Часть 2: Тени на Циферблате

Время для Элиаса утратило свою линейность, свою железную, неумолимую поступь. Оно превратилось в податливую, вязкую субстанцию, которую можно было растягивать, как горячий воск, или сжимать до одного-единственного, ослепительного мгновения абсолютного бытия. Дни, недели, месяцы сливались в единый, непрерывный поток эйфории, в нескончаемый карнавал чувств, где каждое желание, едва зародившись в глубине его сознания, тут же обретало плоть, цвет и вкус. Мир был его игровой площадкой, а Морриган — его вечным, идеальным партнером в этой захватывающей, бесконечной игре. Они встречали рассветы на вершинах Анд, где разреженный воздух, казалось, звенел от холода и близости к звездам, а в следующую ночь уже погружались в теплые, пряные сумерки Марракеша, теряясь в лабиринтах его узких улочек, где густой аромат специй, кожи и мятного чая смешивался с гомоном тысяч голосов. Элиас научился различать сотни сортов вин, его нёбо помнило вкус каждого, от терпкого, как сама земля, бордо до легкого, как летний ветер, совиньона. Он мог с закрытыми глазами определить по запаху сорт табака в сигаре, которую курил случайный прохожий за столиком соседнего кафе. Его слух улавливал фальшивую ноту в скрипке уличного музыканта в Вене, а пальцы могли воспроизвести сложнейшие пассажи на рояле в заброшенном особняке на побережье Амальфи, который Морриган нашла для одной из их ночей. Жизнь была симфонией, грандиозной, всепоглощающей, и он был в ней и дирижером, и первым слушателем. А Морриган… Морриган была самой музыкой. Она была абсолютна. Ее красота не тускнела, ее страсть не иссякала, ее понимание, казалось, не знало границ. Она была зеркалом, в котором отражались все его лучшие, самые смелые, самые потаенные черты. Он перестал думать о прошлом, о своей прежней, серой, двухмерной жизни офисного клерка. Та жизнь казалась сном, дурным, скучным, не имеющим к нему, новому, никакого отношения. Он был вечен. Он был неуязвим. Он был любим. Что еще могло иметь значение?

***

Тревожный звонок прозвучал не в виде набата или крика, а в виде тонкого, почти неслышного сигнала, пришедшего на его личный коммуникатор — изящный браслет из темного, переливчатого металла, который был одновременно и часами, и средством связи, и ключом ко всем его новым владениям. Это было приглашение. Старое, почти архаичное слово. Приглашение на встречу выпускников его университета. Двадцать лет. Цифра, которая показалась ему абсурдной, нелепой, как иероглиф из давно умершего языка. Двадцать лет? Разве прошло столько? Он попытался сосчитать свои «годы», но сбился. У него не было лет. У него было только «сейчас», вечное, сияющее, бесконечное «сейчас» с Морриган. Он лениво показал сообщение ей. Они лежали на широкой, застеленной белоснежным шелком кровати в пентхаусе с видом на ночной, утопающий в неоновых огнях Токио. Кожа Морриган, прохладная и гладкая, как речной жемчуг, контрастировала с его собственной, разогретой их недавней близостью. — Забавно, — промурлыкала она, скользнув взглядом по светящимся символам и тут же потеряв к ним интерес. Ее пальцы, тонкие и сильные, начали вычерчивать узоры на его груди, вызывая волны мурашек. — Они всё ещё считают время. Считают морщины, седые волосы, упущенные возможности. Зачем тебе возвращаться в этот мир пыли и сожалений, мой единственный? Ее голос, бархатный, обволакивающий, проникал прямо в сознание, и Элиас почти согласился. Действительно, зачем? Что он мог найти там, среди этих людей, чьи жизни были расчерчены на скучные отрезки — ипотека, карьера, дети, пенсия? Что у него могло быть с ними общего? И все же… что-то внутри, какой-то забытый, почти атрофировавшийся рефлекс любопытства заставил его колебаться. Не ностальгия — нет, он не испытывал тоски по прошлому. Скорее… научный интерес. Как исследователь, разглядывающий под микроскопом копошение инфузорий в капле воды. Он хотел увидеть их. Увидеть, что сделало с ними время — этот безжалостный скульптор, которого он сам сумел обмануть. Хотел посмотреть на них с высоты своей вечности, своей неуязвимости. И, возможно, в глубине души, он хотел почувствовать свое превосходство. Увидеть их увядание на фоне своего вечного расцвета. — Это всего на один вечер, — сказал он, скорее самому себе, чем ей. — Просто любопытно. Посмотреть на призраков прошлого. Морриган на мгновение замерла. Ее рука перестала чертить узоры. В ее глазах, глубоких, как ночное небо, мелькнуло что-то, чего Элиас раньше не видел. Не ревность. Не обида. Скорее… легкое, почти незаметное недоумение. Словно ее идеальная, безупречная игрушка вдруг проявила интерес к чему-то за пределами их идеального мира. — Как хочешь, мой любимый, — ее губы снова изогнулись в привычной, нежной улыбке, но улыбка эта не совсем достигла глаз. — Твои желания — мой закон. Но не задерживайся слишком долго в мире теней. Они могут оказаться утомительными. Он не придал значения этой мимолетной перемене. Он был слишком увлечен предвкушением своего маленького, эгоистичного эксперимента. Вечер встречи был назначен в старом, немного потертом, но все еще респектабельном ресторане в его родном городе, куда он не возвращался с того самого дня, когда его жизнь раскололась на «до» и «после». Он оделся просто, но дорого — идеально скроенный костюм из ткани, которая, казалось, сама подстраивалась под его движения, часы, стоившие больше, чем годовой доход любого из его бывших однокурсников. Он чувствовал себя пришельцем, сошедшим на чужую, давно покинутую планету. Он вошел в зал. Приглушенный свет, тихая музыка, звон бокалов, гул десятков голосов. И запахи. Его обостренное обоняние, привыкшее к чистым ароматам горных вершин и экзотических цветов, было атаковано целой какофонией запахов: тяжелые, сладкие духи женщин, пытающихся скрыть возраст; кисловатый запах дорогого, но уже выдохшегося вина; аромат горячих блюд, смешанный с едва уловимым, но навязчивым запахом… увядания. Запах пыли, осевшей на бархатных портьерах, запах человеческих тел, которые уже начали медленный, но необратимый процесс распада. Раньше он бы никогда этого не почувствовал. Теперь это било в нос, как запах тлена на поле боя. Он увидел их. Своих старых друзей, тех, с кем он делил студенческую скамью, мечты, первые попойки. Марк, капитан их университетской футбольной команды, атлет, чьими мускулами восхищались все девушки курса, теперь был грузным мужчиной с заметным пивным животом, который не мог скрыть даже дорогой пиджак. Линия его волос заметно отступила, обнажив бледный, блестящий лоб, а в глазах, которые раньше горели азартом, теперь плескалась усталость. Рядом с ним стояла Лена, первая красавица потока, девушка с фарфоровой кожей и волосами цвета расплавленного золота. Теперь ее кожа была покрыта тонкой сеточкой морщин у глаз, которые она пыталась скрыть под слоем тонального крема, а в золоте волос явно пробивались серебряные нити. Они увидели его и замерли. На их лицах отразилась целая гамма чувств. Сначала — узнавание. Затем — шок. Абсолютный, неподдельный шок. — Элиас? Боже мой, это ты? — Марк подошел первым, протягивая руку. Его рукопожатие было вялым, нерешительным. — Ты… ты совсем не изменился. Ни на день. В чем твой секрет? Нашел эликсир молодости? Элиас лишь улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Хорошие гены, Марк. И отсутствие стресса. Они смотрели на него, как на привидение. Как на чудо. Как на живой укор их собственным отражениям в зеркале. Их разговоры, которые он слышал, пока подходил, были о детях, поступивших в колледж, о выплаченных ипотеках, о проблемах со здоровьем — о повышенном давлении, о болях в спине, о диетах. Обычная, земная, смертная жизнь. Он пытался поддержать разговор, но чувствовал себя иностранцем, который знает язык, но не понимает культуру. Они спрашивали, где он работает, чем занимается. Что он мог им ответить? Что путешествует по миру, прыгает со скал ради развлечения, спит с воплощением самой Смерти? Он бормотал что-то неопределенное об «инвестициях» и «свободном графике». Он смотрел на их лица, испещренные картой прожитых лет, на их руки с набухшими венами, на их потускневшие глаза, и то, что он ожидал почувствовать — триумф, превосходство — не приходило. Вместо этого в его душе зарождалось новое, незнакомое чувство. Не жалость. А… отчуждение. Глубокое, холодное, экзистенциальное отчуждение. Он был не просто другим. Он был из другого вида. Он смотрел на них так, как вечное, незыблемое дерево смотрит на смену поколений муравьев у своих корней. «…а помнишь, как мы мечтали изменить мир?» — говорила Лена, ее голос был полон тихой, светлой грусти. — «А в итоге мир изменил нас. Дети, работа, счета…» Элиас смотрел на нее и не мог вспомнить ту девушку, в которую был когда-то тайно влюблен. Он видел лишь уставшую женщину средних лет, чьи мечты покрылись пылью, как старая мебель на чердаке. И он понял, что его бессмертие, его дар, — это не просто вечная жизнь. Это вечное одиночество. Это барьер, стеклянная стена, отделяющая его от всего человечества. Они жили, любили, страдали, старели и умирали, оставляя после себя след — детей, воспоминания, построенные дома. А он… он был просто наблюдателем. Вечным, неизменным, бесплодным наблюдателем. Он ушел, не дожидаясь конца вечера, вежливо сославшись на неотложные дела. Он не мог больше выносить их взглядов, их запахов, их конечной, хрупкой человечности. Рационализация, которую он приготовил — что его жизнь просто насыщеннее и быстрее — рассыпалась в прах. Нет. Его жизнь не была быстрее. Она была… вне времени. А они были в нем, и оно пожирало их. Когда он вернулся в их с Морриган временное убежище, она ждала его. Она не задавала вопросов. Она просто посмотрела на него своим всезнающим, глубоким взглядом и протянула к нему руки. — Тени утомили тебя, мой любимый? — прошептала она. — Иди ко мне. Я согрею тебя. Я заставлю тебя забыть. И он пошел. Он отчаянно хотел забыть. Забыть лица своих постаревших друзей, забыть запах увядания, забыть ледяное прикосновение одиночества. Он хотел снова раствориться в ней, в ее страсти, в ее абсолютной, неизменной красоте.

***

Ее тело было единственным убежищем, единственной реальностью, способной заглушить тихий, но настойчивый гул экзистенциальной тревоги, поселившийся в его душе после встречи с прошлым. В ее объятиях мир снова обретал смысл, вернее — терял его, что приносило невыразимое облегчение. Фальшь ресторана, запах увядания, полные недоумения и скрытой зависти взгляды бывших друзей — все это таяло, сгорало без следа в пламени ее страсти, которая, казалось, становилась лишь яростнее, лишь требовательнее с каждым их соединением. Она брала его так, словно хотела выжечь из него саму память о другом, смертном мире. Ее прикосновения были не просто лаской, а утверждением права, ее поцелуи — не просто нежностью, а печатью обладания. Элиас отдавался этому огню с отчаянием утопающего, цепляющегося за спасательный плот. Он хотел утонуть в ней, потерять себя, растворить свое встревоженное «я» в ее безграничной, всепоглощающей сущности. Его тело, идеально функционирующее, вечно юное, отвечало на ее призыв с безупречной точностью. Каждая ее ласка вызывала волны предсказуемого, но от этого не менее ошеломляющего удовольствия. Каждый ее стон, низкий, горловой, отзывался в его нервах электрическим разрядом. Они были сплетены в тугой, неразрывный узел на огромной кровати, и за панорамными окнами под ними расстилался ковер из мириадов огней ночного мегаполиса, который казался далеким, нереальным, как нарисованный задник в театре. Реальностью было только это: ее прохладная кожа под его горячими ладонями, ее волосы цвета воронова крыла, разметавшиеся по шелковым подушкам, ее запах — дурманящая смесь миндаля, грозы и чего-то еще, древнего, как сама земля, металлического, как вкус крови. И вот тогда, на самом пике, в тот момент, когда его сознание должно было раствориться в слепящей вспышке экстаза, произошло нечто странное. На долю секунды, на кратчайший миг, он словно отделился от своего тела. Он стал зрителем. Он видел себя, свое напряженное, изгибающееся в судороге удовольствия тело, и видел ее, Морриган, над ним. И в ее глазах, в ее лице, искаженном страстью, он увидел не ответное наслаждение, не общее, разделенное на двоих чудо. Он увидел триумф. Холодный, чистый, абсолютный триумф. Это было выражение лица завоевателя, поставившего ногу на грудь поверженного врага. Это был взгляд коллекционера, заполучившего редчайший, уникальный экспонат. Ее наслаждение, ее стоны, ее конвульсии — все это было не эхом его собственного удовольствия, а его причиной. Его экстаз был ее пищей. Его полная, безоговорочная капитуляция перед волнами чувственности была подтверждением ее абсолютной, безграничной власти над ним. Ее пальцы, сжимавшие его плечи, были не просто пальцами любовницы — это были когти, впившиеся в свою добычу, удерживающие ее. Ее губы, припавшие к его шее, не просто целовали — они клеймили, оставляя невидимый знак принадлежности. И слова, которые она шептала ему на ухо, срываясь на крик, — «Мой… Ты только мой… Навеки…» — прозвучали в его отстраненном сознании не как клятва любви, а как приговор. Приговор к вечному обладанию. Его тело содрогнулось в последней, финальной конвульсии, послушное древним инстинктам. Но в самой глубине его души, там, куда не достигала всепоглощающая волна физического наслаждения, зародился крошечный, ледяной осколок. Осколок неприятия. Отвращения. Это было непонятное, иррациональное чувство, которое его разум тут же попытался подавить, объяснить. Усталость. Последствия встречи. Игра воображения. Но оно было. Легкое, почти фантомное ощущение, что его только что не любили, а… использовали. Что его самое сокровенное, самое интимное переживание, его убежище от мира, было на самом деле самым изощренным элементом его клетки. Что его страсть — это не его свобода, а ее цепь. Когда все кончилось, он лежал, тяжело дыша, и смотрел на ее умиротворенное, совершенное лицо. Она спала или делала вид, что спит. Ни одна линия не дрогнула, ни одна ресничка не шелохнулась. Она была прекрасна, как статуя, изваянная гением. И впервые за все их время, эта безупречная, неизменная красота вызвала в нем не восхищение, а тихий, подспудный ужас. Он протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, и на полпути остановил ее. Он вдруг испугался этого прикосновения. Испугался того, что она почувствует этот крошечный, ледяной осколок в его душе. Тени на циферблате его вечности начали сгущаться. Он еще не понимал их природы, еще пытался убедить себя, что это просто тени от проплывающих облаков. Но он уже не мог отрицать их присутствия. Истинная цена его дара, его чуда, начала медленно, неотвратимо проступать из тумана эйфории, как проявляется скрытое изображение на старой фотопластинке. И цена эта, как он начинал смутно догадываться, была не в деньгах или власти. Она была в его собственной душе.

***

Ледяной осколок, родившийся в апогее страсти, не растаял. Он остался, затаившись в самой глубине его нового, бессмертного существа — чужеродный, холодный, идеально-острый. Элиас пытался игнорировать его, залить его потоками новых впечатлений, сжечь в огне неутомимой, изобретательной чувственности Морриган. Он нырял в бездны океанов, где давление должно было расплющить его в ничто, и плавал среди призрачных, светящихся созданий, которые никогда не видели солнца. Он бродил по раскаленным пескам пустынь, где сам воздух, казалось, плавился, и не чувствовал жажды. Он позволял Морриган уводить себя все дальше и дальше от мира людей, в их собственный, созданный только для них двоих эдем, где не было ни времени, ни старости, ни сожалений. Иногда ему это почти удавалось. В вихре бесконечных путешествий, в калейдоскопе вкусов, звуков и ощущений, холодное покалывание в душе затихало, превращаясь в тупой, фоновый гул. Он снова верил — или заставлял себя верить — в абсолютность их союза, в чистоту ее любви, в безграничность своего дара. Он убеждал себя, что мимолетное прозрение на пике наслаждения было лишь игрой уставшего разума, фантомной болью ампутированной смертности. Он был выше этого. Он был вечен. Но прошлое, которое он считал мертвым и похороненным, обладало назойливой привычкой посылать вестников. Очередное сообщение, пробившееся сквозь возведенные Морриган барьеры удовольствий, было коротким, сухим и окончательным, как удар молотка по крышке гроба. Умер мистер Элбрайт, его старый учитель истории. Сердечный приступ. Тихо, во сне. Похороны в субботу. Элиас смотрел на безжизненные буквы на экране смартфона, и его первой реакцией было… ничего. Пустота. Имя вызвало из глубин памяти смутный образ: высокий, сутулый мужчина в потертом твидовом пиджаке, пахнущий пылью старых книг и мелом, его тихий, немного скрипучий голос, рассказывающий о падении империй, о героях и предателях, о великих циклах, которые управляют человечеством. Он был добр к Элиасу, поощрял его юношеский интерес к забытым цивилизациям, ставил ему высокие оценки. Элиас должен был почувствовать печаль. Укол ностальгии. Горечь утраты. Но он не чувствовал ничего, кроме этого оглушающего, стерильного безразличия. — Зачем тебе окружать себя чужим горем, мой любимый? — голос Морриган, как всегда, возник из ниоткуда, материализовавшись за его спиной. Ее руки легли ему на плечи, прохладные, успокаивающие. — Смерть — это их удел, не твой. Это их скучный, предсказуемый финал. Твоя история не имеет конца. Не позволяй их конечности бросить тень на нашу вечность. Она была права. Абсолютно права. И все же… он не мог просто стереть сообщение. Не в этот раз. Это было не просто любопытство, как со встречей выпускников. Это было что-то другое. Попытка. Эксперимент над собственной душой. Он хотел подойти к самому краю пропасти, отделявшей его от смертных, заглянуть в нее и понять, способен ли он еще хоть что-то почувствовать. Или его дар выжег в нем не только страх смерти, но и способность к состраданию? — Я должен, — сказал он тихо. — Это… дань уважения. Морриган на мгновение прижалась щекой к его волосам. Ее молчание было красноречивее любых слов. В нем не было запрета. В нем было нечто худшее — снисходительное, почти материнское позволение, с которым взрослый смотрит на бессмысленную, но безобидную игру ребенка. — Хорошо, — прошептала она. — Попрощайся со своими тенями. А потом возвращайся ко мне. В реальность.

***

Церемония прощания проходила в старой университетской часовне, пропахшей воском, пылью и ладаном. Воздух был густым и неподвижным, а тусклый свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, казался тяжелым, как стоячая вода. Элиас вошел и сразу почувствовал себя чужим, инородным телом в этом пространстве, посвященном скорби и памяти. Он увидел гроб, стоящий на постаменте в центре зала, — темный, отполированный до зеркального блеска, и на его крышке, как в кривом зеркале, на мгновение мелькнуло его собственное лицо — спокойное, безупречное, живое. До отвращения живое. Запах. Он ударил по его обостренным чувствам с почти физической силой. Приторная, удушливая сладость лилий, которые пышными, безжизненными букетами окружали гроб, пыталась перебить другой, более тонкий, но всепроникающий запах — запах тления. Не явный, а его предчувствие, его аура. Запах старой, выцветшей ткани, нафталина, которым пахли костюмы пожилых коллег учителя, едва уловимый, кисловатый запах старости, исходящий от съежившихся, плачущих вдов. Для Элиаса, чей мир был наполнен ароматами озона, морской соли и чистого тела Морриган, это было погружение в зловонное болото энтропии. Он сел на одну из задних скамей, наблюдая. Он узнавал лица — постаревшие, оплывшие, испещренные морщинами. Бывшие студенты, теперь солидные, лысеющие мужчины и женщины с уставшими глазами. Преподаватели, которых он помнил бодрыми и полными сил, теперь казались тенями самих себя, их плечи были согнуты под невидимым грузом прожитых лет. Они плакали, обнимали друг друга, делились воспоминаниями. Их горе было настоящим, осязаемым. Оно создавало вокруг них общее поле, невидимую общность, в которую ему не было входа. Он пытался скорбеть. Честно пытался. Он закрыл глаза и вызвал в памяти образ мистера Элбрайта. Вспомнил, как тот с увлечением рассказывал о Шумере и Аккаде, как его глаза загорались, когда он говорил о цикличности истории. «Империи рождаются, достигают расцвета и неизбежно умирают, Элиас, — говорил он. — Это закон природы. Смерть — это не трагедия, а необходимое условие для обновления, для появления чего-то нового». Ирония этих слов обожгла его. Он, Элиас, стал нарушением этого закона. Он был аномалией, клеткой, которая отказалась умирать, раковой опухолью на теле времени. Он слушал речи, которые произносили у гроба. Слова о «богатой, полной смысла жизни», о «наследии, которое останется в учениках», о «заслуженном покое». И он понимал, что для них смерть была логичным, пусть и печальным, завершением. Точкой в конце предложения. А его жизнь была книгой без последней страницы. Бесконечным, бессмысленным текстом, который он был обречен читать вечно. И тогда он осознал это с пронзительной, леденящей ясностью. Его бессмертие было не даром. Оно было барьером. Непроницаемой стеной, отделившей его от самого фундамента человеческого бытия — от общего удела конечности. Он стоял среди этих скорбящих, дышал с ними одним воздухом, но он был от них дальше, чем от звезд на небе. Их слезы, их боль, их общая утрата — все это было частью их связи друг с другом, частью того, что делало их людьми. А он был исключен. Навсегда. Он не чувствовал горя. Он чувствовал вину. Иррациональную, но всепоглощающую вину за то, что он здесь, а учитель — там, в этой деревянной коробке. Вину за свою гладкую кожу, за свои сильные мышцы, за свое ровно бьющееся сердце. Он был вечным, неизменным памятником самому себе посреди кладбища, где все, кого он когда-то знал и, возможно, любил, будут обращаться в прах. Экзистенциальное одиночество, которое он смутно ощутил на встрече выпускников, теперь обрушилось на него со всей своей неотвратимостью, как лавина, погребая под собой остатки его былой эйфории. Он не дождался окончания церемонии. Он вышел из часовни, как вор, и жадно глотнул свежего, прохладного воздуха. Мир казался оглушительно ярким, оглушительно живым. Но он больше не чувствовал себя его частью. Он был призраком, застрявшим между мирами. Призраком, которого никто не видел, но чье присутствие оскверняло сам порядок вещей.

***

Возвращение к Морриган было бегством. Он больше не пытался анализировать свои чувства, он просто хотел, чтобы они исчезли. Ее объятия стали для него не просто убежищем, а анестезией. Она, казалось, понимала все без слов. Она не расспрашивала, не утешала банальными фразами. Она просто была рядом, ее присутствие было плотным, реальным, заглушающим гулкую пустоту в его душе. Она окутывала его своей заботой, своей страстью, своим миром, и этот мир был так совершенен, так притягателен, что Элиас с готовностью позволил ему поглотить себя. Но что-то изменилось. Ее забота, раньше казавшаяся естественной, как дыхание, теперь обрела новые, едва уловимые оттенки. Она стала… более настойчивой. Более всеобъемлющей. Он как-то упомянул, что хотел бы позвонить Марку, своему старому университетскому другу, просто чтобы узнать, как у него дела после их встречи. — Зачем, любовь моя? — мягко спросила Морриган, отвлекая его поцелуем. — Этот разговор лишь вернет тебя к тем мыслям, от которых ты так хочешь убежать. К мыслям о времени, о болезнях, о потерях. Разве не лучше подумать о том, где мы встретим завтрашний рассвет? На вершине вулкана на Бали? Или на леднике в Гренландии? Идея была настолько захватывающей, что звонок Марку был тут же забыт. В другой раз он наткнулся на новостной портал своего родного города и увидел статью о проблемах на заводе, где когда-то работал его отец. Он почувствовал слабый укол интереса, желание узнать больше. Он уже собирался открыть несколько ссылок, когда Морриган вошла в комнату с двумя бокалами редчайшего вина, аромат которого мгновенно заполнил все пространство. — Я нашла нечто совершенно особенное для тебя, — сказала она, ее голос был полон предвкушения. — Вино из виноградника, который был уничтожен извержением Везувия. Последние уцелевшие бутылки. Разве можно тратить время на скучные земные новости, когда можно прикоснуться к самой истории? И он снова поддался. Он пил вино, которое было старше многих цивилизаций, и слушал ее рассказы, и мир за пределами их роскошного убежища снова становился далеким и неважным. Она делала это мастерски. Мягко, ненавязчиво, подменяя каждый его импульс, связывающий его с прошлым, с миром людей, новым, более ярким, более сильным впечатлением. Она не запрещала. Она просто предлагала лучшую альтернативу. Она возводила вокруг него стену из удовольствий, стену из уникальных переживаний, и делала это под предлогом заботы, защиты его от «ненужной боли» и «пустых тревог». «Эти люди не понимают тебя, Элиас», — шептала она ему ночью, когда его терзали смутные, обрывочные кошмары о похоронах и стареющих лицах. — «Они — как бабочки-однодневки. Они не могут постичь полет орла. Их мир слишком мал для тебя. Тебе лучше быть только со мной. Я — единственная, кто может понять твою вечность, разделить твою силу. Я — твой мир. Твой единственный настоящий мир». И он верил. Или хотел верить. Потому что альтернатива была слишком ужасна. Признать, что она не защищает его, а изолирует. Что ее любовь — это не дар, а самая совершенная форма контроля. Что их эдем — это не рай, а позолоченная клетка, которую она строит вокруг него, прутик за прутиком, отсекая его от всего остального человечества, оставляя его всецело, безраздельно, навеки себе. Он стоял у окна их очередного временного дома — на этот раз виллы, парящей на утесе над бирюзовым морем, — и смотрел на проплывающий вдали паром, набитый людьми. Обычными, смертными, суетливыми людьми. Он чувствовал, как невидимая стеклянная стена между ним и ими становится все толще, все прочнее. Морриган подошла сзади и обняла его, положив подбородок ему на плечо. — Они так далеко, — прошептала она. — Как в другом мире. Элиас молчал. Он чувствовал ее тепло, ее запах, ее абсолютное, неоспоримое присутствие. И впервые он понял, что не он смотрит на тот мир издалека. Это тот мир стал для него далеким. Потому что она, его прекрасная, любящая, вечная Морриган, незаметно унесла его на свой собственный, одинокий остров, с которого, возможно, уже не было возврата. Тени на циферблате сгустились, почти полностью поглотив свет.