Глава 7 — Восседая на Трон

Вечер в Гейнсборо опустился медленно, как пелена тяжёлого тумана над рекой. Зал, в котором разносился дневной гул — приказы, звон оружия, шаги стражи — теперь был пуст и тих. Лишь пламя свечей покачивалось в бронзовых держателях, отбрасывая длинные тени на гобелены и колонны. Астрея стояла у широкого окна, за которым клубилась серая вуаль зимы. За её спиной скрипнули двери, и в комнату вошёл Кнуд. Он уже не был тем мягким, неуверенным юношей. В его походке чувствовалась новая решимость, в голосе — твёрдость. — Императрица, — сказал он, поклонившись, — можно? Астрея обернулась лишь наполовину, боком к нему, всё ещё глядя в окно. — Конечно, Кнуд. Мы не на приёме. Он подошёл ближе, встал чуть поодаль. — Я знаю, вы заключили с моим отцом союз. Торговля, защита караванов, взаимные обязательства… всё это весьма выгодно. — Это политика, — спокойно ответила она. — У тебя нет к ней претензий? — Нет. — Он покачал головой. — Но я пришёл не для упрёков. Я… — он задержал дыхание, — я хочу попросить вас о поддержке. Теперь она повернулась полностью и посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. — В чём именно? — Я не прошу вмешиваться открыто, — тихо сказал он. — Я не прошу войны, золота или войск. Но если придёт момент — тот самый, когда придётся сделать выбор… Я хочу знать, что вы — на моей стороне. Астрея молчала. Она не отвела взгляда, но и не отвечала сразу. Лишь через пару мгновений произнесла спокойно: — Ты хорошо говоришь, Кнуд. Почти как государь. — Она чуть приподняла подбородок. — Но ты всё ещё сын своего отца, и, насколько мне известно, не наследник. — Пока что. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но всё меняется. Я не нарушу договор с Византией, если стану королём. Наоборот — я укреплю его. Астрея шагнула к нему ближе — не угрожающе, не свысока. Скорее по-женски внимательно. Тихо, почти ласково, но с властной ясностью она произнесла: — Я не стану разрушать то, что строила. Но… если ты действительно станешь королём — я поддержу тебя. В разумных пределах. Без шума. Без крови, если это возможно. Кнуд едва заметно кивнул, как будто это обещание было для него больше, чем просто слова. — Спасибо, Императрица. — Назови меня Астрея, — сказала она после короткой паузы. — Здесь и сейчас — мы не при дворе. Кнуд впервые позволил себе мягко улыбнуться. — Тогда… спасибо, Астрея. Он ушёл, и свечи затрепетали от ветра сквозняка. Астрея стояла, облокотившись о край окна, и снова глядела в ночную темноту. «Они все хотят власти. Он, Аскеладд, Свен… Даже Торфинн по-своему. Но один из них, возможно, достоин большего.» Утро в Гейнсборо выдалось ясным, как редко бывало в эти промозглые земли. Лёгкий иней укрыл мостовые и скаты крыш, будто тонкая пелена льда, покрывшая всё, кроме одной башни на юго-западной стороне замка. Там, где в час рассвета, в тени старых гобеленов, стояли двое. Астрея и Аскеладд. Он оперся спиной о каменную стену, в одной руке — половина яблока, в другой — нож, не для боя, а для резки хлеба или фруктов. Она стояла с чашей горячего вина, укутанная в шерстяной плащ. Лицо — спокойное, но глаза — внимательные, слишком внимательные, как всегда. — Значит, ты поддержала его, — сказал Аскеладд, не глядя на неё. — Принца. — Я дала ему слово, если быть точной. Поддержать, когда настанет нужный момент. И лишь в рамках политического приличия. Без войны, без вмешательства моих войск. — И ты думаешь, этого хватит? — спросил он, нарезая ещё кусочек яблока. — Ты — не глупа, Астрея. Прекрасно понимаешь, что Кнуду нужно больше, чем слово. Она сделала глоток. Вино согрело грудь. — Слова великих могут перевешивать мечи малых. Особенно если это слово — императрицы. — А ты решила, что он велик? — усмехнулся Аскеладд, наконец взглянув на неё. — Или он просто мальчик, которого ты хочешь оберегать? — Я не защищаю детей, — спокойно парировала она. — Я ставлю на тех, кто готов идти до конца. Как ты. Как он, возможно, теперь. Аскеладд молчал. Ветер шевелил его волосы и тонкий плащ. Он смотрел на город внизу, где начинался новый день. — У тебя была возможность уйти. Вернуться в Византию. Ты могла быть в купальне из роз, с десятками слуг, с музыкой и дарами. А не здесь, среди льда, крови и политических грязных игр. — А ты мог не спасать Кнуда, — ответила она, подойдя ближе. — Мог бросить его. Но ты не бросил. Значит, и тебе это всё небезразлично. Он усмехнулся. — Я — стратег. Я сделал это, чтобы выжить. — А я — императрица. И тоже делаю всё, чтобы выжить, — сказала она мягко. — Мы оба выбрали путь. И не мне судить твой. Но ты знаешь, у тебя всё ещё есть выбор. Аскеладд опустил нож. — Ты о чём? Астрея сделала шаг ближе, теперь между ними почти не было расстояния. — Я напомню. У тебя есть одно право. Один шанс — воспользоваться моей властью. Проси, когда решишь, и я помогу. И… — она замялась на секунду, — я предложила тебе не только помощь. Я предлагала путь. Он взглянул ей в глаза — серые, глубокие, с тем холодным светом Востока, который не знает ни прощения, ни слабости. — Я никогда не стану твоим. — Ты уже говорил это…— ответила она с лёгкой улыбкой. — Но ты всё ещё здесь. Не ушёл. Значит, может быть, ты просто не знаешь, чего хочешь. Он ничего не сказал. Она отступила на шаг, отпивая из чаши. — Подумай. Пока есть время. Далеко внизу над Гейнсборо звонили колокола. Кнуд уже начал собирать людей. Грядет день, в котором всё может измениться. Но в этом углу башни стояли двое, не ставших ни врагами, ни союзниками, ни любовниками в полном смысле. И всё же — чем-то большим. Ужин был устроен в небольшой комнате с камином, стены которой украшали охотничьи трофеи, щиты и мечи, старые карты земель северной Британии и южной Дании. Стук сапог за дверью стих — Астрея распорядилась, чтобы никто не входил. Ни Константин, ни телохранители, ни прислуга. На дубовом столе уже дымились блюда — вяленое мясо, запечённые корнеплоды с жиром, лепёшки, сыр, копчёная рыба и горячие пироги с медом. Всё грубое, простое — еда викингов. Но было и вино из её запасов — густое, ароматное, из Византии. Она наливала его себе в изящный бокал. А напротив, сидел он — Аскеладд, с рогом, полным чего-то покрепче. Он чувствовал себя чуть неуместно в этих стенах, с их мягким светом и шелками, с её ароматами лайма, черного перца и ириса, от которого у него кружилась голова. Астрея сидела напротив. В огне свечей её платье выглядело почти чересчур — тёмно-бордовое, облегающее, с вырезом, оставляющим на виду плечи и ложбинку груди. Каждый её жест был выверен, но не нарочит. Она просто была — женщина, императрица, соблазн и власть. — Я бы хотела, чтобы ты остался, — сказала она, легко вращая бокал в пальцах. — Сегодня… здесь. Аскеладд смотрел в рог. Долго. Потом поднял глаза, и в них плескалось то, что он не говорил вслух: опасение. Желание. Сомнение. — Это приказ? — усмехнулся он хрипло. Астрея чуть склонила голову. Её голос был спокоен: — Это приглашение. От женщины, а не от короны. Она отпила вина. Затем встала, обошла стол и, не говоря ни слова, встала рядом. Склонилась к нему и мягко, почти по-кошачьи, коснулась его плеча. — Я не заставляю. Но я хочу, чтобы ты остался. Он молчал. Потом тоже встал, неспешно. Между ними не было ни войны, ни интриг, ни политических решений. Только странная тишина и зыбкая ночь. Аскеладд провёл пальцем по ободу рога и сказал: — Я не знаю, зачем ты это делаешь, Астрея. — Я знаю, — ответила она. — Иногда императрицы просто хотят… быть женщинами. Пусть даже одну ночь. Пауза затянулась. А потом он шагнул к ней ближе. Не как воин. Не как вассал. Как мужчина, которому предложили огонь в ночь, где всё может закончиться завтра. Они остались вдвоём. За дверью догорал камин, и где-то внизу город готовился ко сну. А в тени этих каменных стен началась ещё одна ночь. Без короны. Без оружия. Только она. Только он. Каменные стены, тяжёлые гобелены, дубовое ложе под балдахином. Он прижал её к стене, не дав опомниться. Каменная кладка была холодной под её спиной, а его тело — обжигающе горячим. Его руки, грубые и быстрые, рвали шёлк её платья, как паутину. Когда он поднял её, она обвила ногами его талию, чувствуя, как напрягаются мышцы его спины под её ладонями. Он вошёл в неё стоя, прижимая к стене, и первый толчок заставил её голову удариться о камень. Боль смешалась с удовольствием. Они переместились к столу, сметая карты и кубки. Красное вино растеклось по пергаменту, как кровь. Он посадил её на край, раздвинул бёдра шире и вошёл снова — медленно теперь, заставляя её чувствовать каждый дюйм.  Её ноги дрожали, обвитые вокруг него. Он наклонился, чтобы захватить её губы в поцелуй, но это было больше похоже на укус. Вкус железа — она прикусила ему губу. Потом Аскеладд бросил Астрею на кровать, и шелк рвался под его пальцами. Его губы обжигали кожу, зубы оставляли следы на плече. Она отвечала тем же — царапинами по спине, резкими толчками бёдер. Они тонули в другом море — жарком, липком, безжалостном.  Когда волны удовольствия накрыли её, она выгнулась, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг него. Он кончил следом, вонзив пальцы в её бёдра так, что завтра останутся синяки.  Утро ещё не наступило полностью. Серое, тусклое, словно затянутое дымкой, оно медленно пробиралось сквозь плотные занавеси. За окнами едва слышался ветер. Комната была тёплой — от камина, от мехов, от тел. Астрея лежала на его груди, укрытая тяжёлым, дорогим мехом. Её кожа была горячей, дыхание — спокойным. Один из её стройных ног лениво касался бедра Аскеладда. Она не спала, но молчала, прислушиваясь к его ровному биению сердца. Аскеладд смотрел в потолок. Его рука медленно скользила по её волосам, перебирала пряди, словно он пытался выучить их на ощупь. Каждую волну, каждый изгиб. Он чувствовал, что вот — момент, тот, что не повторится. И он заговорил. Низким, сухим голосом, немного хриплым от ночной тишины и слов, которые долго не решался произнести: — Ты мне нравишься, Астрея. Пауза. Он продолжал: — Наверное, нет женщины прекраснее тебя. Ни здесь, ни где-то далеко, даже в легендах. Ни одна не горит так ярко. Ни одна не может быть такой, какой ты была со мной — настоящей. Астрея чуть сильнее прижалась щекой к его груди, молчала. — Но, — тихо сказал он, — я не строю иллюзий. Я знаю, что это — момент. Что все эти ночи — твои решения, твоя воля. Ты — женщина, что берёт то, что хочет. А я — тот, о ком мечтают в темноте, но не зовут при свете дня. Он провёл пальцем по её затылку, задержался у шеи. Едва ощутимое движение. Его голос стал мягче, но в нём слышался холод стального осознания: — Если бы ты не захотела меня… я бы продолжал просто думать о тебе, по ночам. Может быть, до конца своей жизни. Без надежды. Без слова. Астрея не перебивала. И не шевелилась. Она слушала. — И это нормально, — добавил он. — Так и должно быть. Я старый воин, ты — императрица. Даже если, между нами, жар и голые тела… это не делает нас равными в этом мире. Он замолчал. Только дыхание, и её пальцы, скользнувшие по его боку, будто в знак того, что она услышала — всё. Она лежала так ещё немного, потом, медленно, подняла голову, посмотрела на него. Её волосы рассыпались по его груди и плечу. Губы были тёплыми, но взгляд… взгляд — тёмным и глубоким. — Хочешь, чтобы я что-то ответила? — тихо спросила она. Её глаза были серьёзны. И, впервые за долгое время — уязвимы. Взгляд Астреи не отводился от его глаз. Она смотрела пристально, почти болезненно серьёзно, будто впервые скидывала все маски — не императрицы, не полководца, не холодной властительницы, а женщины, которой нужно быть услышанной. — Мне тяжело признаться в этом, — начала она медленно, её голос едва не дрогнул. — Даже мне. Даже с моей властью, с моим троном за плечами… Но я должна сказать. Она села на мехах, всё ещё оставаясь укрытой, её волосы соскользнули по плечам, открыв тонкую шею, на которой всё ещё виднелся след от поцелуя минувшей ночи. Она провела пальцами по его щеке — нежно, без надменности, как женщина, не как императрица. — Ты мне тоже нравишься, — сказала она, почти шёпотом, но чётко. — Не как трофей. Не как занятный воин. А как человек. Ты — тот, кого я хочу забрать отсюда. Из этой страны. Из этой мерзлой земли, полной чужих интриг, чужих богов и чужих войн. Она отвела взгляд, на секунду замолчала, будто собиралась с силами: — Я понимаю, о чём ты говоришь. Да, ты прав. Здесь, в Дании, в этих грязных шатрах и у костров, мы — не можем быть вместе по-настоящему. Это — мир, в котором ты всегда будешь «кем-то ниже», и я — «чем-то выше». Здесь ты солдат, а я — союзница их врагов. Она снова посмотрела на него, в её глазах загорелось что-то тёплое, уязвимое, честное: — Но, если бы ты был в Византии. Если бы ты захотел этого… я бы сделала тебя равным. Я бы не позволила никому смотреть на тебя сверху вниз. Я не играю с тобой, Аскеладд. Это не каприз. Не просто страсть. Она наклонилась к нему, её губы мягко коснулись его губ — сначала осторожно, потом с силой, с глубиной, с чувством, которого она не позволяла себе до этого. Не как императрица, не как завоевательница, а как женщина, которая, впервые за долгое время, отдает частичку себя. Поцелуй длился долго. Он был не жаждущим, а говорящим. Он говорил всё, что она не умела выразить словами. Наконец, отстранившись, она прошептала: — Ты можешь ответить мне как хочешь. Я приму. Только знай — я была искренна. Она положила ладонь ему на грудь, там, где билось его сердце, и осталась так — молча, с закрытыми глазами. Ждала ответа. Он молчал. Долгие секунды — или, может, минуты — он просто лежал, глядя в потолок шатра, чувствуя на своей груди её тёплую ладонь, ощущая, как будто она держит не просто его сердце, а всю его сущность. Астрея не шевелилась. Он знал — она ждёт. Не как правительница, не как женщина, которая привыкла приказывать. Она ждёт как человек, обнажённый не только телом, но и душой. И он чувствовал вес этой тишины. — Я… — наконец выдохнул он. — Ты говоришь, что в Византии сделала бы меня равным. Он повернулся к ней лицом. Его рука скользнула по её щеке, по её виску, запутавшись в длинных, шелковых волосах. Его взгляд был спокойным, но в нём горело что-то — не страх, не страсть… неуверенность. — Но я не в Византии, Астрея, — произнёс он, чуть хрипло. — Я здесь. Я — сын рабыни и старого викинга. Моя жизнь — это ложь, войны, выживание, кровь. Ты говоришь, что это не игра… и я верю тебе. Только я не могу поверить, что я — тот, кого можно любить. Он замолчал на мгновение, как будто сражаясь с самим собой, затем добавил, чуть тише: — Я думал, что всё, что у нас было — это... миг. Красивая случайность, твоё любопытство. Я жил этим, прокручивал это в голове, но не смел думать, что это больше. Потому что, когда я думаю, что это больше — я боюсь. Он провёл пальцами по её губам, медленно. — Боюсь захотеть остаться. Боюсь поверить, что ты действительно могла бы увезти меня в ту Византию, где я стал бы кем-то равным. Боюсь, что, если я поверю… всё рухнет. Он опустил лоб к её лбу, его голос стал почти шёпотом: — Я не знаю, что будет дальше. Ни с Кнудом. Ни с этой войной. Ни с тобой. Но… если это не игра… если ты действительно хочешь меня, — он чуть усмехнулся, — не императрицей, а собой… Он выдохнул: — Тогда у нас есть этот момент. Он не стал говорить "я люблю тебя". Он не знал, как. Но всё, что он сказал — и как он это сказал — было ближе к этому, чем любое признание. Он прижал её к себе, как будто хотел укрыть от всего мира — от холодов, битв и будущего. Йорк, 1014 год. Дым всё ещё поднимался над далёкими крышами — не от пожаров, а от сотен очагов, от рынка, где варили мед, от кузниц, где били молотами. Йорк жил, бурлил, гудел на десятках языков — от резкого саксонского до хриплого норвежского, от хмурых взглядов до рыночной болтовни. Императрица Астрея, прибывшая в город несколькими днями ранее, стояла на балконе дома, предоставленного ей по приказу короля Свена. С высоты древней башни она наблюдала, как волны людей двигались по узким улицам, как на другом берегу реки уже поднимался легкий шум — прибыли лодки Кнуда. Она спустилась в город чуть позже, вместе с Константином и небольшой охраной. Йорк был частью её маршрута — она стремилась узнать больше о торговле, о характере местных жителей, об уязвимых местах этих северных земель. Её влияние ощущалось даже здесь: торговцы кланялись, жрецы склоняли головы, датские капитаны говорили ей с уважением, а иногда и с трепетом. С дальнего берега реки Уз послышался резкий крик, затем паника. Астрея не сразу поняла, что произошло. Она лишь увидела, как Торфинн прыгнул за один из драккаров, бросился в бег, словно хищник. Она уже знала этот силуэт, этот прыжок, это движение. Всё, что происходило после — она узнала из уст Константина, что прибыл с вестями ближе к вечеру. — В Кнуда стреляли, — произнёс он. — Или в того, кого все приняли за него. Это была женщина. Рабыня. Кто-то хотел устроить покушение. Астрея нахмурилась. — Торфинн убил убийцу. Аскеладд заявил публично, что у Кнуда есть враги в Йорке. Наверное, он хотел, чтобы это дошло до Флоки. Императрица задумалась. Она стояла в тени шатра, глядя в сторону приближающегося заката, её руки были сцеплены за спиной. Золотые нити в её тёмном плаще чуть мерцали на ветру. — Здесь слишком много глаз, — произнесла она тихо. — Йорк — это не просто город. Это узел. Узел интриг, амбиций, торговых маршрутов и претензий на власть. Кто-то хочет, чтобы Кнуд исчез… и этот «кто-то» может быть ближе, чем мы думаем. Константин кивнул. — Что будем делать? — Выяснять, — с холодной решимостью ответила Астрея. — Я не позволю, чтобы меня впутали в чужую грязную игру. Но если кто-то решил играть в политику, пусть узнает, что византийцы в таких играх — мастера. Она знала: теперь в Йорке не просто неспокойно. Теперь здесь начинается новая партия. На окраине Йорка, в старом зале, где запах тёплого дерева перемешивался с дымом и жиром факелов, Астрея стояла у широкой карты, расстеленной на грубом столе. За окном – холодная ночь, снежная пыль кружилась в воздухе, ложась на крышу старого дома, подаренного ей в Йорке как гостье великого короля. Но она была здесь не гостьей. И уже давно не просто союзницей Дании. За её спиной послышались лёгкие шаги. Он вошёл, как всегда, спокойно. Лицо хмурое, глаза уставшие, одежда тёмная от дорожной пыли. Аскеладд. Он снял перчатки и остановился, глядя на неё. — Слишком много слухов вокруг Кнуда, — сказала Астрея первой, не оборачиваясь. — Торфинн убил убийцу, а Кнуд остался жив. Но слухи ползут быстрее, чем их опровергают. Некоторые говорят, что выстрел предназначался не ему. Другие — что это дело рук людей Флоки. А я думаю… — она обернулась и взглянула ему в глаза, — ...что ты приложил к этому руку. Аскеладд ничего не сказал сразу. Он подошёл ближе, остановился у другого конца стола. — Я сам нанял стрелка, — сказал он после паузы. — Всё было просчитано. Он должен был промахнуться. Девчонку я выбрал сам — чтобы отвлечь, посеять страх. Главное — посеять мысль: «У Кнуда есть враги». Особенно здесь, в Йорке. Особенно в глазах Флоки. Астрея скрестила руки. Её лицо оставалось спокойным, но голос стал чуть холоднее: — Ты использовал рабыню как приманку. Девушку. — Я использовал то, что было нужно, — сухо ответил Аскеладд. — Кнуд приказал её спасти, но девчонка умерла. А теперь все вокруг говорят, что кто-то хочет его смерти. А значит — он кому-то мешает. А значит… он важен. Он значим. Он не просто мальчишка, за которого никто не ставил ни меди. — И ты передашь слухи Гуннару, — догадалась Астрея. — Ты хочешь, чтобы он сам донёс их королю. Ты хочешь, чтобы Свен начал бояться. Аскеладд чуть усмехнулся: — Именно. Я хочу, чтобы Кнуд стал для Свена не просто мальчишкой. Я хочу, чтобы он стал угрозой. Пусть Свен сам отдаст приказ, который его погубит — и поднимет Кнуда над собой. Страх — лучшая корона. Астрея подошла ближе, их разделяло теперь меньше метра. Она смотрела на него внимательно, как будто пыталась заглянуть под маску стратегического расчёта. — Ты играешь опасно, — тихо сказала она. — Но это делает тебя таким… каким я тебя и…вижу. Он молча кивнул. Он знал, что то, что делает, — грязь. Но в грязи, в крови и холоде он жил всю свою жизнь. Он не умел иначе. Только так он мог выжить. Только так мог победить. — Ты мне доверяешь? — спросил он вдруг, низко, почти хрипло. Астрея не ответила сразу. Затем — так же тихо: — Я — Императрица. Я не могу позволить себе слепо доверять. Но если бы мне пришлось довериться кому-то здесь, в этой стране… Это был бы ты. Они стояли в тишине. Два игрока. Две силы. И между ними — странное, хрупкое чувство, которому пока не находилось имени. Поля за Йорком окрасились в багровый цвет. Не от крови — от заходящего солнца, которое отбрасывало длинные тени на крепкую подмороженную землю. В лагере стояла напряжённая тишина. Даже воины Торкеля, громкие и неугомонные, замолкли. Все знали — сегодня будет поединок. Но сначала была другая тень. Другой конец. Астрея стояла неподалёку от шатра, рядом с Кнудом, Торкелем и несколькими важными воинами. Она чувствовала, как будто холод ползёт не от ветра, а из самого сердца происходящего. Перед шатром, прислонившись к деревянному столбу, сидел Бьёрн — почти неузнаваемый, бледный, окровавленный. Его дыхание было хриплым, живот — пробит, и даже горький гриб берсерков больше не держал его на ногах. Аскеладд подошёл к нему. Словно всегда знал, что этот момент наступит. Не торжественно, не трагично — по-своему спокойно. Он опустился перед другом на одно колено, посмотрел в его покрасневшие глаза. — Ты ведь знал, что я не воина ищу, — хрипло выдавил Бьёрн. — Я друга искал. Аскеладд молчал. Лицо его стало каменным. Он знал, что Бьёрн был последним, кто верил ему не как лидеру, а как человеку. Последним, кто знал его по-настоящему. — Войди со мной в Валгаллу, — попросил Бьёрн. — Мне нужен ты там. Не могу один. — Мы не встретимся там, Бьёрн, — тихо ответил Аскеладд. — Моя дорога не ведёт в Валгаллу. Он взял меч. — Но ты был моим другом. Аскеладд мягко обхватил голову Бьёрна, и лезвие вошло в горло без боли, без шума. Всё закончилось в один вдох. Один. Последний. Он встал, вытер меч о плащ, и только потом заметил: Астрея смотрит. Не с осуждением. Не с ужасом. С пониманием. Она видела, как умирают мужчины. И видела, как один мужчина теряет того, кто был ему братом. Когда они вышли на поле, Торфинн уже стоял, с перебинтованной рукой, но с тем же огнём в глазах. Он ничего не сказал. Лишь взгляд бросил короткий — на Аскеладда, затем — на Астрею, что стояла чуть позади сдержанно и спокойно. Торкель стоял, скрестив руки, почти с улыбкой: он любил бой, особенно — хороший. Кнуд наблюдал молча. В глазах у него плыло что-то тяжёлое — осознание власти, жизни, смерти. Юноша был взбешён. Сердце грохотало, рука болела, но жажда боя с Аскеладдом пересиливала всё. — Сегодня ты не убежишь, — процедил Торфинн. Аскеладд посмотрел на него спокойно, с каким-то усталым теплом. Затем, не сказав ни слова, выбросил свой меч в снег. Мир замер. — Что ты делаешь?! — рявкнул Торфинн. — Сражайся! — Нет, — спокойно ответил Аскеладд. — Сегодня ты получишь то, что хочешь. Только пойми, чего ты хочешь на самом деле. Торфинн взвыл от ярости и бросился вперёд. Он ударял — раз за разом, быстро, жёстко. Но Аскеладд, даже без меча, знал каждое движение мальчишки. Он сражался с ним десятки раз. Он знал, где тот поднимает плечо перед ударом, как двигается бедро перед рывком. Один, два, три удара — все были парированы или уклонены. Потом Аскеладд ударил. Один раз — в живот. Второй — в грудь. И наконец — по голове. Торфинн рухнул в снег. Аскеладд встал над ним, тяжело дыша. На его лице не было ни злости, ни триумфа. Только… тишина. — Хватит! — Кнуд шагнул вперёд. — Этому бою конец! Астрея молча кивнула. Она не отрывала глаз от Аскеладда, словно пыталась понять, что у него внутри. Аскеладд медленно подошёл к ним, проводя рукой по ссадине на щеке. Он остановился перед Астреей и Кнудом, глядя куда-то сквозь них. — Я расскажу, — сказал он. — Расскажу всё. Потому что сейчас, в этом снегу, я вижу, что вы — единственные, кто это услышит по-настоящему. Он опустился на скамью и заговорил: — Я сын рабыни. Её звали Лидия… и она не была сильной женщиной. Была родом из Британии. Мой отец Олаф был датским лордом. Он взял её, как берут всё, что попадается под руку. У нас не было дома и на меня смотрели как на отброса. А мать… мать болела… Она учила меня. Учила говорить, думать, наблюдать. Однажды я не выдержал. Я убил Олафа. Не в ярости. Холодно. Расчётливо. Но казнили за это не меня, а одного из его сыновей. Астрея чуть склоняет голову, вслушиваясь. Кнуд сжал губы, не перебивая. — Я презираю викингов. Всех. Их страсть к крови, их одержимость боем. Их тупая вера в Валгаллу. Это стадо, ведомое топором. — Он бросает взгляд на Торфинна. — Я использовал его. Как меч. Как приманку. Как наёмника. И, как вижу, он ничему не научился. Всё ещё верит, что месть — цель. Что убийство даст ему смысл. Глупец. — Тогда зачем ты со мной? — тихо спросил Кнуд. — Почему ты не предал меня, как других? Аскеладд посмотрел на него. В глазах была усталость, но и что-то другое — решимость. — Потому что вы — единственный среди всех этих дураков, кто может стать королём. Настоящим. Вы не ищите славы. Вы хотите мира. Вы думаете. Слушаете. Учишься. Потому что вы… достойны. Кнуд опустил глаза. Он не знал, что сказать. Астрея же смотрела только на Аскеладда. Молчала. Но каждый его жест, каждое слово она впитывала, будто пронзаемая ими изнутри. Когда бойцы начали расходиться, Астрея подошла ближе. Снег тихо скрипел под её шагами. — А ты сам? — тихо спросила она. — Ты хочешь мира? Аскеладд на мгновение закрыл глаза. — Я не знаю, чего хочу. Но я знаю, чего не хочу больше. Жить среди дикарей, убивающих ради песен. Если Кнуд принесёт что-то лучшее… я помогу ему. Она молча взяла его за руку. — И ты не один, — прошептала она. Йорк. Великий зал, выложенный тяжелыми дубовыми балками, пестрел коврами и знамёнами. За массивным тронным столом сидели самые влиятельные люди Дании и завоеванной Англии. В центре — король Свен, с бородой, похожей на золотой водопад. По правую руку от него — Астрея, одетая в цвета Византии, как живое напоминание о силе Востока. По левую — принц Кнуд, сдержанный, молчаливый, но с глазами, в которых читалась новая воля. В зале стояла тишина — напряжённая, как струна. Король Свен встал и обратился к старейшинам. — Мы добились великого. Англия склонила голову. Лондон пал. Саксы сдаются. Мы доказали — Дания сильна как никогда. Шум одобрения прошёл по залу, но в нём слышалась осторожность. — Благодарить за это мы должны двух героев, — продолжил Свен, указывая руками. — Принца Кнуда, который не дрогнул перед бурей. И Торкеля, чья сила разрубила сопротивление как сырую древесину! Кнуд медленно наклонил голову. Торкель, стоящий у стены, довольно усмехнулся и одобрительно хрюкнул. — В награду, — провозгласил Свен, — я передаю Мерсию в управление принцу Кнуду. Пусть он на практике докажет, что достоин вести людей. Многие зашептались. Передача самой процветающей части Англии юному принцу — жест большой… и опасный. Но Кнуд сохранял безмолвное достоинство. Король сделал глоток и перевёл дыхание, словно подбираясь к главному: — Но победа не завершена. Есть старый долг. Ирландия. Король Харальд был посрамлён их Брайаном Бору. Мы не забыли. Мы идём туда. Мы сожжём их порты, разрушим их залы. Мы покажем, что викинги не забывают обид! Тишина повисла тяжело, и вдруг прервалась спокойным, холодноватым голосом. — А хватит ли у вас на это денег, король? Все взгляды обернулись. Это была Астрея. Она сидела изящно, чуть наклонившись вперёд, её бокал с вином отбрасывал красный отсвет на тонкие пальцы. Её голос не звучал вызывающе, но в нём была сила империи, за её спиной. Свен медленно повёл взглядом по залу, как будто окинул собравшихся и невидимые сундуки казны одновременно. — Деньги? — прогремел он, усмехнувшись. — Мы викинги. Мы не покупаем войну — мы зарабатываем ею. — Даже война требует кораблей, припасов, людей. — Астрея не повышала голос. — Ирландия не такая уж и лёгкая добыча. И вы только что вложили всё в Англию. Мерсия ещё не восстановлена. Поговорим откровенно — сколько раз ещё вы можете разорить своё королевство ради мести? Свен сжал кубок. Напряжение пробежало по совету, как мороз по спине. Кнуд вдруг поднял голову: — Императрица говорит разумно. — Месть — это дело пылких юнцов, — сдержанно добавила Астрея. — А вы уже не юнец, король. Вы строите империю… или разрушаете то, что уже захватили? Король Свен некоторое время молчал. Все ждали, не дыша. — Мы обсудим это, — наконец произнёс он. — Но не сегодня. Астрея и Кнуд обменялись коротким взглядом. Она чуть кивнула — без слов давая понять: я на твоей стороне, пока ты выбираешь разум. Совет близился к концу, но воздух в зале сгущался, как перед бурей. Когда король Свен поднялся во второй раз, зал затих — даже гул факелов словно стал тише. — Весной, — начал он, медленно и властно, — мы направим наш удар на запад. Уэльс слишком долго сохранял свою независимость. Маленькие гордые королевства, что думают, будто их холмы и леса защитят их от меча. Пришла пора напомнить им, кто правит теперь этой землёй. Эти слова прозвучали, как приговор, и в тот же миг взгляд Астреи скользнул в сторону — на Аскеладда. Он не шелохнулся. Но она, привыкшая видеть каждую микрореакцию на лице врага за дипломатическим столом, заметила это — еле уловимое сжатие челюсти, напряжение вокруг глаз. Не страх, нет. Не удивление. Ужас. На одно мгновение — слишком быстро, чтобы это уловил кто-то другой, но достаточно ясно для неё. Аскеладд быстро склонил голову, маскируя выражение лица, но Астрея уже всё поняла. — Он же валлиец, вот черт. — пронеслось в её голове. Скоро после этого совет был завершён. Люди поднялись, зашумели, заскрипели скамьи. Свен ушёл первым, Флоки пошёл следом. Позднее тем же вечером, за закрытыми дверями: — Он изменился, когда вы упомянули Уэльс, — сказал Флоки королю Свену. — Его лицо, даже осанка. Будто он услышал приговор своей семье. Он слаб. Валлийцы слабы. Их боятся только такие, как он. Свен потер подбородок. — Любопытно… — тихо произнёс он. — Надо проверить, что ещё скрывает наш дорогой Аскеладд. Тем временем в полутьме комнаты, где пили вино и отдыхали избранные, Аскеладд стоял, опершись о стену, с бокалом в руке. Его плечи были напряжены. Он чувствовал, как кольца удачи сжимаются вокруг шеи. Он не спал — мысли гудели в голове. — Уэльс… — прошептал он, почти беззвучно. Торкель, сидевший рядом с бочкой, наливал себе в кубок. — Что ты мямлишь? Аскеладд взглянул на него. Потом медленно подошёл ближе, сел рядом. — Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Но ты должен поклясться, что это останется, между нами. Торкель приподнял бровь, но кивнул. — Моя мать была валлийкой, — сказал Аскеладд тихо. — Я наполовину из их крови. А Уэльс… это не просто холмы и камни. Это остаток старого мира. Остаток справедливости, что ещё держится, пока мы всё остальное разоряем. Торкель нахмурился, его взгляд стал серьёзным. — И ты боишься, что король прикажет вырезать их всех? — Он уже приговорил их, — процедил Аскеладд. — А я не знаю, как это остановить. Я столько построил… и всё рушится. Опять. — Я никому не скажу, — глухо сказал Торкель. — Это твой бой. Через пару часов, в зале короля: — Его Величество желает вас видеть, — сообщил страж. Аскеладд направился по каменным ступеням наверх. Сердце глухо билось в груди. «Почему? — думал он. — Почему каждый раз, когда я приближаюсь к цели, судьба отталкивает меня обратно в грязь?» Он вошёл в зал, скрывая всё. На его лице была маска хладнокровия. Но внутри уже пылал план — опасный, рискованный, последний… В зале царила звенящая тишина. Стража стояла недвижимо у стен, словно изваяния. Канут, спокойный и собранный, пристально следил за каждым словом, хотя напряжение пряталось в его глубине глаз. Торкель, насупившись, молчал, скрестив руки на груди, будто предчувствовал бурю. Астрея сидела молча рядом с Кнудом, и только её взгляд был живым — острым, внимательным, читающим каждую тень. — …Уэльс беден, Ваше Величество, — произнёс Аскеладд ровно, без малейших колебаний. — Его завоевание принесёт лишь бесполезные потери. Куда разумнее заключить мир и сосредоточить ресурсы на Ирландии. Или на Мерсии. Или, быть может, на укреплении власти в Йорке. Король Свен не сразу ответил. Он прищурился. Нахмурился. Прислонился к подлокотнику, будто лениво, и сказал с той жестокой простотой, от которой у многих по спине полз холод: — Значит, ты предлагаешь оставить непокорный клочок земли за горами… Нет. Я вижу. Уэльс для тебя не просто земля. Ты хочешь сохранить его. Он встал. Медленно подошёл к Аскеладду. Лицо короля было холодным, глаза — тёмными, как затянутое небо перед бурей. — Тогда выбери, Аскеладд. Уэльс… или Кнуд. — … — Если ты выбираешь горы, — продолжал Свен, — ты сам принесёшь мне его голову. Здесь и сейчас. Или… клянёшься в верности и идёшь с нами на запад. Торкель нахмурился, чуть шагнув вперёд, но Астрея вложила ладонь в его рукав. Он остановился. Аскеладд не моргал. Его губы едва заметно дрогнули. Он уже знал, какой план родился в его голове. Последний. Безумный. Безвозвратный. Он знал, что это конец, но другого пути не было. Он чуть повернулся — и увидел, что Астрея смотрит на него. И она знала. Всё поняла. И прежде, чем он успел открыть рот, прежде чем королевская стража напряглась в ожидании слов, что могут стоить жизней, она подняла руку. Один палец. Один. Он понял её сразу. Она отдаёт ему тот самый момент, который обещала — один раз, когда её власть станет его. В следующее мгновение Астрея грациозно поднялась со своего места. Молчание залило зал, как воск — ни один звук, ни одно движение. — Ваше Величество, — произнесла она ровно, но в её голосе прозвучал металл, — позвольте мне сказать от имени Империи. Свен приподнял бровь, но не возразил. — Я не вмешивалась, когда вы говорили об Ирландии. Не вмешивалась, когда решался вопрос власти в Мерсии. Но если речь идёт о новом фронте, новом кровопролитии — мы, как союзники, имеем право высказать мнение. Она сделала шаг вперёд. — Уэльс — это ворота к старым землям. Если вы бросите силы туда, Англия снова восстанет. Ирландия улыбнётся. Мы, союзники, не поддержим такого хода. — Не поддержите? — тихо переспросил Свен. — Нет. Более того, — она выдержала паузу, — если вы сделаете шаг к Уэльсу, Византия отзовёт торговые посольства, откажется от союза. И, если будет нужно, мы поддержим Уэльс в праве на свою землю. Это был удар. Мягкий, изящный, с улыбкой — но смертельный. Король Свен отступил на шаг. В зале повисло тяжёлое молчание. Кнуд едва заметно приоткрыл рот. Аскеладд медленно выдохнул. Торкель посмотрел на Астрею с открытым уважением. Свен откинулся на спинку трона. — Вот оно как… — пробормотал он. — Великая Империя говорит за горную пыль. Интересно. Он долго молчал, потом махнул рукой. — Хорошо. Уэльс… пока останется свободным. Мы вернёмся к этому вопросу позже. Он посмотрел прямо в глаза Аскеладду. — Ты спас его, Аскеладд. Но знай — я слежу за тобой. Позже, когда зал опустел, Астрея и Аскеладд остались наедине в коридоре. — Один раз, — сказала она, — и я сама использовала его. И думаю, что очень мудро. Аскеладд слегка кивнул, но в его глазах было больше, чем просто благодарность. Было уважение. И что-то похожее на тепло. — Ты спас Уэльс, — добавила она. — Пока, — ответил он. — Пока мы живы. Комната была освещена мягким светом масляных ламп. Снаружи сквозь плотные шторы доносился приглушённый гул Йорка — стража перекликалась на стенах, вдалеке слышалось ржание лошадей. Астрея стояла у длинного стола, прислонившись к мраморной колонне. Её пальцы медленно поглаживали края кубка с вином, но пить она не спешила. Аскеладд вошёл молча. Снял плащ и устало опустился на кресло, не сводя с неё взгляда. Они не нуждались в приветствиях — слишком много уже было сказано между ними. — Если бы ты не вмешалась... — начал он сдержанно, — Кнуд уже был бы королём. Астрея обернулась. В её взгляде не было упрёка, только мягкая ирония. — Если бы я не вмешалась, — проговорила она медленно, — тебя уже не было бы. Она подошла ближе. — Король мёртв — да, Кнуд жив. Но Аскеладд? Легенда, воин, стратег — сгинул бы в позоре как убийца. Он ничего не ответил. Только сжал руку в кулак. В его груди бурлили противоречия — ведь она была права. Но это всё равно било по самолюбию. Его план был идеален. Быстрый, точный, без права на второй ход. — Ты выбрала эмоции, — процедил он наконец. — Императрица, правящая разумом, вдруг выбрала... меня. — Нет, — тихо сказала Астрея. — Я выбрала возможность. Ты ценишь результат, Аскеладд, а я — позицию на доске. Убив Свена, мы бы выиграли сражение. Но теперь я выиграю войну. Она села рядом, и заговорила чуть тише: — У нас есть Торкель, есть народная поддержка Кнуда, есть торговля, которую контролирую я. Но главное — у нас есть слухи. Я уже начала их запускать. Он посмотрел на неё с новым вниманием. — Какие слухи? — Что король Свен болен. Что он убил своего телохранителя за кражу, а теперь рвётся в бой с Ирландией, потому что боится смерти. Что он сошёл с ума. Что Византия выведет из союза торговые пути, если его безумие продолжится. Астрея сделала глоток вина и продолжила: — Через три недели в Йорк прибудет византийский эмиссар. Он не будет называть Кнуда новым королём. Но он скажет, что только Кнуд — наш партнёр. Свен поймёт, что ему отрезали путь в Европу. Он останется один, даже без золота. Аскеладд тихо выдохнул. Он был впечатлён. Даже ему, мастеру коварства, было бы трудно выстроить такую ловушку. — Ты и правда играешь... как императрица, — прошептал он. Она посмотрела на него внимательно. — А ты всё ещё думаешь, что я выбрала тебя из эмоций? Нет. Я выбрала союзника, способного понять, что я делаю. И способного довести это до конца. Они замолчали. За окнами бушевал ветер. Политика шептала в этих стенах громче, чем трубы войны. И где-то между этими интригами, среди вина, свечей и тяжёлых слов, их взгляды пересеклись снова. — Если мы это сделаем, — сказал он тихо, — Кнуд станет не просто королём. Он станет фигурой, которую никто не сможет сдвинуть. — И ты будешь рядом, — добавила она, немного грустно — Не как тень. А как голос. Слухи распространились быстрее, чем стража успевала сменить посты. В тавернах Йорка шептали, что король Свен заболел чумой ума. Что он швырнул кубок в лицо жрецу, что он грозился сжечь Уэльс дотла, а потом отправить голодную армию в Галлию. Купцы начали прятать товары, отряды наемников — менять сторону, а вельможи — шептаться в коридорах. Но самым страшным оказался слух, который никто не решался озвучить вслух — что король сам покушался на жизнь Кнуда. И вскоре слух обернулся попыткой. В одну из холодных, промозглых ночей на принца Кнуда было совершено нападение. Всё произошло быстро — кинжал в темноте, фигура в плаще, а затем Торфинн, отреагировавший быстрее охраны, и Астрея, вмешавшаяся с клинком раньше, чем все поняли, что происходит. Нападавший сбежал, но был узнан. Это был человек Гуннара — старого союзника и советника Кнуда, теперь слуги короля Свена. Совет собрался на следующее утро. Зал был тёмным, словно воздух сам впитал ядовитые слова ночи. Свен сидел на троне с холодной улыбкой, будто вовсе не был удивлён случившимся. Но Аскеладд уже был готов. Он вышел вперёд. Его шаги звучали, как удары молота. — Я хочу выступить. Свен поднял бровь. — Это твой час славы, старый волк? — Мой час — это правда. Аскеладд бросил на пол окровавленный плащ с золотым шнуром — символ двора. — Вот доказательство. Это наёмник из личной стражи Гуннара. Мы нашли его мёртвым, перерезавшим себе горло — а перед этим он пытался убить Кнуда. Тишина. Ни один из лордов не шевельнулся. Даже Торкель, обычно громогласный, молчал. — И вот письмо, найденное при нем. — Астрея вышла вперёд, протянула свиток. — Подтверждение, что приказ шёл не от Гуннара, а... от самого короля. Свен резко поднялся. Его взгляд вспыхнул гневом. — Ты лжешь! — Ты сам подписал свою слабость, Свен. — Кнуд наконец встал. В его лице не было ни страха, ни сомнения. — Ты пытался убить меня. Своего сына. Только потому, что я стал угрозой. — Ты не сын. Ты марионетка этих — он метнул взгляд на Астрею и Торкеля, — и этой восточной ведьмы! — Молчать. — Астрея сделала шаг вперёд. — Ты теряешь власть, и уже давно потерял честь. Мы позволили тебе остаться королём из уважения. Но ты не оставил нам выбора. Свен ринулся вперёд, выхватывая меч — но Торкель перехватил его удар с поразительной лёгкостью. — Прости, старик. Это конец. Торкель оттолкнул его, и Кнуд сам шагнул вперёд. — Я принц Дании. И я объявляю, что король Свен, посягнувший на своего сына, предаёт саму корону. Он поднял меч. — Я не позволю больше крови, но твоя — будет последней. Свен ещё хотел что-то сказать… но не успел. Один точный удар, и всё кончилось. Когда тишина вновь легла на зал, Кнуд опустил меч. Астрея подошла к нему. — Теперь ты король. Он кивнул, чуть слабо. — Теперь всё только начинается. В стороне, у стены, Аскеладд стоял молча, глядя на мёртвого Свена. Его лицо было спокойно. Но в глазах горело то, что заметила лишь Астрея — горечь победы. Зал Йоркского дворца, вчера наполненный страхом и предательством, на рассвете сиял золотом и пурпуром. Гобелены с драконами и волками, гербы Дании, покрытые инеем стяги викингов. Стража выстроилась вдоль колонн — в их глазах больше не было вопроса, только ожидание. В центре зала — трон, теперь свободный. Лорд Торкель стоял справа, молчаливый, как глыба горы. Он отказался переодеваться, но его присутствие говорило больше, чем парадный доспех: он признал нового короля. Астрея — в темно-синем, богатом, но сдержанном платье, с покрытой мехом мантией. Она стояла по левую руку от трона, рядом с ним. Как равная, как союзница. За ней — её охрана. Ни один человек не посмел бросить на неё вызов. И только один человек стоял чуть в тени — Аскеладд, на шаг позади всех, в полутьме колонны. Он молчал. Смотрел. В его взгляде было всё. Трубачи возвестили начало. Кнуд вошёл в зал. Тонкая корона покоилась на подушке, которую нёс священник. Кнуд шел медленно. Его лицо было спокойным, взгляд — прямым. Когда он встал перед троном, голос жреца вознёсся: — По воле богов и по крови своего рода... Кнуд, сын Свена, принц Дании, теперь станет её королём. Кнуд обернулся к народу. Лорды и вожди замерли, в ожидании, кто заговорит первым. Астрея сделала шаг вперёд. — Я, Астрея Порфирородная, Императрица Восточной Империи, подтверждаю, что Кнуд достоин трона. Его мудрость, храбрость и честь явлены были нам всем. Она обвела взглядом зал. — И я — признаю его королём. После её слов, медленно, будто по цепной реакции, начали вставать вожди. Один за другим. — Я признаю. — И я. — За Кнуда. — Да здравствует новый король! Когда Кнуд надел корону, зал взорвался криками и ударом мечей о щиты. Торкель ударил мечом о колонну. — Он лучше нас всех, и я последую за ним до самой Вальхаллы! Кнуд сел на трон. Его взгляд скользнул по залу и задержался — на Аскеладде. А тот всё ещё стоял в тени. И вдруг, впервые, опустил колено. — Я поклялся привести Кнуда к трону. И теперь я клянусь служить ему как королю. Астрея посмотрела на Аскеладда. В её глазах не было торжества. Лишь гордость. И тихая боль, которую знали только они двое. Позже, уже в тишине тронного зала, Кнуд подошёл к ней. — Вы спасли мне жизнь и помогли стать королём. Что вы пожелаете? — Не долгов. — Астрея смотрела в окно, на реку. — Между нашими землями уже подписан союз. Это — моя вера в тебя. Не обещай мне ничего. Просто правь лучше, чем твой отец. Он кивнул. — Я постараюсь. Ради всех нас. И в этот момент, впервые с начала войны, над Йорком взошло солнце.