Аари с возвращением

Прошло больше двух недель. В теории, всё самое тяжёлое должно было закончиться. Тело больше не трясло как в лихорадке, сны не разрывали на части, да и галлюцинации исчезли. Но легче не стало. Просто всё стало… тише. Аарон лежал на диване, как брошенная вещь. Он не помнил, когда ел в последний раз. Желудок то ли привык, то ли окончательно перестал подавать сигналы. Пить воду? Иногда — если нальёт стакан сразу после туалета. Если дойдёт. Если не забудет. Он уже не мучился. Просто не чувствовал ничего. Мир за окном был серым и чужим. Даже солнце не грело. Даже дождь не раздражал. В голове крутился один вопрос, без эмоций, как чужая мысль: А что, если не возвращать Аари? У Лютера ему, наверное, спокойнее. Там кормят. Там порядок. Там… нет человека, который едва не сдох на глазах. Аарон почти не вспоминал, как попрощался. Смазано. Урывками. Голос Лютера, говорящий: "Покорми хоть ребёнка, чёрт тебя возьми." И закрывающаяся дверь. Он не писал. Не звонил. Не спрашивал, как тот — маленький он. Иногда ему казалось, что того вообще не было. Что всё это — галлюцинация с последней недели: ребёнок, разговоры, тревога. Вряд ли он бы остался. Вряд ли стал бы ждать. Даже хорошо, что не стал. В доме воняло потом и застоявшимся воздухом. Простыни — сбиты в кучу, как и мысли. Душ? Да, стоило бы… Но даже пальцы казались чужими, слишком тяжёлыми, чтобы ими двигать. Он отвернулся к стене, прикрыл глаза. Не уснул. Просто замер. И внутри было ровно: ни боли, ни радости, ни вины. Только усталость. Такая, которую ничем не выспать. От ломки он отходил. От жизни — пока нет. Мысли — медленные, вязкие, как будто их кто-то утопил в воде, — прервал резкий звук. Телефон. Она вздрогнула. Её—его—рука почти машинально потянулась к подлокотнику, откуда доносилась вибрация. Странно, он ещё не разрядился… А если это приют? А вдруг Эндрю пришёл?.. Или с Аари что-то… случилось… Эти мысли резанули — неожиданно, как крик в тишине. И от них стало больно. Достаточно, чтобы заставить себя сесть. С усилием. Будто тело обросло свинцом. Экран светился входящим вызовом. Лютер. Она нажала на приём. Голос в трубке влетел с ходу, без паузы, как удар в грудь: — Тильда! Ты в курсе, что прошло уже две недели? Я понимаю, ты никогда не хотела детей, ты говорила это тысячу раз. Но, чёрт возьми, могла бы хоть раз поинтересоваться, как он! Как Аарон! Ты вообще собираешься его забрать? Или решила, что он у меня на всегда? Он дышал тяжело, явно сдерживая ещё больше слов. А она… молчала. Потому что в голове было пусто. Она не знала, что ответить. Всё, что могла — это держать телефон у уха и слушать. И в груди стало тянуть. Не боль — тень чувства, которое она давно не умела называть. — Лютер… — голос сорвался, охрипший, будто она не говорила вслух много дней. — Не кричи. Ты… ты можешь вернуть Аарона в конце этой недели. Я физически не могла спросить о нём… Всё. Пока. Она сбросила вызов. Не дослушала, не дала ответить. Телефон упал обратно на подлокотник, и ей вдруг стало противно, что он всё ещё работает. Будто должен был разрядиться вместе с ней. Желания продолжать разговор не было. Не с ним. И вряд ли будет когда-либо. Тело ныло от бездействия, голова — от тяжести внутри. Но… она поднялась. Вдохнула. Хватит. Пора хотя бы в душ. Шаг — через усилие. Второй — с глухим звоном в голове. Ноги ватные, руки дрожат, как будто она не просто отходила от ломки — а умерла и теперь пыталась снова быть живой. В зеркале — чужое лицо. Сухая кожа, глаза без фокуса. Но она всё же включила воду. Пусть начнёт с чистоты. Это хотя бы можно контролировать.

***

После душа Аарон занялась уборкой. Казалось бы, просто разгрести бардак — но стоило начать, как становилось всё неприятнее. Она даже немного удивилась, когда поняла, сколько мусорных пакетов вышло в итоге. — Чёрт... — пробормотала, уставившись на кучу у двери. С такой квартирой, честно говоря, сомнительно, что кто-то вообще подумает отдавать ей ребёнка. И она это понимала. Даже слишком хорошо. Но всё равно продолжала убираться — вытирала пыль, мыла полы, вытаскивала старую одежду на балкон проветриться. Хотелось, чтобы дом выглядел хотя бы... не таким плачевным. С мебелью разберётся позже. Когда найдёт работу. Когда хоть что-то в этой жизни начнёт складываться. Лютер приведёт Аари завтра. А это значит — пора закупиться едой. А уборку… к чёрту. Сделает потом, когда вернётся из магазина. Сейчас даже смотреть на этот бардак было лень, не то что разгребать. Он оглядел комнату — пыль на подоконнике, смятый плед на диване, пустая кружка, оставленная ещё утром. Пахло несвежим воздухом и пылью. «Как мы с мамой вообще в таком свинстве жили?..» — с отвращением подумал он, проводя взглядом по углам. Грязь как будто въелась в стены, и даже если отмыть всё до скрипа, ощущение всё равно останется. Аарон тяжело вздохнул, натянул куртку и вышел в подъезд. Зима ударила в лицо мгновенно — воздух был резким, морозным. Хрустящий снег скрипел под подошвами. Лёгкий ветер продувал насквозь, забираясь под воротник. Он поспешно подошёл к машине, зябко поёживаясь. Вскрыл замёрзший замок ключом, сел в салон. Холодно. Настолько, что кожаное сиденье будто обожгло через джинсы. Завёл двигатель — тот недовольно заурчал и с натугой завёлся со второй попытки. Пока машина прогревалась, Аарон уставился в белое окно. Всё вокруг было тихо. Зимний вечер, редкие прохожие, тусклый свет фонарей отражается в лужах подтаявшего снега. Он включил обогрев и радио. Какой-то диктор бубнил о пробках и погоде. Аарон сразу же вырубил звук. Молчание показалось лучше. Выехал со двора, медленно, осторожно — дорога скользкая. До ближайшего супермаркета минут пятнадцать езды, если не будет заносов. Он знал, что купит — всё самое простое: лапшу, что любит Аари, яблоки, чай, может быть, какие-нибудь булочки. Но всё это казалось неважным.

***

В продуктовом магазине Аарон долго стоял у полок, прикидывая, что взять, чтобы хватило надолго. Он выбирал овощи с длительным сроком хранения — картошку, морковь, лук. Взял пару упаковок макарон, вермишель, хлеб, яйца и недорогие хлопья с молоком — хоть что-то на завтрак для ребёнка. Всё, что нужно для самого простого выживания. Ни о каких излишествах и речи быть не могло: деньги в кармане звенели слишком громко своей скромностью. Он платил почти с отвращением — не к кассирше, а к ситуации. К себе. К тому, что оказался в этом теле. И именно в теле своей матери. Он до сих пор не мог понять, почему. Почему не где-то, не кем-то другим, не в другом времени. Почему — опять здесь. Вернувшись домой, Аарон поставил пакеты на пол и, даже не разобрав продукты, пошёл копаться в старых папках. Он искал хоть какие-то документы, записи, дипломы, которые могли бы подсказать, чем занималась Тильда. Хотелось устроиться на работу, и желательно — легально. Он уже не надеялся на прежний уровень, но цеплялся за любую возможность. С досадой он отбросил очередную бесполезную бумажку и скрипнул зубами. Когда-то у него была стабильная работа врача. Хорошая зарплата. Квартира с видом на парк. Когда-то он был кем-то. А теперь... теперь он искал в мусоре зацепки от чужой жизни. Аарон всё же нашёл. Среди старых документов, спрятанных в потрёпанной папке, лежали зачетки, какие-то заявления и справки. Он бегло пробежался глазами по строчкам — медицинское училище, направление на фельдшера. Почти всё было закрыто. Остался один последний год. — Блядь… — выдохнул он, садясь на пол прямо рядом с коробкой. Смотрел на даты. Последняя отметка — 1985 год. Он замер. Это был год до их рождения. Его и Эндрю. Выходит, она училась… пока не забеременела. Пока не появилась их двоих. И тогда всё бросила. Аарон молча уставился на стену. Не то чтобы он жалел её. Но… Какое-то глухое раздражение разлилось внутри. Даже не из-за того, что она не закончила — его бесило всё. Что он оказался в этом теле. Что теперь именно он должен закончить за неё. Что его жизнь — стабильная, выстроенная, понятная — в один миг сменилась на обрывки чужой, незавершённой судьбы. Он сжал листы бумаги в кулаке. — Ну ничего, — прошептал он. — Закончим за тебя. Раз уж пришлось. Аарон всё же был рад. Хоть что-то. Эта женщина — его мать, эта чёртова Тильда — хотя бы училась в направлении, которое ему знакомо до мелочей. Медицинский колледж, незаконченный год. Не так уж плохо. По крайней мере, лучше, чем если бы ей вдруг пришло в голову быть парикмахером. Он, бывший врач, хирург с многолетним опытом, знал: если грамотно подойти, он сможет досдать всё экстерном. Экзамены? Легко. Практика? Пусть дадут хоть одного пациента — он справится с тем, что пугает даже опытных медсестёр. Но была одна проблема. Прошло восемь лет. Восемь, мать его, лет. Значит, придётся собрать всё, что доказывает личность. Поискать старые студенческие документы, свидетельства, фото, любые зацепки. А потом — идти и договариваться. Может, ему и удастся ускорить процесс, если кто-то из преподавателей всё ещё работает и вспомнит Тильду. Или хотя бы закроет глаза на странности, если он блестяще сдаст всё с первого раза. Он выдохнул, глядя на помятые тетради и старые квитанции в коробке. Работа, стабильность — всё ещё возможно. Надо только вытащить это тело из болота.

***

На следующий день Лютер всё же притащил ребёнка. М-да… Аарону не удалось сбежать от двухчасовой лекции, где его — точнее, Тильду — расписывали как никчёмную мать, полную грехов, которую ещё можно отмыть, если сильно постараться. Лютер не умолкал, давил на совесть, размахивал моралью, словно флагом. А Аарону в теле Тильды, честно говоря, было уже всё равно. Ни вину он не чувствовал, ни желания исправляться у него не возникало. Он просто ждал, когда тот заткнётся. Когда ждать стало невыносимо, Аарон молча встал, подошёл к двери и открыл её. — Уходи, — сказал он Лютеру и даже не посмотрел на него. Тот хотел что-то возразить, но не посмел. Вышел, оставив после себя тишину и... Аари. Мальчишка выглядел почти счастливым. Словно рад был тому, что мать его всё же не отвергла. Бегал по комнате, вертелся, будто ему было уютно. Аарон, тяжело выдохнув, упал на диван. — Ладно... — пробормотал он, прикрыв глаза. — Как ты провёл время? И как там Ники? Аари сел поудобнее, поджав ноги под себя на диване, и начал рассказывать, глядя в потолок, будто снова вспоминая те дни. — Ну… всё было нормально, — пожал он плечами. — Сначала я скучал по тебе, а потом… Ники меня спас. Он всегда такой... как фейерверк. Смеётся, орёт, придумывает какие-то игры. Мы строили шалаш из одеял, делали секретную штаб-квартиру под лестницей и однажды чуть не спалили кухню, когда решили «варить зелья», — он усмехнулся, — тётя Мария тогда испугалась, но всё равно потом испекла нам печенье. С изюмом. Я не люблю изюм, но ел, потому что она старалась. Он замолчал на секунду, потом добавил чуть тише: — Дядя Лютер... он всё время молился. Или читал Библию вслух. Иногда мне казалось, что он специально громче становился, когда я смотрел мультики. А ещё он постоянно говорил Ники, что надо молиться перед каждым приёмом пищи, даже если это просто печенька. Он не злой, просто… будто всё время проверяет, не забыл ли ты, что Бог за тобой следит. А Ники такой: «Ну ладно, давай, но только быстро, мультик уже начался». Аари рассмеялся, но взгляд у него стал немного задумчивый. — Ники рассказывал мне, как однажды его друг из школы сказал, что не верит в Бога, и дядя Лютер потом очень долго говорил с ним, с Ники, типа как не попасть под влияние. Мне кажется, он боялся, что я — плохой пример. Он говорил, что ты плохая. Но я не слушал. Просто кивал. Ники тоже особо не слушал, а потом спрашивал меня, правда ли ты плохая. Он снова улыбнулся, тёпло на этот раз. — Мы каждый вечер что-то строили. Даже корабль из стульев и простыней. А ещё рисовали — я нарисовал нас всех, и тебя тоже, и кота, которого у нас нет. И Ники сказал, что если бы он мог, он бы мне его подарил. Он правда хороший. Потом Аари немного нахмурился. — Тётя Мария почти всё время была занята. Стирала, готовила, молилась. Иногда приходила к нам, гладила меня по голове и спрашивала, скучаю ли я по дому. Я кивал. Она... добрая. Но если дядя Лютер говорил что-то вроде «это неправильно», она молчала. Даже если сама улыбалась минуту назад. Он снова пожал плечами. — Всё было… терпимо. Я рад, что вернулся. Но я рад, что был с Ники. Он говорил, что скучал по мне, когда я уезжал раньше. И я понял, что по нему тоже скучал. Аари замолчал и посмотрел на Аарона. — А ты скучала? Возможно, настоящий Тильда сказала бы что-то вроде:" Не неси чушь. Ты испортил мне жизнь. Сломал моё тело, разрушил мою молодость. Если бы не ты — я бы училась, жила как нормальный человек. А теперь? Ничего, кроме боли. Из-за тебя. Из-за такого, как ты." А потом — резкий шаг вперёд. Рывок за руку. Удар. Уже привычно. Уже почти спокойно. Но это было в прошлом. Или в другой жизни. Теперь перед ним — не она. Теперь он сам — это она. Он посмотрел на свою маленькую версию. На того, кто стоял растерянно, но всё ещё смотрел с ожиданием, как будто надеялся, что сейчас не будет злости. Что на этот раз всё по-другому. И это было так. Аарон чуть наклонил голову, медленно кивнул. — Да, Аари, — мягко сказал он. — Я скучала. Он легко, почти незаметно улыбнулся. Такой улыбкой, какой когда-то сам мечтал увидеть. Аари с удивлением смотрел на маму, будто впервые видел её такой. Он моргнул, будто не веря. Это был первый раз — по-настоящему первый — когда она сказала, что скучала. Без крика, без злости, без колкой усмешки. Просто сказала это… спокойно. Тихо. Как будто это было нормой. Как будто она — мама, которую он всегда хотел. И ещё — эта улыбка. Небольшая, почти незаметная. Ни капли злобы, ни капли раздражения. Мягкая. Настоящая. Он не помнил, чтобы когда-то видел её такой. Может, в далёком детстве, когда ещё верил, что всё изменится. А потом были только тени: тени боли, вины, страха. А сейчас она просто смотрела на него… как на сына. Аари не знал, что делать. Сердце глухо застучало в груди, словно боялось поверить. Он сделал шаг ближе, почти шёпотом: — Правда?.. Ты скучала? Он ждал, что она вот-вот рассмеётся или оттолкнёт. Но она всё ещё смотрела на него — всё так же. И он почувствовал, как в груди защемило. Аарон кивнула в ответ, подтверждая: —Угу. Это так приятно, подумал Аари. Её голос, её мягкий взгляд, едва заметная улыбка — всё это казалось таким чужим и таким… правильным. Он даже не заметил, как уголки его губ приподнялись. Он хотел подойти ближе. Обнять её. Заплакать. Но почему? Почему именно сейчас, когда всё вроде спокойно? Он не знал. Не мог объяснить. Просто что-то внутри дрожало, как будто в нём зашевелился кто-то забытый — тот, кто очень давно ждал этих слов. Аари сделал один неловкий шаг вперёд. Его пальцы чуть дрожали. —Можно... — начал он, но не закончил. —Обнять? — тихо переспросил Аарон, и в её голосе не было ни насмешки, ни холодности. Ребёнок засветился. Словно в нём зажглась лампочка. Его глаза, хоть и блестели от подступающих слёз, сияли — это было настоящее счастье, тёплое и хрупкое, как хрустальный шар. —Да, можно, — мягко сказала Аарон и раскрыла руки, чуть неловко, но искренне. Она смотрела на него с ожиданием, и в её взгляде не было привычной усталости или злости — только тихое принятие. Как будто всё то, что было раньше, исчезло хотя бы на миг. Аари со всей силой обнял свою маму, вцепился, будто боялся, что она исчезнет, как сон. Её тепло растекалось по его груди, заливало всё внутри мягким светом, как будто кто-то зажёг лампу там, где раньше было только холодно и пусто. Он дрожал — от переполняющих чувств, от неожиданного счастья, от того, что наконец можно. Слёзы катились по щекам сами по себе, и Аари даже не думал их сдерживать. Зачем? Разве в такой момент нужно быть сильным? Он обнимал маму, а она — его. Не била. Не кричала. Не отталкивала. Она просто стояла и позволяла, чтобы её маленький сын утонул в этом объятии. Аари чувствовал, как её грудь поднимается и опускается от дыхания. Чувствовал, как её рука осторожно гладит его по спине. Он закрыл глаза и уткнулся лбом ей в ключицу. Всё. Он дома. А самое важное — мама улыбалась. По-настоящему. Пусть едва заметно, пусть немного натянуто — но эта улыбка была. Не злорадная, не фальшивая, а живая. И для него. Аари прижался ещё крепче. Внутри всё пело. Это был не просто момент — это было счастье, которое он искал всю жизнь. И всё же в самой глубине сердца у Аари закралась тревога. Он боялся. Боялся, что всё это — не навсегда. Что это, как и прежде, закончится. Как и тогда, когда она впервые купила ему мороженое, а потом наорала за капли на полу. Как и тогда, когда гладила по голове — а потом за волосы тащила. А вдруг это сон? Вдруг он сейчас проснётся, и рядом не будет этой тёплой, улыбающейся мамы, а будет другая — холодная, жестокая, равнодушная? Он крепче вцепился в неё, зарываясь лицом в плечо, будто так сможет удержать её здесь, в этом моменте. «Пусть это будет реальность… пожалуйста…» — мысленно прошептал он, — «я не хочу просыпаться. Если это сон — пусть я навсегда останусь здесь. Только бы с этой мамой». Он не знал, что произойдёт завтра, но сейчас — сейчас она его обнимала. И этого было достаточно, чтобы сердце билось иначе. Чтобы жить хотелось.