Глава 8 — Воспитание чести

Морской ветер налетал с набережной, тянул за собой запах соли, рыбы, водорослей и дыма. Крики торговцев, лязг ящиков, плеск воды — Йорк жил своей обычной жизнью, несмотря на смену власти. Астрея накинула плащ с меховой опушкой, скрывая под ним простой тёмный наряд, почти не отличавшийся от одежды местных. Она не шла в сопровождении караула или знати — лишь Торфинн, по приказу Аскеладда, шел рядом, как хмурый, сутулый волчонок. Он был молчалив и мрачен, шагал чуть впереди, будто бы охранял её от всего, а на самом деле — хотел быть как можно дальше. Астрея наблюдала его краем глаза. — Ты ведь не любишь, когда тебя ставят охранять, — сказала она. — Я люблю, когда мне не мешают. — коротко бросил Торфинн. — Тогда скажи мне — что ты собираешься делать дальше? Торфинн остановился, на мгновение в его взгляде проскользнуло что-то острое и болезненное. — Убить Аскеладда. Только это. — Всё? — Астрея наклонила голову, серьёзно глядя на него. — Ради этого ты живёшь? Всё детство, юность — всё в ожидании одного удара? Он стиснул кулаки. — Он убил моего отца. — Я слышала. Но если твой отец и правда был таким великим человеком… — она мягко положила руку на прилавок с рыбой, — разве он хотел бы, чтобы ты стал тем, кто живёт только ради мести? Торфинн опустил взгляд. Его губы дрогнули. — Ты ничего не знаешь о нём. — Возможно. Но я знаю, что отец хочет, чтобы его сын был больше, чем просто продолжением его смерти. Он хотел ответить — резко, зло — но не успел. — Торфин, это ты?! Крик был таким искренним, пронзительным, что мальчик дернулся и оглянулся. Сквозь толпу, пробираясь как буря, шёл Лейф Эрикссон — стареющий, но крепкий мужчина с добрым лицом, окладистой бородой и глазами, которые в тот миг наполнились слезами. — Торфинн! Это же ты! Мать небесная, я думал, ты погиб! Торфинн остолбенел. Его губы дрогнули. — Лейф?.. — Живой!.. — Лейф бросился к нему, обнял его сильно, как может обнять только тот, кто годами искал и надеялся. — Я искал тебя! По всей Норвегии, по Дании, по Англии! Я нашёл твою мать… я думал, тебя забрали викинги… — Они и забрали, — выдохнул Торфинн глухо. — Я сам пошёл. Астрея наблюдала, чуть отойдя, не вмешиваясь. Этот момент не принадлежал ей. Лейф повернулся к ней и поклонился. — Простите, не представился. Лейф Эрикссон. Торговец. Моряк. И человек, который должен отвезти Торфинна домой, в Исландию. — Астрея. — она кивнула, не называя титула. — Радость ваша заслуженна. Лейф снова повернулся к Торфинну. — Поехали домой, сынок. Твоя мать ждёт. Она стареет, но всё ещё верит. И сестра. Я могу отвезти тебя хоть завтра. Но Торфинн уже отступил на шаг. Его глаза потемнели. — Нет. Я не вернусь. Не сейчас. — Почему? — Пока не убью Аскеладда. Лейф побледнел. — Торфинн… Ты же… — Я не могу иначе. Молчание между ними повисло тяжёлое. Астрея только тихо вздохнула и посмотрела на прилавок с копчёной треской. — Иногда мы держим в себе ярость так долго, что думаем — без неё нас нет. Но это ложь. — Она посмотрела на Торфинна. — Ты всё ещё можешь быть кем-то другим. Он не ответил. Когда они уходили с рынка, Астрея шла чуть медленнее, давая Лейфу и Торфинну договаривать. На сердце у неё была тяжесть — в этом мальчике жила боль, что могла сжечь всё. Она видела это уже не раз. И знала цену. Лейф стоял в тени низкого здания с рыбой, его плечи опали, будто с них сняли груз надежды — и положили вместо него другой, горше: тяжесть несбыточности. Астрея подошла к нему. Он не заметил, пока не услышал её голос. — Не покидай Йорк. Пока что. Он обернулся. — Почему? — Потому что этот мальчишка с сердцем в огне и душой в оковах всё ещё может вернуться домой. Но не сейчас. — Она смотрела в сторону, куда ушёл Торфинн. — Я видела это. Он весь — как сломанное копьё. Острый, опасный, но бесполезный, пока не переплавится заново. Лейф сжал губы. — Он не слушает никого. Я думал, если я… если я просто покажусь ему, всё изменится. — Он увидел призрак прошлого, но не дорогу в будущее. — Астрея повернулась к нему. — Дай мне немного времени. Я собираюсь уничтожить его ярость. Тогда он сможет быть не воином, не убийцей… а просто человеком. Лейф молчал. Его синие глаза искали в её лице подвох или сомнение, но нашли только уверенность. Он слегка кивнул. — Что ты собираешься делать? Астрея улыбнулась чуть холодно. — Всё, что умею: говорить, ждать, наблюдать. И однажды — ударить. Не по его телу. А по самой причине его мести. — Он не простит. — Когда он поймёт, что ничего и не было, что его месть — пустота, он либо озвереет, либо освободится. Я рискну. — Он ведь может снова уйти. — Пока ты здесь, он вернётся. Даже если будет кричать, что ненавидит тебя — ты его якорь. Лейф поклонился ей, искренне, без церемоний. — Я останусь. На сколько нужно. — Хорошо. — Астрея поправила плащ. — И, пожалуйста, пусть кто-нибудь из твоих людей приготовит судно. Далёкое, прочное. На всякий случай. Чтобы домой значило не просто слово. Позже, в тот же вечер, она стояла у окна, глядя на огни Йорка. Позади загремели шаги — Аскеладд вошёл без стука, как всегда. Она не обернулась. — Я сегодня видела разбитого мальчика. — Их тут тысячи, — бросил он. — Этот носит твою тень на спине. Аскеладд замер. — Он твоя вина. Но он слишком долго жил в этом огне. Я собираюсь его потушить. — Хочешь украсть у меня ещё одного? — его голос был не резкий, но опасный. — Нет. Я хочу спасти его до того, как он убьёт тебя. Или себя. И если ты хоть что-то в нём видишь — помоги мне, Аскеладд. Он не ответил. Только подошёл ближе к окну и встал рядом. Молчание повисло между ними, как хрупкий лёд над пропастью. — Хорошо. — наконец сказал он. — Но, если он поднимет на меня меч… я не дам ему второй шанс. — Он не поднимет. Когда поймёт, что всё, во что верил — лишь боль и ложь… он не поднимет. Торфинн сидел на краю тренировочного двора, устало опираясь на здоровую руку. Перелом всё ещё болел, хоть и меньше. Он зажимал кулак на колене и глядел в землю. Доска на песке. Камень в груди. — Поговорим? — голос Астреи прозвучал спокойно. Он не повернулся. Не хотел смотреть в глаза ей — императрице, которая позволяла себе всё. Даже вмешиваться в его жизнь. — Ты ведь не уйдёшь, пока я не отвечу, да? — Правильно мыслишь. — она села рядом, совсем близко. — Хотя мне не обязательно ждать. Я могу и вызвать тебя на поединок. Он вскинул голову, не веря в услышанное. — Что? — Поединок, Торфинн. Один на один. Как ты сам любишь. Если победишь — я отстану навсегда. Если проиграешь — выслушаешь. — Ты смеёшься… — Смеюсь только тогда, когда есть повод. А сейчас — нет. Она поднялась, отряхнула плащ, шагнула в центр площадки и встала босиком на камень, обнажив клинок. Не боевой, нет — но достаточно острый, чтобы обидеть. — Давай. — её голос не дрогнул. — Нападёшь — и всё решится. Ты ведь этого хочешь, Торфинн. Весь твой смысл в бою. Он вскочил, в бешенстве, но не выхватил нож. — Ты не понимаешь! Он убил моего отца! — Ты думаешь, что понимаешь. Ты живёшь этим, потому что не знаешь ничего другого. Он бросился. Не с оружием — с телом. Хотел сбить, уронить, заткнуть. Но она двинулась — и вдруг была сбоку, легкий удар ребром ладони — и Торфинн уже валяется на земле. — Слишком легко, — сказала она, — для сына великого Торса. Он взревел, вскочил, и теперь уже достал нож. — Сразись нормально! Астрея снова приняла стойку. Они кружили друг вокруг друга. Несколько раз он пытался пробиться — она ловко ускользала, блокировала, один раз сбила его клинок. — Ты бьёшься не как воин. А как загнанный зверёныш, — спокойно сказала она. Он бросился снова, без чёткой цели. Она сделала шаг вбок — и он оказался на коленях, лицом в грязи. — Всё? — спросила она. Он лежал, тяжело дыша, и ничего не говорил. — Я не хочу тебя сломать, Торфинн. Я хочу, чтобы ты проснулся. — Ты ничего не знаешь! — Он с трудом поднялся. — Он украл у меня всё! Мою семью! Детство! Жизнь! — И ты подарил ему ещё десять лет своей жизни взамен, не так ли? Молчание. — Ты не мстишь ему. Ты кормишь его своим временем. Своими ночами. Своими мыслями. Он жив в тебе — каждый день, Торфинн. Ты даже не заметил, как стал его продолжением. Его копьём. Его проклятием. Он сжал кулаки. — Знаешь, кем бы ты был, если бы не он? — она шагнула ближе. — Рыбаком. Путешественником. Может, воином, но не тенью. А ты теперь — тень убийцы. Она вложила меч в ножны и обернулась. — Ты можешь остаться в грязи, как щенок, или подняться. Но знай: когда захочешь быть собой, а не его тенью — я рядом. Погода в Йорке стояла ветреная. Город пах дымом, мокрой соломой и жиром. Где-то на площади кто-то играл на лютне. Торфин сидел у каменной стены, глядя на прохожих. Его нож покоился на коленях — не в кулаке, не в боевой стойке, а просто лежал, как вещь, потерявшая своё назначение. — Привыкаешь к тишине? — голос Астреи был мягок. Он не вздрогнул. Только чуть склонил голову. — Тишина, — сказал он, — опаснее клинка. — Только для тех, кто боится слышать себя. Она села рядом. Они молчали. Несколько минут. Горожане проходили мимо, кто-то бросил на них взгляд, кто-то даже поклонился — императрицу в этом городе знали. — Ты ведь не просто так здесь сидишь, — сказала Астрея. — Ждёшь чего-то? — Жду, когда всё закончится. — Что именно? Он повернулся. В глазах не было злобы — только усталость. — Всё. Война. Политика. Этот фарс. И внутри. Там тоже. Она кивнула. — Это и есть взросление, Торфинн. Когда боль больше не жжёт — а только давит. Когда понимаешь, что месть — это не выход, а замкнутый круг. Он усмехнулся, беззлобно. — Ты слишком много говоришь, как будто хочешь быть мне матерью. — Нет, — серьёзно сказала она. — У тебя уже была мать. Я не претендую. Я просто хочу, чтобы ты жил. Не существовал, а жил. Он посмотрел на неё. Не отводил взгляда. — Почему ты? Почему тебе вообще не всё равно? — Потому что ты стоишь того, чтобы тебя спасти. Снова тишина. — А если я не хочу? — Тогда я не брошу. Просто буду рядом. Пока сам не поймёшь. Она встала, расправила плечи, уже собираясь уйти, но он вдруг сказал: — А ты? Ты сама живёшь? Она застыла. Потом медленно обернулась. — Иногда. Когда не слишком поздно. Когда не в плену корон и договоров. Он кивнул. Снова посмотрел перед собой. Астрея ушла. Но в его груди было по-другому. Без ярости. Без боли. Просто... тепло. Во дворе было холодно. Мокрая земля шлепала под сапогами, дыхание клубилось паром. Астрея стояла с мечом в руке — длинным, выточенным византийским клинком. Не украшенным — боевым, тяжёлым. Торфинн напротив. Без своих кинжалов. Только с мечом, который она ему вручила. — Ты держишь его как вор, а не как воин, — спокойно сказала она. — Я никогда не был воином. — Но твой отец был. А кровь твоя не должна течь в подлости. Он хмурится, сжимает рукоять. За границей двора, в тени опорных балок, стоял Аскеладд. Не вмешивался. Только смотрел. — Атакуй, — сказала Астрея. Торфинн пошёл вперёд. Слишком быстро. Меч потянул его вниз. Ошибка — тяжесть оружия была не такой, как у привычных кинжалов. Она легко уходит в сторону, слегка ударяет его по запястью. — Слишком порывисто. Меч — это не коготь. Он требует разума, дыхания, намерения. Он нападает снова. Уже осторожнее. Раз, второй, третий — она парирует, движется вокруг него, её юбка чуть развевается, доспехи блестят от утренней влаги. — Ты должен дышать, — тихо говорит она. — Не как зверь в ярости. Как человек, знающий себе цену. И в какой-то момент Торфинн улыбается. По-настоящему — впервые за долгое время. Он смеётся, когда почти сбивает её с ног, и даже она усмехается: — Вот теперь ты начинаешь понимать. Из тени Аскеладд почти незаметно качает головой. И шепчет: — Она делает из него человека… Он помнит, каким Торфинн был — волчонком, бросающимся в бой со злобой. И смотрит на юношу, который теперь, впервые, дышит в ритме клинка, а не боли. Он знал, что не сможет дать ему это. А она смогла. Когда тренировка закончилась, Астрея отдала Торфинну флягу с водой. Он взял её с благодарностью, сел на корточки, утирая лоб рукавом. — Спасибо, — хрипло сказал он. — Пока не за что. Но ты уже идёшь. Туда, где не тьма. Она ушла, не оборачиваясь.  А Торфинн в тот день не взял в руки кинжалы. Вечер опустился на Йорк. Улицы стихли, за окнами лишь изредка проблескивали огни. В комнате, где временно жила Астрея, было тепло от большого очага. На столе вино, два бокала, карта. Аскеладд стоял у стены, глядя на её спину — она сидела у огня, расстегнув верхнюю часть своего лёгкого боевого платья. Волосы, распущенные после тренировки, мягко ложились на плечи. — Я видел, — произнёс он наконец. — Как ты учила его драться. Астрея чуть повела плечом. Не удивилась. — Наконец-то он начал дышать как человек, а не как зверёныш. — Ты решила его исправить? Она повернулась к нему и мягко улыбнулась. В глазах был тот самый свет, который он замечал, когда она говорила о будущем. — Я хочу отправить его домой. К матери. К сестре. Он ещё может вернуться человеком. Если выжжет эту жажду мести. Аскеладд прищурился. Медленно подошёл. Бокал не взял — просто оперся рукой о край стола, заглядывая в огонь. — Странно, — сказал он, — ты так хочешь, чтобы он отпустил свою месть… И при этом не хочешь, чтобы он её совершил. Ты слишком хочешь, чтобы я остался живым. Астрея приподняла бровь. Усмехнулась. — Конечно хочу. Не думай, будто ты заменим, Аскеладд. Он засмеялся. Хрипло, чуть устало, но по-настоящему. — Ты опасна, Императрица. Если бы ты была врагом, я давно бы погиб. — А ты ведь не умирал бы ради чьей-то идеи, — сказала она, поднявшись и подходя ближе. — Только если сам решил. — Именно. Потому и живу до сих пор. Они стояли в полумраке. Между ними — огонь, тени, тысячи слов, которые так и не были сказаны. — Торфинн… он ведь ребёнок, — тихо добавила она. — Но и ты не вечен. Я не хочу, чтобы в этом мире ещё один мальчик стал убийцей. Не твоим. Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. Глухо. — Я не прошу тебя уберечь меня. Только не забывай, кто я есть. — А я не забываю. Просто… ты не только это, — сказала она, касаясь его плеча. Шли недели. Был ясный день, не по-зимнему светлый. Снег в Йорке начал таять. Где-то далеко звонили молотки — ковали весну. На тренировочном поле за пределами замка стояли двое — Аскеладд и Торфинн. Вокруг — только ветер и Астрея, наблюдающая в стороне, молча, неподвижно, как бы издалека. — Значит, финальный, — бросил Аскеладд, размяв запястья. — Ты уверен? Торфинн кивнул. Он был уже не тем взлохмаченным зверьком. Его осанка — прямая, дыхание — ровное, в глазах — не ярость, а решимость. — Да. Я хочу сразиться с ним не как мститель. Как воин. Астрея сказала: — Тогда сражайтесь. Без ненависти. Без убийства. Но всерьёз. И бой начался. Много раз они сходились. Но сегодня всё было иначе. Торфинн держал в руках не кинжалы, а меч. Простой, не слишком тяжёлый — Астрея обучила его обращаться с оружием, которым сражаются воины, а не убийцы. Аскеладд двигался точно и жёстко, но каждый его шаг был проверкой, не казнью. Он чувствовал — мальчик вырос. Быстро уходил от ударов, контратаковал, давил, но не ломал. — Хорошо, — выдохнул Аскеладд, когда Торфинн вышел из-под атаки и, провернув меч, прижал его к боку. — Вот теперь ты похож на человека. Торфинн отступил. Потом снова пошёл вперёд, повёл серию быстрых выпадов, и один из них выбил меч у Аскеладда. Сталь упала в снег. И вот он — шанс. Момент, который раньше был бы венцом его мести. Он нависает над Аскеладдом, поднимает меч…и останавливается. Лезвие касается брони у груди. — Я… могу, — выдыхает Торфинн. — Но не хочу. Меч не дрожит. Лицо — спокойное. Только в глазах что-то меняется. Будто он увидел себя в зеркале — и наконец признал: я другой. Аскеладд смотрит на него снизу, слегка хрипло усмехается. — Ну вот. Закончил круг. Торфинн опускает меч. Молча отходит. Его руки дрожат — но не от ярости, а от чего-то другого. Он идёт к Астрее. Она уже подошла ближе, её взгляд — светлый, чуть печальный. — Я больше не хочу убивать, — говорит он ей. — Я хочу жить, как учил отец. Астрея кладёт руку ему на плечо. И мягко, просто: — Тогда живи, Торфинн. Порт Йорка был шумным — корабли гремели цепями, купцы переговаривались, чайки злобно спорили за место над прибрежными бочками. Но у одного корабля, простого, с выцветшим парусом и резным носом, всё было тихо. Там стояли трое: Астрея, Торфинн и Лейф Эрикссон. Лейф хлопал Торфина по плечу, ободряюще, отечески. Торфинн держал мешок — тяжёлый, туго затянутый. Золото внутри звякало едва слышно, но вес был ощутим. — Это… слишком много, — тихо сказал он, глядя на мешок. — Я не могу… — Это плата, — перебила Астрея. — За все раны, за сломанное детство, за месяцы ненависти. За всё, что у тебя отняли. Прими. И просто живи. Он смотрел на неё — и вдруг обнял. Сначала неуклюже, крепко, а потом просто зарывшись лбом в её плечо. Она гладила его по волосам, прижимала к себе, не сдерживая слёз. Впервые за долгое время она плакала не от боли и не от потерь — а от облегчения. Как будто она отпустила не юного убийцу… а своего младшего брата. Лейф молча отвёл взгляд, давая им минуту. А затем тронул плечо Торфина. — Пора. Тот кивнул. Отступил от Астреи, утирая рукавом лицо. Последний взгляд — долгий, почти взрослый. Он кивнул ей, не как подданная императрице, а как человек — человеку. И поднялся на корабль. Парус трепыхнулся. Ветер помог. Судно отплыло, медленно уходя по течению. Торфин стоял на носу, а Астрея смотрела вслед, пока белый треугольник не скрылся за поворотом. Она долго стояла, будто окаменев. И только когда шаги послышались за спиной, чуть дёрнулась. — Императрица щедра, — раздался насмешливый, тёплый голос у самого уха. — За такую сумму можно было купить маленькое королевство. Тёплое дыхание обожгло шею. Аскеладд стоял очень близко. Он почти не касался её, но это «почти» было на грани. Астрея закрыла глаза. Её кожа отозвалась дрожью, голос сорвался не сразу: — Мы с тобой должны поговорить. — Звучит серьёзно, — ухмыльнулся он, но в голосе была не игра. Он понял. — Слишком серьёзно, чтобы отшучиваться, — произнесла она тихо. Повернулась, и между ними остался только воздух. — Ты сегодня увидел, на что я способна. Я не просто императрица, не просто женщина в шелках. Я могу вершить судьбы. И я не позволю, чтобы твоя судьба закончилась в безымянной яме от чьей-то политической ошибки. Она сделала шаг ближе. Их дыхание смешалось. — Поэтому мы поговорим. Сегодня. Без масок. Без ухмылок. Только ты и я. Потому что то, что происходит между нами — выходит за рамки твоих хитростей… и моих обязанностей. Аскеладд смотрел на неё внимательно. Впервые — без своей привычной усмешки. И медленно кивнул: — Тогда сегодня. Только ты и я.