Порфирородная. Императрица Византии. Мы прибыли за запасами и местной информацией. Мы не воюем. Пока. Мужчина кивнул — без страха, но с уважением. Он поклонился, но был спокоен как сталь. — Я — Аскеладд. Командую этими людьми. И гостим в этой деревне, на время. — Он слегка мотнул подбородком в сторону домов. — Мы здесь только на зиму. Всё спокойно. Константин, шагнув ближе, чуть наклонился к уху Астреи. — Это он, — шепнул. — Командир северян. Один из самых опасных наёмников в Дании. Но по-настоящему мало что о нём известно. — Это видно, — едва слышно отозвалась она, не сводя глаз с Аскеладда. — Ваши люди могут отдохнуть в хлеву. Там тепло. — Аскеладд перевёл взгляд на солдат. — Местные не возражают, если их не обижают. Астрея немного приподняла подбородок. Легко. Властно. — Мои люди никого не тронут. Но если их тронут первыми… — она сделала паузу, — то местные узнают, как кричит плоть при византийском железе. — Понимаю. — Он хмыкнул. — Можете не беспокоиться. Здесь сейчас покой. Даже снег падает, как будто боится потревожить. Астрея чуть склонила голову. Она уже знала: этот человек не был просто разбойником. Но кем — пока неясно. — А вы кто, Аскеладд? — спросила она прямо. — Вы не похожи на деревенского главаря. И слишком спокойны для дикого северянина. — А вы слишком прозорливы для коронованной особы, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Что, скажете, обычный торговый путь? — Византия не путешествует без цели. — Она чуть коснулась пальцами меха у горла. — Но, может быть, моя цель — как раз такие люди, как вы. Он чуть дернул бровью. Почти незаметно. Константин сзади резко вдохнул, но промолчал. Астрея повернулась к нему. — Мы останемся здесь, пусть люди отдыхают. Устрой нас так, как будто это Рим. Или хотя бы Спарта. — Я покажу вам главу деревни. — Аскеладд отступил, не теряя осанки. Астрея последовала за ним, не оборачиваясь. Но в её походке появился новый ритм. Дом главы деревни был крепким, но его хозяин — невысокий, седовласый, с руками, как у торговца, который только и делал что считал монеты, и глазами, как у старого рыбака: выцветшие, но зоркие. Он глубоко поклонился, держа шапку в руках и говорил с уважением. — Мы не бедствуем, но зима длинная, — пробурчал он, оглядывая византийцев. — Мясо есть, вода есть. Больше всего есть подозрений. Что вам нужно, госпожа? — Всё, что вы сможете дать, — спокойно ответила Астрея. — И не из милости, а за щедрую плату. Константин молча достал увесистый кожаный мешочек. Стук монет в тишине звучал, как золотой дождь по дубовой доске. — Это только за начало, — добавил он, передавая сумку. — Говорят, у вас тут мёд хороший. И яблоки. Мы ценим гостеприимство. Особенно — тёплые кровати и чистую воду. Глава деревни взвесил сумку в руке, приподнял подбородок, кивнул. — Тогда — добро пожаловать. И пусть боги, в которых вы верите, помогут вам не простудиться в этих землях. Вечер опустился неожиданно. Туман стёк с крыш и затих в щелях, словно выжидал. Селяне, обретшие уверенность, начали готовить еду, вино, топить бочки с водой, подкидывать дрова. Слухи о таинственной коронованной гостье поползли по деревне быстрее, чем дым по чердакам. И к ночи, в главном доме — деревянном, с высоким потолком и коваными цепями под балками — уже горели факелы, гудел огонь в очаге и шумел смех. Викинги ели мясо, вытирали жир руками, бросали кости на пол. Кто-то пел. Кто-то спорил. Кто-то молча смотрел в кружку. Аскеладд сидел на почётном месте, чуть поодаль, с кружкой в руке. На нём был чистый, но простой тёмный кафтан. Самый молодой из отряда - Торфин, хмурый, угрюмый, сидел на скамье рядом, отодвинувшись от остальных. Слишком молодой для питья. Слишком злой для отдыха. И вот тогда двери открылись. Астрея вошла первая. На ней не было доспехов — только платье из тёмно-синего шелка, высокое горло, длинные рукава, золотая нить по швам. На плечах — мех. Волосы — распущены, с лёгким поворотом прядей над ушами, закреплённые тонкой застёжкой в виде грифона. Шлейф платья мягко скользил по дереву, будто тень лунного света. Запах — лайм, перец, ирис. Он мгновенно вытеснил запах жареного сала. За ней — Константин. В длинном плаще, при мече, с прямой спиной. Его взгляд был хищным: не к месту весёлым. Комната притихла. Один из викингов встал, но Аскеладд жестом велел сесть. Он сам встал. Медленно. С уважением. — Императрица, — сказал он. — Вы, должно быть, голодны. Или хотите увидеть, как северяне пьют, чтобы понять их лучше. — И то, и другое, — отозвалась Астрея. — Но больше всего мне любопытно, как люди с топорами в руках умеют вести себя за столом. — Удивитесь, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Мы даже умеем жевать с закрытым ртом. Она подошла ближе. Викинги смотрели. Одни — как на царицу. Другие — как на загадку. Один — как на женщину. — Тогда покажите мне место, где можно сесть, не опасаясь, что под лавкой чей-то нож. — Я посажу вас рядом с собой, — спокойно произнёс Аскеладд. — Здесь безопасно. Если кто и дерзнёт — пожалеет. Астрея слегка приподняла бровь — тонко, изящно. — Угроза? — Гарантия, — ответил он. Константин сдержанно кашлянул. — Я, пожалуй, посижу сзади, — сказал он, делая шаг к тени. — И прослежу, чтобы никто не падал от восторга в обморок. Астрея улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Ты всегда был скучным телохранителем, Константин. — А ты — слишком любопытной женщиной, чтобы тебя оставлять одну среди пьяных варваров. — Потому я и не одна. Она села рядом с Аскеладдом. Молоссы остались у двери, тихо легли у порога, как две живые статуи. Торфин перевёл на неё взгляд — и, впервые, его хмурость рассыпалась лёгким замешательством. — Кто это? — прошептал он. — Не для тебя, мальчишка, — сказал один из викингов с ухмылкой. Астрея взяла кубок, поднесла к губам. Глоток. — Вино простое. Но с характером. — Как и здешние люди, — сказал Аскеладд. — С виду грубые. А внутри — много историй. — У всех есть истории. Вопрос в том, кто их расскажет — и за сколько. — Я рассказываю бесплатно, — пожал он плечами. — Но только тем, кто умеет слушать. Она повернула к нему лицо. — Я умею. — Принесите вино, то, что для меня, — тихо, почти лениво сказала Астрея, не поворачивая головы. — И закуски. Сушёный инжир, сыр с мятой, вяленые оливы. И… — она взглянула на Аскеладда, — а ему что покрепче. Пусть вспомнит вкус Востока. Слуги кивнули и исчезли, скользнув между скамей. Остальные гости — викинги, местные, даже Торфин — проводили это зрелище глазами, будто наблюдали за охотой: молча, с напряжением. Кто-то пробормотал что-то по-датски. Кто-то нервно дёрнул плечом, когда один из молоссов зашевелился у двери. Аскеладд молчал. Он наблюдал за ней — не так, как мужчина наблюдает за женщиной, а как воин, смотрящий на неведомое оружие. Он видел в ней не жемчуг, а сталь под шелком. Она не была гостем. Она была ветром, который дует не туда, куда ждёшь. Он взял чашу, выпил. Потом сказал: — Ваша охрана чересчур роскошна для этих мест. Вы ищете союз или врага? — Я ищу ответы, — отозвалась Астрея. — А где найдутся враги — это зависит от того, насколько глупым окажется мой собеседник. На этих словах слуги уже ставили на стол тонкий поднос: изящная посуда, резной кубок с золотыми ручками, лёгкий аромат сладкого вина, на медных блюдцах — инжир, ломтики вяленого мяса, тонкие лепёшки с травами. А Аскеладду налили в другую чашу: крепкий, острый напиток с оттенком муската и ударом огня. Он приподнял чашу, обнюхал, отпил — и хмыкнул: — Хорошо. Даже слишком. У вас превосходный вкус, Императрица. — У меня — армия. Вкус — лишь дополнение. Она повернула лицо к нему, не отрывая взгляда. Его глаза были глубокими, серыми, с морщинками в уголках. Лицо обветренное, грубое, но сдержанное. Приятно сдержанное. Ни попытки польстить, ни желания произвести впечатление. — Как здесь политические дела? Вопрос был задан спокойно, как удар кинжалом под рёбра. Вечеринка замерла, будто всё в этом доме держалось на невидимой струне. Аскеладд усмехнулся — мягко, без зубов. — В Англии всё, как всегда: англосаксы молятся, датчане воюют, короли делят куски хлеба, не замечая, что в тарелке уже мыши. Свен — старый лев, но у него есть когти. Тонкие пальцы Астреи коснулись края кубка. «Этот человек не только умен. Он — упрям. И ещё… красив, — подумала Астрея. — Слишком красив для викинга. И слишком молчалив для солдата. Под сорок. Глаза умные. Молчание — не от робости. Он думает. Это редкость для этих краев». Аскеладд между тем думал про себя: «Она не из тех, кто влюбляется. Эта женщина — огонь, что обжигает даже воздух. Молода, да. Но опытнее половины королей. Она не воюет без причины. А если приходит — значит, уже знает, зачем». — Вы наблюдаете, — тихо сказал он, поворачивая к ней голову. — Как я. Но вы — Императрица. Неужели вам интересно, как живут псы? — Псы? — Астрея слегка прищурилась. — Те, кто живут без хозяев — интереснее всех. Он усмехнулся. Горько. Но честно. — Тогда смотрите. Только не подходите слишком близко. Укусят. — У меня два молосса. — Она откинулась назад. — Они не кусают — если только я не прикажу. Секунда тишины. Потом он рассмеялся. По-настоящему. Астрея чуть приподняла бровь, но улыбка — почти невидимая — скользнула по её губам. Аскеладд отпил ещё из чаши. На этот раз — медленнее. Он посмотрел в её глаза, словно взвешивая что-то на незримых весах. Потом, всё так же ровно, спросил: — И всё-таки, зачем самой императрице — не одному из её послов, не купцам, не полководцам — лично отправляться в эти мокрые, холодные края? Фраза была почти ласковой. Но под ней чувствовался лёд. Любопытство, обтянутое в бархат, но острое, как лезвие кинжала. Астрея откинулась назад, её рука чуть коснулась резного подлокотника. Пламя факела играло в её волосах, словно в льде застряла искра. — Потому что только я умею говорить с теми, кто сам не понимает, чего хочет. Англия и Дания на грани перемен. Мне неинтересны слабые короли, что считают себя волками, когда трясутся при первом визите викингов. Я хочу видеть сильных. И если с кем и стоит налаживать торговлю — так это с теми, кто может удержать топор в руках и власть в голове. Она наклонилась чуть ближе. — А пока, признаюсь, моё внимание больше на стороне Дании. Свен умен. Его сыновья — вопрос. Но сам народ — интересен. Упрямый. Сильный. Не продаёт себя за первое золото. Аскеладд кивнул, одобрительно, почти с уважением. — Не каждый говорит о нас так, не морщась. Большинство предпочитает бояться. Или презирать. — Мне нечего бояться. И презирать я умею молча, — спокойно ответила она. — К тому же, мне интересны йомсвикинги. На этом слове Аскеладд чуть замер. — Йомсвикинги? — повторил он, чуть склонив голову. — Их имя мало кто произносит с таким спокойствием. Вы их знаете? — Лично — одного, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Торкеля. Большого. Слишком большого, если честно. Аскеладд не смог скрыть лёгкого удивления. Он чуть приподнял бровь. — Вы знаете Торкеля? — Встречалась пару раз. — Она взяла кусочек инжира, неторопливо откусила, и только потом продолжила. — Однажды — на юге, у пролива. Он внезапно вмешался в одну из осад. Говорит, что ему было скучно. А другая встреча — уже позже. Мы были по разные стороны, но обошлось без вражды. — И вы в неплохих отношениях? — Относительно. Торкель — человек, которому всё равно, чей ты союзник, чью землю защищаешь. Он воюет ради самого боя. В этом — и его простота, и его опасность. Но со мной он был учтив. Даже слишком. Один раз предложил дуэль, просто чтобы проверить, правда ли говорят, что я могу снести мужчине ухо, не сломав ногтя. Аскеладд тихо рассмеялся. — И правда? — Он ушёл с обоими ушами. Но с новым шрамом. На этих словах викинг, сидящий ближе всех, кашлянул в кружку. Торфин удивлённо посмотрел на Астрею, а потом на Аскеладда. — Вы… драться умеете? Астрея на секунду взглянула на него — спокойно. Почти как на ребёнка. — Лучше, чем ты пьёшь. Но не беспокойся. Это — вопрос возраста. Торфин сжал губы. Викинги рядом хмыкнули. Один с одобрением, другой — с лёгким сочувствием. Аскеладд посмотрел на неё чуть внимательнее. — Значит вы — не просто корона и вино. — Я никогда не была просто чем-то одним. — Я заметил, — кивнул он. — И теперь мне стало интересно, чем закончится ваш визит в эти земли. Она подняла бокал. На грани улыбки. — А мне — интересно, кто здесь окажется достоин того, чтобы я с ним говорила дважды. Астрея сделала ещё глоток, снова перевела взгляд на пламя. Но в этот момент к столу подошёл Константин — высокий, красивый, с холёной, но усталой осанкой человека, который слишком давно окружён глупцами и вечно вынужден спасать их от самих себя и от гнева его императрицы. Он улыбнулся, будто только что вернулся с прогулки, — но в его глазах мелькала та самая ревнивая искра, которую Астрея уже умела читать с полувзгляда. — Разрешите нарушить приватную дипломатическую беседу, ваше величество? — с мягкой усмешкой обратился он к ней, потом перевёл взгляд на Аскеладда. — И её… новый собеседник. — Если скажешь что-то глупое, я снова вычеркну тебя из завещания, — бросила Астрея, не оборачиваясь. — Тогда я скажу умное. Аскеладд, верно? — Константин сел рядом, почти вплотную, подливая себе вина. — Надо же, вы, похоже, умеете поддерживать разговор. Редкость среди тех, кто предпочитает махать топорами вместо слов. Аскеладд чуть приподнял бровь, но промолчал. Его взгляд стал холоднее. Не враждебный — просто осторожный. Он знал таких людей: умных, красивых, преданных и опасных. Константин продолжил, на этот раз будто бы к самому себе: — Хотя… не могу не заметить. Мы тут, значит, сидим у викингов, пьём ваше огненное пойло, и слушаем, как Императрица Византии обсуждает стратегию с наёмником. Как будто она не одна из самых могущественных женщин в мире, а просто женщина. Астрея медленно повернулась к нему. — Хочешь сказать, я должна была вести себя иначе? — Я хочу сказать, — Константин сделал паузу и отпил глоток, — что ты, возможно, зря тратишь время на разговоры с теми, кто не способен предложить тебе ничего, кроме мускулов и бороды. Он сказал это, глядя прямо на Аскеладда. Тот не шевельнулся. Только опёрся локтем на стол, чуть склонив голову. Астрея засмеялась. Тихо. Низко. — А ты, выходит, считаешь, что мне пора искать мужа? — Я считаю, — сказал Константин, не теряя вежливости, — что Императрице не по чину ночами сидеть с воинами и пить их крепость. Твоя красота — оружие. Но твоё положение — это доспех. А ты сейчас без него. Аскеладд произнёс наконец: — С вашего позволения, я бы сказал, что у вашей Императрицы есть и клинки, и мозг, и спина, которая не нуждается в чужом прикрытии. Константин повернулся к нему. — Как трогательно. И всё же, всё же. — Он наклонился ближе, понизив голос, — надеюсь, вы понимаете, кто перед вами. Она не просто женщина, что решила пофлиртовать под вино. Она — Императрица. Владычица Востока. И если вы забыли об этом на секунду, я — напомню. Астрея чуть наклонилась вперёд, их лица были в полутьме. Слова, словно дым от масла на углях. — Хватит, Константин. Ты сейчас ведёшь себя так, будто я — хрупкая девица, которую нужно оберегать. А ведь ты сам знаешь, я могу сломать человеку шею и в бальном платье. Константин усмехнулся — чуть горько, чуть нежно. Но замолчал. А Астрея вновь повернулась к Аскеладду. — Не обращай внимания. Он бывает… резок, когда чувствует, что кто-то может ему не понравиться. — Нет, — спокойно сказал Аскеладд, отпивая из своей чаши. — Он просто привык быть первым рядом с вами. На секунду повисла тишина. Астрея смотрела на него пристально. А потом, не удержавшись, едва заметно улыбнулась. Прошло уже несколько дней с момента, как византийский отряд обосновался в деревне. Астрея не спешила уходить: корабли подлатали, воины отдыхали, местные начали продавать ей всё — от соли до историй. Викинги то переглядывались, то кланялись, — никто уже не сомневался, кем она была. Но главное — она наблюдала. Она слышала, как мужчины обсуждают политические настроения в Англии. Как упоминают имя Свена. Как с интересом переговариваются о принце Кнуде — не без иронии. Всё это она впитывала, храня молчание. Но время от времени — задавала один-единственный вопрос. И этот вопрос разворачивал разговор в нужную ей сторону. Константин знал: она тянет время. И каждый раз, когда он поднимал эту тему, она отвечала просто: — Здесь интереснее, чем я думала. День был морозным. Снег скрипел под подошвами. Солнце тускло отражалось в заиндевелых крышах. Астрея накинула свою короткую соболиную шубу поверх шёлкового платья, перевязанного кожаным ремнём. Волосы она оставила распущенными, только две передние пряди были заколоты назад золотой застёжкой в форме орла. Она вышла — и заметила, как люди сбегаются. Мужчины, женщины, даже дети. Все устремлялись к большому свободному пятачку у длинного дома. Там уже толпилась деревня. Впереди, в самом центре круга, стояли Аскеладд и Торфин. Астрея остановилась. Ничего не спрашивая, просто подняла бровь. Слуга подскочил к ней с мехом, она отмахнулась. — Дайте мне тишину, — сказала она. Константин подошёл сзади, тоже остановился. Вздохнул. — Опять этот мальчишка. — Кто-нибудь, наконец, объяснит мне, почему подросток регулярно вызывает на бой мужчину вдвое старше? — Потому что он упрям, — буркнул один из викингов рядом. — Потому что хочет убить его. Потому что он — Торфин. На поляне уже стояли лицом к лицу: Аскеладд — спокойно, с ленцой, в пол-оборота, чуть ухмыляясь. Торфин — с обнажёнными лезвиями, сжатыми кулаками и лицом, полным яда. Астрея не сводила глаз. — Начинаем, — произнёс кто-то. Люди замерли. Несколько шагов — и они столкнулись. Торфин — быстрый, рваный, как ветер. Удары, подскоки, выпад — всё, как машина на ярости. Аскеладд — спокоен, почти ленив. Блок, разворот, уход. Он не воюет — он читает Торфина, как открытый свиток. Он даёт ему выдохнуться. Астрея наблюдала, не моргая. Ни крика, ни вдоха. — Это не просто тренировка, — сказала она тихо. — Нет, — ответил Константин. — Это у них обычай. Или болезнь. Когда Торфин упал в снег, тяжело дыша, а Аскеладд подошёл к нему с выражением усталости от бессмысленного боя— толпа загудела. Но Астрея осталась безмолвной. Аскеладд что-то сказал Торфину. Тот не ответил — только сжал зубы, встал и ушёл. А викинги засмеялись, похлопали друг друга по плечам. Астрея осталась стоять. — Этот мальчик… — прошептала она. — Зачем он каждый раз это делает? — Потому что он хочет убить Аскеладда, — спокойно сказал Константин. — Тогда почему он всё ещё жив? На это Константин не ответил. А Астрея снова перевела взгляд на Аскеладда. Он стоял немного в стороне, отряхивая снег с плаща. И, словно почувствовав на себе её взгляд, обернулся. Улыбнулся ей. Почти незаметно. Почти устало. И пошёл прочь. — Этот человек… — прошептала она себе под нос, — слишком сдержан, чтобы быть наёмником. И слишком свободен, чтобы быть командиром. — Это делает его опасным, — добавил Константин. — Это делает его редким. На следующий день солнце скользило по крытым инеем крышам. В деревне было тихо, словно всё отдыхало после вчерашнего поединка. Астрея шла медленно, с закинутым за плечи мехом, — без охраны, только в сопровождении Брута и Каллистраты, её двух молоссов, идущих по бокам, как две мрачные тени. Её взгляд поймал знакомую фигуру. Торфин сидел на обрубке дерева, мрачно держа в руках точильный камень и короткий клинок, похожий на кинжал. Он не заметил её сразу. — Ты хочешь убить его, — прозвучал голос Астреи позади. Торфин вскинулся, резко. Собаки зарычали, но Астрея бросила им взгляд — и они стихли. — Что? — нахмурился мальчишка. — Аскеладда. Ты хочешь убить его. Но не можешь. Потому что он сильнее. И умнее. Торфин вскочил. — Откуда ты знаешь?! — в голосе ярость и юношеская боль. — Ты просто… Он осёкся. В её глазах было спокойствие. Не высокомерие — просто холод, будто она смотрела на раскалённый металл, ожидая, пока он остынет и станет пригоден для ковки. — Ты злишься. Это естественно. Но не каждый ребёнок таскает свою ненависть с такой преданностью. — Я не ребёнок! — отрезал Торфин. — Нет, — согласилась она. — Ты зверёныш. Колючий, голодный и больной. Но не тупой. Поэтому я спрашиваю: за что ты хочешь его убить? Торфин стиснул зубы. — Он убил моего отца. Торса. Он был великим воином. Благородным. А Аскеладд… подлец. Он заманил его в ловушку. Я был там. Я это видел. Астрея кивнула. Взгляд её стал чуть мягче. — Вот оно как. Она сделала шаг ближе. — Ты хочешь убить Аскеладда в честном бою, чтобы отомстить. Чтобы твоя ярость стала праведной. Но каждый раз ты проигрываешь. — …но я стану сильнее, — выдохнул Торфин. — Возможно, — пожала плечами она. — А пока, хочешь проверить себя? Он уставился на неё. — Что? Астрея склонила голову, как будто рассматривала его: — Драться будешь со мной. — …с тобой? — недоверие в голосе было почти оскорблённым. — Ты женщина. Астрея рассмеялась — резко, как выстрел. — А ты — мальчик. Посмотрим, кто кого. Крики разнеслись быстро. Викинги столпились на том же пятачке, где вчера Торфин сражался с Аскеладдом. Снег был втоптан, воздух — звенел. Астрея стояла на одном конце круга, легко и хищно. Без доспехов — только в чёрной тунике, кожаных штанах и сапогах. Волосы собраны в хвост, а в руке — тонкий, изогнутый меч. Византийская сталь. Красота и гибель в одном клинке. Торфин стоял напротив. Он не верил, что это происходит. Но был зол, сосредоточен. — Не бойся. Я не сломаю тебя, — усмехнулась она. — Если сам себе ничего не сломаешь. — Я не проиграю, — выдохнул он. Астрея кивнула вежливо. — Ты уже проиграл однажды. Значит, умеешь. — Начинайте! — крикнули в толпе. И они двинулись. Торфин — быстро, резко, ураганом. Он прыгнул, нанёс удар — и промахнулся. Её меч был уже рядом с его шеей. Он развернулся, снова бросился. Астрея ловко ушла, её тело будто танцевало. Она не атаковала первой — только парировала, уходила, скользила. Но каждый её удар — был выверен, как нота в симфонии. Толпа замерла. Кто-то ахнул. Кто-то засвистел. — Ты быстрый, — сказала она. — Но ты не думаешь. — Заткнись! — Ты злишься. Это не оружие. Это якорь. Он снова бросился, почти наугад. И на этот раз — она ударила. Не в грудь. Не по голове. Она подбила ему ноги. Торфин упал на спину, с глухим звуком. Меч вылетел из рук. Астрея подошла, опустилась на одно колено и наклонилась к нему. — Если хочешь убить мужчину вроде Аскеладда, тебе придётся стать мужчиной, а не мстительной тенью. И, не дожидаясь ответа, поднялась. — Ты дрался храбро. — Она посмотрела в сторону Аскеладда, стоящего в толпе. — Возможно, твой отец гордился бы тобой. Но только, если ты научишься жить ради чего-то. А не только мстить. И ушла, бросив меч Торфину под ноги. Ночь опустилась на деревню, как меховой плащ. В домах горели факелы, а снег за окнами искрил мягким светом. В длинном зале, что викинги называли пиршественным, было тепло от огня, рыбы, жареного мяса и вульгарного смеха. Астрея сидела отдельно, в дальнем углу, у стены. Стол перед ней был щедро заставлен: кувшин дорогого византийского вина, принесённый из её личных запасов, сыр, миндаль, вяленое мясо, кубки из чеканного серебра. Она отпила. Медленно. Вино было терпкое, с глубоким, как персидская ночь, послевкусием. — Свободно тут? — прозвучал знакомый голос. Она не повернулась сразу. Только подняла бокал, будто ещё не решила, стоит ли отвечать. — Если ты не громкий и не глупый, то, пожалуй, — холодно произнесла она, наконец глядя на Аскеладда. Он опустился рядом. Не напротив, а сбоку, как бы признавая её первенство в этой паре. — Успехов на поле боя у вас больше, чем у половины тех, кто считает себя мужчинами, — сказал он, взяв свой кубок. — Мальчишка не знал, с кем связывается. — Он сам вызвался. Я просто приняла, — тихо ответила она. — И не бей себя в грудь. Ты же знал, чем кончится. — Знал, — кивнул. — Но он должен был пройти через это. Чтобы самому понять, где его место. Сейчас он в бешенстве. Завтра будет думать. — Или снова бросится, — холодно уточнила Астрея. — Глупость упряма, когда думает, что это честь. Она отпила снова, и Аскеладд чуть повернулся к ней. Он изучал её профиль — подчёркнутую скулами линию лица, хищную лёгкость жестов, ледяную, но не мёртвую женственность. — Вы не выглядите удивлённой. Ни его словами, ни его болью. — Я видела много мальчиков с горящей яростью в глазах. И почти ни один не стал мужчиной, пока не потерял эту ярость. Он хмыкнул. Протянул руку, налил себе вина из её кувшина — и поднял бровь, словно спрашивая разрешения, хотя уже налил. Она ничего не сказала — и это было «да». — Он сын Торса, — сказал Аскеладд, как бы между прочим. — Великий человек. Почти святой, если бы верил в мечи чуть меньше. Астрея повернула к нему голову. — Я слышала о нём. Один из тех, кто умел убивать — но ненавидел саму идею убийства. — Да. И его сын стал полной его противоположностью. Вот такая ирония судьбы, — сказал он, отпивая. — Меня не интересуют дети, живущие ради чужой крови, — сказала она тихо. — Пока он не начнёт жить ради себя он никто. Пауза. Лёгкая тень в её взгляде. Её голос стал глуше, будто бокал закрыл часть звука: — Месть — это тень, которую ты тянешь за собой, пока она не утянет тебя на дно. Он пока не понял, что она не делает сильнее. Только делает пустым. Аскеладд кивнул. Долго молчал. — Знаете, вы говорите, как та, кто уже что-то потерял, — спокойно заметил он. — Или, может, просто хорошо научились наблюдать? Она усмехнулась. Слова скользнули по губам, будто вино: — Византийская императрица не имеет права терять. Только приобретать. Даже если это пепел. Снова тишина. Потом он поднял кубок: — За тех, кто живёт ради себя. И за тех, кто умеет пить вино не хуже, чем сражаться. Она кивнула, и их кубки легко соприкоснулись. — И за тех, кто достаточно умен, чтобы не задавать лишних вопросов, — добавила она. — Значит, мне лучше помолчать, — улыбнулся он. — На удивление разумный вывод. Утро снова было тихим. Снег припорошил крыши деревни, как будто заново вырезал весь мир из белого мрамора. В воздухе висел запах дыма, дерева, немного рыбы — и льда. Того сухого, скользкого холода, что режет щеки, но бодрит мысли. Астрея шла одна, без собак. В плаще из густого меха, с капюшоном, подбитым синим шёлком. Волосы — убраны, как перед боем, но не спрятаны: несколько выбившихся прядей обрамляли её скулы, отчего она казалась моложе, почти юной, если бы не ледяной взгляд. Она направлялась в лес за деревней. Просто пройтись. Или, может быть, надеясь на то, чего не могла назвать. И увидела его. Аскеладд. Он стоял в одиночестве среди елей. Без плаща, в одной шерстяной рубахе, слегка влажной от пота. В руке — длинный меч. Он двигался плавно, чётко, будто не сражался, а писал что-то невидимое в воздухе. Каждое движение — было выверено, сдержано, как письмо, составленное шёпотом.Астрея не сказала ничего. Просто остановилась. Аскеладд заметил её краем глаза, но не прервал движения. Меч мелькнул в солнце, и только через несколько секунд он наконец опустил оружие и выпрямился. — Императрица на прогулке? — Императрица наблюдает, — отозвалась она. — Ты хорош. В этом есть своя поэзия. — Только когда никто не мешает. — Он убрал меч в ножны. — Здесь, похоже, слишком рано для пьяных викингов. — Или слишком поздно для тех, кто любит тишину. Она приблизилась. Молча. Стояла рядом — чуть ближе, чем нужно. — Ты часто тренируешься один? — Я вырос среди тех, кто любил показывать, на что способен, — пожал он плечами. — Это привычка. И защита. Астрея изучала его профиль. Щетина. Усталые глаза. Мужчина, который жил слишком долго и слишком быстро. Но её взгляд скользнул чуть ниже — по рукам, по плечам. Он был старше её, но в нём было что-то очень живое. Она наклонила голову, почти неуловимо: — Ты выглядишь как человек, который многое прячет. Он посмотрел на неё. — А вы выглядите как женщина, которая многое хочет. Но берёт только тогда, когда уверена, что не проиграет. Пауза. Они смотрели друг на друга. Тишина между ними натянулась, как тетива. Один шаг — и стрела полетит. Астрея усмехнулась уголком губ. — Ты слишком проницателен для простого наёмника. — А вы слишком опасны, чтобы быть просто женщиной. Снова молчание. А потом она сказала: — Знаешь, если бы я хотела — ты бы уже был в моей постели. Аскеладд кивнул. — Да. Но вы не уверены, стоит ли. Она кивнула. — Не потому, что ты недостоин. А потому что я не люблю сожалеть. Он приблизился чуть ближе. Медленно. Без угрозы. — Тогда не жалейте. Астрея скользнула взглядом по его губам, потом в глаза. — И это говорит мужчина, который убивает без жалости? — Жалость и сожаление — не одно и то же. Она сделала шаг назад. Легко, почти игриво. — Ты опасен. — Вы тоже. — Посмотрим, кто кого, Аскеладд. Она развернулась. Уходя, не оглянулась. Но знала — он смотрит ей вслед и это было приятно. Вечер был по-деревенски шумный. Викинги, отогретые мясом, квасом и простым весельем, расселись у огня. В воздухе висел запах копчёной рыбы, сажи и мужского пота, но кто-то из людей Астреи разложил пряные травы у входа — как в знак того, что византийцы даже в грязи пахнут лучше большинства женщин при дворе английского короля. Астрея сидела на своём месте — в мехах, с вином в тонком кубке и холодом в глазах. Молоссы — Брут и Каллистрата — лежали у её ног, следя за каждым, кто слишком громко шевелился. Аскеладд — немного в стороне. Он всегда был в стороне. Даже среди своих. Молчаливый, внимательный. Сегодня он не спешил напиваться, хотя кружка в руке была. Она краем глаза отмечала каждое его движение: как он вытирает пальцы о ткань, как вздёргивает бровь, если кто-то глупо шутит, как осторожно смотрит на неё, когда думает, что она этого не видит. Он знал, что она не из тех женщин, что играют вслепую. Он также знал — слишком хорошо — что даже если она улыбается, глядя на него, это ещё ничего не значит. Потому что женщина, что правит Империей, не спускается с трона ради мечтателя с мечом. Даже в самых наивных снах, даже если её взгляд чуть задержался на твоём лице. Не для меня. Не для такого, как я. Он не позволял себе думать дальше. Именно в этот момент Константин подошёл. Высокий, сияющий, с идеальной укладкой даже в этой сырости, он опустился на скамью рядом с Астреей и налил себе вина. Присел ближе, чем нужно. Брут на мгновение заурчал, но Астрея жестом дала понять: пусть. — Забавно, — начал Константин с лёгкой усмешкой. — Я думал, ты приедешь сюда, чтобы говорить с королями. А ты пьёшь с наёмниками. — Я говорю с теми, кто мне интересен, — ответила Астрея, не поворачивая головы. — Интерес. — Константин усмехнулся, отпил. — Это, конечно, благородно. Но, как твой советник, я обязан напомнить: ты не просто женщина. Ты — Императрица. Люди смотрят. Люди болтают. — Пусть болтают. Мне скучно, — спокойно бросила она. — Тогда, может быть, стоит найти мужа? Вон, принц Англии вроде ещё не женат… — он усмехнулся, глядя на Аскеладда. — Или есть кто-то здесь, кто тебя развлекает? Аскеладд не поднял глаза. Он даже не повёл бровью. Просто отпил. Астрея наконец повернулась к нему. — Что скажешь, Аскеладд? Ты хочешь стать Императором? Он, не оборачиваясь, выдохнул: — Я даже не достоин быть её тенью. Астрея чуть приподняла уголок губ. Константин рассмеялся. — Вот видишь, даже он понимает. — Да, но ты не понял главного, — тихо сказала она. — Он хотя бы знает, где его место. А ты слишком занят тем, чтобы мне напоминать о моём. Константин замолчал. Понял, что удар был точен. Он встал, не попрощавшись. Астрея отпила и повернулась к Аскеладду. — Умеешь ты держать лицо, — сказала она. — Даже когда на него смотрят слишком пристально. Он наконец повернулся. — Я слишком стар, чтобы позволять себе надеяться, миледи. — И всё же ты не отворачиваешься, — заметила она. Он усмехнулся. — Потому что даже у стариков бывают глаза. — Что ж… — Она взглянула на него поверх кубка. — Смотри, пока не ослепнешь. В деревне наступила особая зима — не та, что вьюжная, не та, что смертельная. А та, когда всё замирает в ожидании весны. Люди сидят у огня, мясо жарится, кружки пустеют — и каждый вечер похож на предыдущий, но в нём теплее, чем можно себе позволить в суровом севере. Астрея — женщина из золота, вина и крови — проводила вечера в большом доме. Иногда в мехах, иногда — в бордовом платье, скроенном так, что мужчины глотали слюну даже вблизи своих жён. Но чаще всего — в спокойном, благородном молчании. Пока кто-то не начинал рассказывать. И начинал, конечно, он. Аскеладд не был тем, кто охотно говорит. Но по её просьбе — говорил. — …а этот идиот влез в погреб, думая, что там золото. — Он покачал головой. — Оказалось — просроченное пиво. Мы вытащили его уже пьяным, как кузнец в день свадьбы дочери. Астрея усмехнулась. Тихо. Губами. Но в глазах сверкнул лёд, будто растаявший на миг. — И ты называешь это «заработком»? — Когда ты викинг, вынужден зарабатывать по духу… — Он поднял кружку. — Золотом не платят. А сытому человеку, знаешь ли, плевать, чем ты пахнешь. — Это объясняет твою рубаху, — бросила она насмешливо. Он рассмеялся. По-настоящему. Не громко, но с хрипотцой. Константин, сидевший чуть поодаль, напряг губы в усмешке. Он не смеялся. Он наблюдал. Каждую её улыбку, каждый взгляд — и особенно то, как она смеялась. Ты улыбаешься. Ты смеёшься. С ним. — А вы, императрица, — сказал Аскеладд, — не похожи на женщину, которую можно развеселить историей про пьяного наёмника. — Обычно нельзя, — призналась она, не отрывая взгляда. — Но ты рассказываешь хорошо. Ты делаешь это, как будто от тебя ничего не зависит. И это забавно. — А может быть, я просто не хочу вам лгать. Как лгут короли, епископы и ваши любимые сенаторы. Она чуть приподняла бровь. За соседним столом кто-то икнул. — Это опасная фраза, Аскеладд. Ты не боишься говорить так? Он откинулся на скамье, положив руку на деревянную спинку. — Я боюсь многого. Но вас — пока нет. — Пока? — её губы изогнулись в кривой полуулыбке. — Всё зависит от того, сколько я ещё пробуду в этой деревне, — спокойно ответил он. Пауза. Горячее вино. Треск поленьев. — А ты не так прост, как я думала, — тихо проговорила она. Он не ответил. Лишь поднял взгляд — и задержал его. Впервые — дольше, чем нужно. Астрея ответила тем же. Константин отложил кубок и молча вышел на улицу. Деревня спала. Белый снег покрывал крыши, словно молчаливый покров. Где-то вдалеке ухнул филин. Псы дремали у стен. Все было спокойно — почти. Тихие шаги по снегу. Сапоги, выложенные изнутри мехом, не скрипели, а лишь мягко хрустели под ногами. На плечах — чёрный плащ, мех оторочен лисьим воротом. Под ним — лёгкое платье, почти домашнее. Волосы распущены, как водопад лунного серебра. И аромат — лайм, перец, вино и ирис — шёл впереди неё, обволакивая ночь. Она подошла к низкой двери. Свет свечи — узкая полоска под косяком. Он не спал. Она не постучала. Она просто толкнула дверь — и вошла. Аскеладд сидел на узкой койке, полураздетый, с мечом, прислонённым к стене. Он повернул голову, не удивлённый, но будто бы и не верящий. — Императрица… Она не дала ему сказать. Подошла. Села рядом. Молча. И в следующее мгновение — наклонилась и поцеловала его. Не спрашивая. Немедля. Не оставляя сомнений. Его пальцы едва коснулись её плеч. Не толкнули. Не приняли. Он замер. — Астрея… — прошептал он, когда губы её оторвались. — Ты сидишь так, будто ждёшь войны. — Голос был тихим, почти ласковым. — Но я — не враг. Он тяжело сглотнул. Глаза её были слишком близко. Слишком ясные. И слишком настоящие. — Вы не понимаете. Я стар. Я всего лишь воин. — Ты — мужчина, который каждый вечер сидит рядом меня и говорит, будто весь мир — это пыль под сапогами. — Она наклонилась к его уху. — Но ты не пыль. Ты пламя. — Вы Императрица. Вы не должны мараться об меня. Я… — он покачал головой. — Я никто. Наёмник. Сын рабыни. — Ты — единственный, кто не лжёт мне. — Её рука скользнула по его щеке. — А значит, ты единственный, кого я хочу этой ночью. Молчание. Он смотрел на неё — как на нечто невозможное. Как на звезду, упавшую в его лачугу. Но она не исчезала. Она была рядом. Горячая. Реальная. — Только этой? — спросил он глухо. Она улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. — Не испытывай судьбу, Аскеладд. Он не ответил. Он потянулся к ней и поцеловал в ответ — теперь уже уверенно. Мужчиной, который вспомнил, что он — не только меч, но и тело. Не только тень, но и жар. Пламя в каменном очаге догорало, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Запах хвои, смолы и перегретого железа смешивался с терпким ароматом их тел — пот, медовая мазь на её коже, дым, въевшийся в его одежду.  Он приподнял её, как мешок с зерном, и швырнул на грубый дубовый стол. Дерево скрипнуло под её весом. Его пальцы, покрытые застарелыми мозолями, впились в её бёдра, оставляя красные отпечатки. Она выгнулась, чувствуя, как шершавая поверхность стола жжёт спину, а его ногти оставляют полумесяцы на внутренней стороне коленей. Когда он вошёл в неё, воздух вырвался из её лёгких резким вздохом, потерявшимся в треске дров. Он двигался медленно сначала, ощущая каждую складку, каждое сжатие её внутренних мышц, будто изучал новый вид оружия. Потом — резче, глубже, заставляя стол скрести по полу в такт их соединённым телам. Капли пота падали с его подбородка ей на грудь. Она вцепилась в его предплечья, чувствуя, как под кожей перекатываются напряжённые мускулы. Где-то за стеной завыл ветер, но в горнице было жарко — так жарко, что её ноги дрожали, а внизу живота клубилось что-то тяжёлое и сладкое. Он почувствовал это. Его пальцы впились в её талию, удерживая на месте, когда волны удовольствия начали накатывать. Она закусила губу, но стона всё равно вырвался — хриплый, оборванный. Он кончил первым, с тихим рыком, вонзив зубы ей в плечо. Она последовала за ним, тело выгнувшись в немом крике, пальцы судорожно сжавшие его волосы.  Эта ночь стала их. Без слов. Только дыхание. Прикосновения. Утро накрыло деревню, как вялый воин шкуру — с усилием, с хрустом. Снег, что шёл ночью, чуть припорошил крыши и землю, как будто ничего не случилось. В доме, где спал Аскеладд, свеча догорела до капли. Внутри пахло женщиной, вином и чем-то неописуемым. Он сидел на краю койки, босой, с обнажённым торсом, задумчиво глядя в ту сторону, где она сидела — всего несколько часов назад. Она ушла до рассвета. Тихо. Словно ветер. Словно сон. Но на его груди остался вмятина от её ладони. Её запах всё ещё витал в воздухе, как будто она не ушла совсем. Он провёл рукой по лицу, вздохнул. Потом облокотился на колени, вперив взгляд в пол. «Люди с властью берут, что хотят.» Он знал это с детства. Его мать это знала. Его отец — позорно забыл. Короли, князья, императоры — они не спрашивают, они выбирают. Но никогда — не повторяют. «Я был вкусом. Вечером. Вином на устах. И всё.» Он встал. Натянул рубаху, зашнуровал сапоги. Глянул на меч у стены. На ложбинку в постели. И выпрямился. «Это не изменит меня. И не изменит её.» Астрея, одетая в плотное платье с меховой накидкой, сидела у огня в большом доме. Губы ровные. Волосы, как всегда, распущены — только заплетены по бокам в тонкие косы. Вокруг неё уже собрались воины и слуги. Она говорила с Константином о рыбе, о погрузке, о следующей партии вин, которые, по её мнению, “слишком кислые даже для датчан”. — Мы останемся ещё дня три, — произнесла она спокойно. — Эти люди питаются хуже, чем армия на марше. Пусть мои повара дадут им рецепт. — Конечно, Ваша Светлость, — кивнул Константин и, наклонившись, вполголоса добавил: — Вы сегодня выглядите особенно довольной. Кто-то вам снился? Она не взглянула на него. Только чуть приподняла бровь. — Сон был странный, но ничего, что заслуживало бы толкования. И подняла кубок с водой. В этот момент в зал вошёл Аскеладд. Они встретились взглядом. Один миг. Ни улыбки. Ни намёка. Только лёгкий, почти неуловимый кивок с её стороны. Он ответил тем же — как солдат императрице. Холодно. Без слов. Весна пришла не сразу, но сегодня ветер был мягче. Небо — чище. Снег хрустел уже не злобно, а лениво. Где-то текли первые капли с крыш. Мир вокруг деревни просыпался, а с ним — и корабль Астреи, величавый, как сама Империя. «Кассия», украшенная бронзовым таранным орлом, стояла в заливе, её борта уже частично загружены ящиками: вода, мясо и выпивка. Слуги и воины работали слаженно, без суеты. Константин курировал погрузку, стоя с папирусом и чернильницей в руках, что, казалось, совсем не шло к его красивому профилю и серебряной застёжке на мантии. — Осталось два дня, не больше, — произнёс он, повернувшись к Астрее, которая наблюдала за происходящим с холма, укрывшись в шубу цвета мёда. — Мы плывём к Свену, — мягко сказала она, не отрывая взгляда от горизонта. — Я хочу знать, король ли он или просто старый волк, которого боятся слишком многие. — И ты думаешь, он скажет правду? — Я думаю, он попробует торговаться. Астрея медленно улыбнулась. Не весело — расчетливо. Как игрок, что заранее знает, на какие карты поставит оппонент. Большой деревенский дом, где обычно собирались викинги Аскеладда, в этот вечер превратился в пиршественный зал. По стенам — светильники из бронзы, привезённые византийцами. Столы были накрыты по восточному обычаю: оленина, мед, пироги с мясом, баранина с розмарином, свежие фрукты из запасов императрицы и вино из её личных сундуков — тёмное, густое, ароматное. Астрея вошла последней. В этот вечер она была в мягком, но дорогом платье цвета граната. Плотная ткань струилась по её фигуре, меховая накидка была сброшена на кресло. Волосы — наполовину собраны, наполовину распущены, лёгкой волной ложились на плечи. На губах — почти улыбка. — Сегодня мы угощаем вас, — сказала она, обращаясь ко всем. — За ваше гостеприимство. За вашу работу. И за то, что вы умеете смеяться даже зимой. Толпа викингов загудела от радости и удивления. Аскеладд стоял у стены, прислонившись к деревянной колонне, бокал вина в руке. Он наблюдал за ней внимательно, но не подходил. Взгляд его был чуть прищурен, спокойный только рука крепко сжимала кубок. Константин, как всегда, сел рядом с Астреей — но сдержанно. Он не касался её, не говорил слишком громко. Лишь наблюдал, как она смеётся над тостами, как рассказывает пару шуток, как уверенно держится среди грубых, но зачарованных мужчин. И всё-таки время от времени её взгляд скользил по залу — искал его. И каждый раз находил. Дом был полон — весел, тёпел, как желудок, набитый добром. Викинги ели с охотой, пили с жаром, пели грубые песни и не замечали, что в углу, у большого стола, происходила иная история. Тихая. Медленная. Почти незаметная. Астрея, отпив немного вина, повела взглядом по залу и остановилась на нём. — Аскеладд, — сказала она лениво, но достаточно громко, чтобы заглушить соседние голоса. — Ты всё стоишь у стены, как палач на балу. Он чуть вскинул бровь. — Я привык наблюдать. Особенно если пир устраивает Империя. — Тогда садись. Возможно, у тебя больше не будет шанса поесть и выпить с самой Императрицей. Смеялась она нечасто, но сейчас в её голосе была насмешка. И что-то ещё — мягкое, шелковое. Как капля вина на губах. Аскеладд подошёл. Сел рядом. Он всегда держал спину прямо — даже за столом, даже рядом с ней. Взял кубок, но не спешил пить. — А если я скажу, что привыкаю к вашим угощениям? — сухо бросил он. — Тогда тебе придётся приехать в Константинополь. Там я устраиваю пиры получше. И вино — не из боевых запасов. — А безопасность? — Не хуже, чем у тебя здесь, — усмехнулась она. — Хотя у меня всё же не стоит стража с топорами у дверей. Он хмыкнул. — У вас вместо этого псы, которые чувствуют страх. Они сидели близко. Рядом лежала её рука — тонкая, с тёмным камнем на пальце. Когда Константин подошёл, чтобы что-то сказать, Астрея обернулась к нему с сухим «позже». Он понял и ушёл. Молчание между ними потянулось — и стало почти интимным. Она наклонилась ближе, от её волос пахло вином, перцем и чем-то тёплым, живым. — Ты всё ещё не веришь, что можешь быть мне интересен? Он посмотрел на неё. Долго. Не отвечал. — Мне не нужно, чтобы вы верили. Мне достаточно, чтобы вы играли. — А я не играю, — прошептала она. — Просто иногда позволяю себе роскошь. — И я — одна из них? — Нет, — сказала она и глотнула вина. — Ты — исключение. Я не привыкла к исключениям. Он молчал. Только взгляд его стал темнее, внимательнее. И чуть мягче. Пир шумел. За пределами их стола. За пределами их мира. Они сидели чуть в стороне — за большим, дубовым столом, между высокими кубками и тарелками с остатками мяса. Вино было густым, почти чёрным. А огонь в светильниках давал мягкое, почти интимное освещение. Астрея откинулась в кресле, небрежно поправив локон. Она явно чувствовала себя в своей тарелке: окружённая мужчинами, но разговаривающая только с одним. — В Константинополе всё идёт, как и должно, — сказала она спокойно. — Мои министры заняты тем, чтобы не мешать друг другу. Торговцы молятся, чтобы не злить меня. Армия скучает. Народ — доволен. И, конечно, все думают, что я уехала на переговоры, а не чтобы пить с викингами. Аскеладд склонил голову набок. В его глазах мелькнула ирония. — И на кого же вы, великая императрица, оставила свою корону? Неужели… на псов молоссов? — Нет, они со мной, — улыбнулась она. — А в городе остался младший брат Константина. Такой же серьёзный, только без чувства юмора. Он давно хотел оказаться «на троне» — пусть теперь почувствует, каково это: держать в руках весь город, вдыхать запах золота и пыли, и ждать письма от меня каждый вечер. — Храбро. — Ха, нет. Рассудительно. Он слишком умен, чтобы предать меня, и слишком честолюбив, чтобы позволить другим это сделать. И кроме него моя мать, Феодора. — Королева-мать? — Императрица-мать. У неё характер, как у горящей лавы. Пока я здесь, она не только держит столицу в порядке, но и каждый вечер ужинает в моём зале. Один раз слуга поставил ей чашу на левую сторону стола, а не на правую — и она заставила его месяц пить только воду из этой чаши. По её распоряжению. Как воспитательную меру. Аскеладд усмехнулся. Чуть. — Звучит, как женщина, с которой я мог бы выпить. Один раз. — Два раза точно не было бы, — сказала Астрея, лениво поворачивая к нему лицо. Её пальцы провели по краю кубка. — Хотя ты… ты выжил бы. Ты любишь острые углы, Аскеладд. Я вижу это. Слишком долго молчишь, чтобы не оценивать каждое слово собеседника. Он взглянул на неё. Внимательно. — Вы тоже слишком часто смотрите в глаза, чтобы это делать случайно. — Я просто рассматриваю, — прошептала она и чуть наклонилась вперёд. — Мне нравится наблюдать, как ты держишь себя. Как будто ты не человек — а меч, вложенный в ножны. Острый. И чужой. Он не ответил. Только глотнул вина. Медленно. Сохраняя выражение лица, как броню — Ты очень сдержан, Аскеладд, — произнесла она мягко. — Даже когда рядом с тобой сидит женщина, которую ты хотя бы немного хочешь. Он посмотрел на неё. Долго. Спокойно. — Женщина, которую я хочу… — сказал он, наконец, — чаще всего оказывается женщиной, которую мне не положено. — Так, может, стоит однажды перестать играть по правилам? — Я слишком стар, чтобы позволить себе глупости. — А я слишком молода, чтобы от них отказываться. Она рассмеялась — тихо, искренне, почти опасно. И откинулась назад, не отводя взгляда. Пир приближался к концу. Дом постепенно опустел — кто-то ушёл, шатаясь, кто-то заснул прямо у стола. Остались только те, кто пил слишком много, чтобы встать, или те, кому было всё равно. А в углу, под шум костра и ржание лошади где-то снаружи, сидели они. Астрея откинулась в кресле. Щёки у неё были чуть розовее обычного, губы — немного приоткрыты. Вино — как кровь древних, как жар пролитого заката — делало своё дело. Она говорила негромко. Смех её был коротким, но лёгким, как ветер, касающийся открытого плеча. Аскеладд — всё такой же: прямой, немногословный, крепкий, как старый дуб, что пережил десять зим и ещё десять переживёт. Но взгляд его стал чуть более внимательным, чуть более медленным. Он пил медленно. Но пил. Астрея подалась вперёд. Шёлковый верх её платья — белый, с золотой вышивкой, расстёгнут несколькими «случайными» движениями. Глубокий вырез мягко скользнул вниз, обнажая изгибы её ключиц, и чуть ниже. Она говорила о чём-то лёгком. О фруктах с Крита. О торговцах с Востока. О лошадях из Фракии. Но её рука вдруг «нечаянно» коснулась его бедра, там, где скаталась складка его плаща. — Прости, — шепнула она. — Пожалуй, я выпила больше, чем хотела. Или меньше, чем стоило? Он посмотрел на неё. Не грубо. Не холодно. Просто — в упор. — Не думаю, что вы когда-либо делаете что-то случайно. Она усмехнулась. Волосы её скользнули по плечу, словно языки пламени. Она наклонилась. Очень близко. Её губы почти касались его уха, дыхание — горячее, терпкое от вина. — Ты всё ещё сдержан, — прошептала она. — Даже когда помнишь, как я целовала тебя. Когда знаешь, как моё тело изгибалось под тобой. Пауза. — Скажи, Аскеладд, ты хочешь это повторить? Он медленно выдохнул. Его челюсть чуть напряглась. Он посмотрел на её губы — затем в глаза. Но не коснулся. — Что будет завтра, Императрица? — А ты думаешь о завтра? — Всегда. — Тогда я — твой сегодняшний грех, — сказала она и слегка коснулась его лица пальцами. — Или подарок. Смотря с какой стороны смотреть. Он снова ничего не сказал. Лишь отодвинулся — на полпальца. Этого хватило, чтобы она поняла: он всё ещё держится. Всё ещё держит строй. Огонь в очаге догорал. Тени становились длиннее, звуки — глуше. Пир мёртв, вино — почти допито, а ночь — всё ещё в самом соку. Астрея наклонилась к столу. Вокруг остались только пьяные викинги, спящие с открытым ртом, да трое дозорных, которые делали вид, что ничего не слышат. Константина давно не было — умно ушёл, когда почувствовал запах опасности. А она — осталась. В этом полумраке её глаза сияли серебром. Пальцы, будто играя с кромкой своего бокала, неторопливо потянулись под край стола. Незаметно. Мягко. И вот — оказались там, где лежала его рука. Она не схватила. Нет. Это было бы вульгарно. А Астрея вульгарной не была. Её прикосновение — как шелк на тёплом мраморе. Пальцы скользнули по его запястью. Потом — чуть выше, мимо бедра, внутренней стороны. Почти мимолётно, почти случайно. Но не было в этом ничего случайного. Он вздрогнул. Не телом — позвоночником. Почти незаметно. Но она это почувствовала. — Ты всё ещё молчишь, Аскеладд, — прошептала она, почти не шевеля губами. — Или не находишь слов? Он не отодвинулся. Но и не ответил. Астрея откинулась на спинку кресла и облизала губы. Её платье снова чуть сдвинулось, обнажив ещё немного — как будто оно само жаждало сорваться с неё. Она наклонилась к нему ближе, и, под покровом общего шума и храпа викингов, её голос стал нежен, как яд: — Я знаю, что ты не веришь, будто женщина вроде меня может желать мужчину вроде тебя. Но я не женщина вроде. Я — Императрица. А я беру то, чего хочу. Даже если это викинг с руками солдата и глазами, полными льда. Она провела ногтем по его колену, едва касаясь. Боль и возбуждение. Контроль и свобода. Всё — в одном движении. Он выдохнул. Тихо. Резко. Как будто ему нужно было напомнить себе, где он — и кто он. — Вы играете в опасную игру, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я не один из ваших придворных. — Именно поэтому я сижу здесь. С тобой. А не с ними. Молчание. Она улыбнулась. Не мягко — остро. Опасно. И снова её рука скользнула под столом, чуть сильнее, чуть настойчивее. — Ну? — прошептала она. — Или ты действительно так добродетелен, как притворяешься? Его пальцы сжались в кулак. Астрея знала: он держится из последних сил. — Вы могли бы просто приказать мне, — проговорил Аскеладд негромко, без вызова, без раздражения. — И я бы подчинился. Вы можете приказать кому угодно делать что угодно. В этом и есть ваша сила, разве нет? Астрея не ответила сразу. Она взяла бокал, неторопливо пригубила — тонкими губами, будто пробуя не вино, а момент. Затем поставила его обратно и только тогда посмотрела прямо ему в глаза. — Я никогда этого не делала, — произнесла она спокойно. — И не собираюсь. — Желание… — её голос стал бархатистым, чуть ниже — …его не добыть приказом. Как и страсть. Как и любовь. Молчание между ними сгустилось. Будто воздух стал плотнее. Его можно было резать. Или — касаться. — Я либо добиваюсь сама… — продолжила она, склоняя голову ближе, — либо не беру вовсе. Он выдохнул, как будто кто-то вложил в его грудь горячее железо. И тогда она наклонилась к его уху. Коснулась дыханием. Тёплым, влажным, будоражащим. И провела языком. Очень легко. Мимолётно. От мочки вверх — медленно, осторожно. Как будто не делала ничего. Но в этом прикосновении была буря. Он не шевельнулся. Только сжал челюсть. И проклял небо за то, что не может остановить дрожь внутри. А она — уже выпрямилась. Спокойная, как ночь перед бурей. Её пальцы коснулись груди — поправляя платье. Её глаза скользнули по нему — медленно, чуть с усмешкой. — Доброй ночи, Аскеладд, — произнесла она тихо. — Я надеюсь, ты хорошо поспишь. И ушла. Платье мягко колыхалось за её спиной, запах белого вина и ириса оставался в воздухе. А он всё ещё сидел. Она ушла. Лёгкая поступь, шелест ткани, тень запаха на коже — всё это исчезло. Осталась только пустота в кресле напротив и вина недопитый бокал. Аскеладд провёл рукой по лицу. Медленно, будто вытирал не пот, а чужое прикосновение. Будто хотел стереть с себя её — Императрицу, женщину, капкан. Он не понимал. Что она хочет? Чего, чёрт побери, может хотеть такая, как она, от такого, как он? Он не был глуп. Нет. Он был безроден — сын женщины, которую презирали. Он был убийцей — рук его касалась только кровь. Он был лжецом — даже своё имя носил не по праву. Слишком стар. Слишком грязен. Слишком опасен. Он знал цену страсти. И цену женщин. Но она — была другой. В ней не было жалости. И не было фальши. Ни одной тени дешёвого кокетства, ни намёка на слабость. Она не искала ласки. Она предлагала бой. А он, идиот, сидел и пил рядом с ней, будто был достойным собеседником. Будто она и правда видит его. Чушь. Глупость. Опасная, смертельная иллюзия. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Там — ночь. Холод. Снег вперемешку с грязью. Угли в домах, звуки чьих-то пьяных снов. А в его груди — горело. В груди скреблось странное ощущение. Что-то давно забытое. Что-то, что он когда-то чувствовал — может, в детстве, когда верил в богов. Когда думал, что его мать права. Что добро существует. Он рассмеялся. Горько. Тихо. Аскеладд сел обратно. Посмотрел на то место, где она только что сидела. Её вино всё ещё пахло. Он вдохнул глубоко. Потом сжал пальцы в кулак. Он поднёс вино к губам и допил до дна. Дверь не скрипнула. Она открылась — мягко, почти беззвучно. Как и в прошлый раз. Лишь прохладный ветер с улицы на секунду шевельнул пламя свечи на столе. Аскеладд не спал. Он сидел у очага, полуобнажённый, в одной рубахе, с кувшином вина рядом, и не отреагировал, пока не почувствовал запах: лайм, чёрный перец и белое вино. Тот самый. Он уже знал его. Уже впитывал кожей. Она вошла. Та же походка — уверенная, почти торжественная. Только на этот раз — тише. Без улыбки. Без слов. Лишь глаза — горели, как у волчицы, что идёт за тем, кого уже выбрала. Он не встал. Не дернулся. Только выдохнул. — В этот раз я не буду спрашивать, зачем ты пришла. Астрея остановилась перед ним. Молча. Потом — подошла ближе. Встала между его колен, приподняла подбородок, глядя сверху вниз. — Потому что ты знаешь, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты вел, — произнесла тихо, наклоняясь. — Ты — Аскеладд. Ты — не мальчик, не игрушка. Я пришла не за приказом. А за мужчиной. Он смотрел в её глаза. И не мог понять — что в нём трещит: гордость или страх. Он встал. Медленно. Взгляд не отводил. Потом коснулся её лица — впервые. Рукой, обожжённой битвами, грубой. Она не отпрянула. Даже не моргнула. Только губы приоткрылись — совсем немного. — Вы не знаете, кого пускаете к себе в постель, — сказал он. — Я из грязи. Я из крови. Я —… — …мужчина, — перебила она. — И мне этого достаточно. Он прижал её к себе. Резко. Одним движением. Она издала хриплый вдох — не испуг, не восторг. Просто голод. Пальцы запутались в её волосах, губы нашлись без поиска. Одна свеча, жаркие тела и зверь, выпущенный на волю. В крохотной горнице, затерянной среди заснеженных лесов, воздух густ от запаха воска, сосновой смолы и пота. Огонь в очаге давно потух, лишь одинокая свеча отбрасывает дрожащие тени на бревенчатые стены. Аскеладд прижал её к грубо сколоченному столу, не дав опомниться. Его пальцы, грубые и холодные от ночного воздуха, скользнули под её шелковое платье, срывая завязки. Она вскрикнула — не от боли, а от контраста: ледяные пальцы на раскалённой коже.  — Императрица, вы дрожите, — прошептал он, губы обжигали шею, — Но не от холода.  Его зубы впились в плечо, оставляя отметину. Руки рвали ткань, не церемонясь. Стол скрипел под их весом, когда он поднял её за бёдра и поставил на край.  Холодное дерево обожгло кожу, но ей было не до этого — он уже вошёл в неё, резко, до конца, вырывая стон, который разнёсся по тёмной горнице. Движения были яростными, будто он хотел вбить её в самую сердцевину стола. Она вцепилась в его плечи, ноги обвились вокруг поясницы, принимая каждый толчок. Свеча догорала, воск капал на пол. Когда она закричала, он прикрыл её рот ладонью, заглушая звук.  — Тише… — прошипел он, но сам не смог сдержать стон, когда волна накрыла его.  Они рухнули на пол, на грубые овечьи шкуры. За окном выла метель, но внутри было жарко. Этой ночью она не играла в охотницу. Она была добычей, что подставляет горло. По собственному выбору. И этой ночью всё было по-другому. Когда всё закончилось, она лежала, почти не дыша. Он смотрел на неё, как на что-то невозможное. И всё равно не понимал: почему она выбрала его? Зачем она приходит снова? Но в глубине души хотел, чтобы она пришла и завтра. Утро. Холодное, ясное, как дыхание прощания. Императрица уходит так, как и пришла — будто несёт с собой штиль и бурю одновременно. Морской ветер срывал снежную пыль с камней, трепал флаги на мачтах, бил в лицо пронзительно. Корабль «Кассия» был готов — византийская красота среди рыжеватого берега и угрюмых домов викингов. Вся деревня вышла проводить. Кто — из любопытства. Кто — потому что угощали. Кто — потому что больше никогда не увидит такую женщину. Астрея стояла у сходней. Плащ цвета зрелого вина обвивал её фигуру, мех арктической лисы сиял под утренним солнцем. На лице — ничего, кроме холодного величия. Константин уже был на борту. Псы — тоже, послушные и настороженные. Солдаты встали по периметру, как живая стена. Она подошла к Аскеладду. — Мы выходим, — сказала она. Голос был ровным, почти дипломатичным. — Путь лежит к королю Дании. Надеюсь, он окажется не слишком занудным. Ты был гостеприимен, Аскеладд. Он кивнул. Сдержанно. Он не знал, что сказать. Не мог подобрать слов, которые не покажутся глупыми. Он никогда не умел красиво прощаться. Она чуть прищурилась от ветра, потом на секунду приблизилась — на ту дистанцию, что неофициальна, но ещё не интимна. — Не знаю… — сказала тише, почти вполголоса, — встретимся ли мы снова. Мир — не так уж велик. Но люди… умеют исчезать. Он смотрел прямо на неё. Не двигался. Снег таял в её ресницах. — Но… — продолжила она, — мне бы этого хотелось. Он не ответил. И не надо было. Она улыбнулась — чуть, криво, как будто себе. Повернулась и легко, грациозно взошла на трап. Корабль отплыл в утро. За кормой пенился ледяной шлейф, ветер подхватывал знамёна Византии. Аскеладд стоял на пристани, пока парус не скрылся за холмами. Он чувствовал, как внутри него что-то уходит. Как будто часть его, незаметно, но навсегда, ушла вместе с ней — на корабле, где пахло лаймом, перцем и ирисом. Когда последний всплеск кормы исчез за горизонтом, он развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся. Не остановился. Не позволил себе ни слова, ни жеста. Внутри было ровно. Как после битвы, где выжил только ты. И, может быть, зря. Он шёл по хрустящему снегу, возвращаясь к викингам — шумным, сырым, живущим инстинктами. Там его ждали мясо, спор, оружие. Привычный ритм. Мужская, грубая простота. Он не хотел думать. Мысли мешают. Особенно такие. Астрея Порфирородная Императрица. Женщина, пахнущая властью, ядом и вином. Ночь. Губы. Голос, от которого хочется либо засмеяться, либо сдаться. Он выжег её. Молча. Методично. Как всегда, выжигает всё, что может встать между ним и его целями. Он должен быть расчётлив. Он не имеет права мечтать. Он — не для того, чтобы вспоминать ласки, вкус кожи, горячее дыхание у уха. Он для крови. Так он сказал себе. Так он приказал себе. Астреи больше нет и не было. Он не спал с ней. Он не пил с ней вино. Он не видел, как она улыбается. Он не слышал, как она шепчет, дрожит под пальцами, шутит с ним, словно он был кто-то, кроме воина с грязной репутацией. Аскеладд живёт дальше. А женщина в шёлковых доспехах — остаётся снаружи. Как мираж. Как сон. Как то, что не стоит помнить. Но лишь на одну секунду он осмелился подумать: «Пожалуйста, ещё раз...».