Часть 3: Каменный Круг

Десятилетия. Слово, которое раньше означало целую эпоху, смену поколений, седину на висках и мудрость во взгляде, теперь для Элиаса превратилось в пустой звук, в шелест опавших листьев, которые он небрежно сгребал в сторону, чтобы идти дальше по своей бесконечной, идеально ровной, неизменной тропе. Мир менялся. Менялся стремительно, безжалостно, с наглой скоростью, которую он теперь замечал с болезненной, отстраненной ясностью. Города, в которых они с Морриган когда-то проводили ночи, обрастали новыми стеклянными шпилями, пронизывающими небеса, а старые, уютные кварталы сносились, уступая место безликим, гудящим транспортным артериям. Музыка, которую он когда-то считал авангардной, теперь звучала на ретро-каналах, вызывая у одних ностальгическую улыбку, а у других — недоумение. Технологии, казавшиеся чудом, устаревали, превращаясь в музейные экспонаты. Мир жил, дышал, старел и обновлялся. А Элиас — нет. Он был идеальной фотографией, вставленной в сумасшедший, вечно меняющийся видеоряд. Его тело, эта совершенная, неуязвимая оболочка, отказывалось подчиняться законам времени. Ни единой новой морщинки у глаз, сколько бы рассветов он ни встретил. Ни единого серебряного волоска на висках, сколько бы зим ни минуло. Его мускулы оставались упругими, его реакция — молниеносной, его зрение — острым, как у хищной птицы. Он был живым парадоксом, безупречной аномалией, и осознание этого больше не приносило триумфа. Оно приносило лишь глухую, ноющую, фоновую боль, похожую на зубную, от которой нельзя избавиться, можно лишь на время забыть. Морриган была его забвением. Она была константой в его мире переменных, единственным якорем в этом шторме чужих жизней. Ее красота была такой же абсолютной и неизменной, как и его собственная. Ее кожа — все такой же прохладной и безупречной, ее глаза — все такими же бездонными, ее страсть — все такой же всепоглощающей. Она была его вечным «сейчас», его убежищем от тиканья миллионов часов, отмеряющих чужие судьбы. Он все глубже погружался в нее, в их замкнутый, идеальный мир, где не было прошлого и будущего, а было лишь бесконечное, идеально срежиссированное наслаждение. Он почти научился не смотреть по сторонам. Почти.

***

Вестник пришел, как и всегда, из того, другого мира, прорвавшись через кокон их уединения коротким, безличным сообщением на зашифрованный канал связи. Умер Марк. Его друг. Человек, который на встрече выпускников — боже, сколько десятилетий назад это было? — с завистью и недоумением тряс его руку, спрашивая о секрете вечной молодости. Теперь секрет был раскрыт. Секрет Марка был прост и универсален — рак. Долгий, изнурительный, унизительный. Он сгорел за два года. Остались жена, трое детей и семеро внуков. Внуков. Слово ударило Элиаса под дых, выбив воздух из легких. У Марка были внуки. А он, Элиас, все тот же, что и в день их знакомства в университетском кампусе. — Не надо, — голос Морриган был тихим, почти невесомым, но в нем слышалась сталь. Она стояла у окна их виллы, выходившего на безмятежное, лазурное море, ее силуэт был четок и прекрасен на фоне яркого солнца. — Не делай этого с собой. — Я должен, — ответил Элиас механически. Голос был его, но слова казались чужими. Он не знал, кому он был должен. Марку? Своей памяти? Или тому последнему, угасающему угольку человечности в себе, который он отчаянно пытался раздуть? Морриган медленно повернулась. На ее лице не было ни гнева, ни ревности. Лишь глубокая, вселенская, почти божественная печаль. Печаль творца, смотрящего на свое несовершенное, но любимое создание, которое упорно тянется к грязи, вместо того чтобы наслаждаться небесами. — Их мир — это мир боли, Элиас. Мир распада. Ты стоишь выше этого. Ты не можешь разделить их горе, ты можешь лишь заразиться им, как болезнью. Их скорбь конечна. Она пройдет, и они забудут. А твоя боль, если ты впустишь ее, будет вечной. Как и ты сам. Зачем тебе этот груз? Ее логика была безупречна. Железна. И от этой логики ему хотелось выть. — Потому что он был моим другом, — выдавил он. — Он был твоим другом, — мягко поправила она, делая ударение на прошлом времени. — Теперь он — прах. Воспоминание. А я — твоя реальность. Твое настоящее и твое будущее. Останься со мной. Мы улетим на другую сторону планеты, найдем остров, которого нет на картах, и ты забудешь его имя к завтрашнему утру. Она протянула к нему руку. И он отчаянно хотел взять ее. Сбежать. Забыть. Но не смог. Что-то держало его. Не долг. Не любовь. А упрямое, иррациональное желание посмотреть в лицо своему проклятию.

***

Он стоял на кладбище, под низким, серым, плачущим небом. Современные кладбища были другими, нежели те, что он помнил из своей смертной жизни. Никаких помпезных надгробий, лишь ровные ряды гладких, минималистичных плит с именами и датами, встроенных в идеально подстриженный газон. Все было чисто, стерильно, эффективно. Смерть превратилась в аккуратную, хорошо организованную услугу. Но горе… горе осталось прежним. Оно висело в воздухе, густое, соленое, заставляя легкие сжиматься. Элиас стоял чуть поодаль от небольшой группы людей, собравшихся у свежей могилы. Он видел Лену, вдову Марка. Время не пощадило ее. Когда-то первая красавица потока, теперь она была высохшей, седой старухой, сгорбленной, с лицом, похожим на печеное яблоко. Она опиралась на руку своего сына — взрослого, лет пятидесяти, мужчины с лицом Марка, но уже тронутым усталостью и сединой. Рядом стояли их дети — внуки Марка. Молодые, сильные, живые, но с растерянностью и скорбью в глазах. Они плакали. Тихо, искренне, без надрыва. А Элиас стоял. В своем безупречном, дорогом черном костюме, который не мялся. С лицом, которое не знало ни морщин, ни слез. С телом, которое не знало ни болезней, ни старости. Он был монументом. Чудовищным, неуместным монументом вечной жизни посреди этого царства распада. Он смотрел на фотографию на временном надгробии — улыбающийся, пожилой, лысый мужчина. Он не знал этого человека. Его друг Марк, тот атлет с горящими глазами, умер давным-давно, задолго до того, как рак начал пожирать его тело. Его убило время. Он пытался выдавить из себя хоть каплю скорби. Он вспоминал их общие шутки, их пьяные споры о будущем, их мечты. Но воспоминания были плоскими, как старые фотографии. Они не вызывали эмоций. Лишь холодный, аналитический интерес. Он чувствовал себя патологоанатомом, вскрывающим труп своей собственной души и находящим там лишь пустоту. Внутренний крик, который рвался из него, был беззвучным. Это был крик абсолютного, метафизического ужаса. Я не могу плакать. Я не могу скорбеть. Я даже не могу по-настоящему помнить. Что ты со мной, блядь, сделала? Мысль, адресованная Морриган, была настолько яростной и отчетливой, что он испугался, не произнес ли ее вслух. Нет. Вокруг была лишь тишина, прерываемая всхлипами и тихими словами священника. Он видел, как люди подходили к Лене, обнимали ее, говорили слова утешения. Они были вместе в своем горе. Их общая потеря создавала между ними невидимую, но прочную связь. А он был снаружи. За стеклом. В герметичной камере своего бессмертия. Он смотрел на них, как на обитателей аквариума. Он мог видеть их, изучать их, но он никогда не сможет разделить их среду, их воду, их жизнь. И их смерть. Его взгляд случайно упал на полированную гранитную плиту соседней могилы. И он увидел свое отражение. Молодое. Сильное. Безмятежное. Идеальное. И в этот момент он понял, что он — самое уродливое, самое противоестественное существо на этом кладбище. Он был ошибкой. Сбоем в программе. Вечным напоминанием о том, что все остальные смертны. Отчаяние, которое нахлынуло на него, было не горячим, а холодным, как космическая пустота. Это было не горе по другу. Это была скорбь по самому себе. По своей утерянной человечности. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он больше не мог выносить этого. Не мог выносить их хрупкость. И не мог выносить свою собственную, чудовищную прочность.

***

Он вернулся к ней, как возвращаются к дозе наркотика после мучительной ломки. Ему нужно было забыться. Стереть из памяти серые лица, запах ладана, собственное отражение в граните. Ему нужна была ее реальность, ее абсолютная, оглушающая чувственность, способная выжечь любую мысль, любую рефлексию. Он нашел ее в их временном логове — футуристическом стеклянном доме на вершине скалы, где-то в холодных фьордах Норвегии. Он вошел, не говоря ни слова, и его руки уже срывали с нее одежду, его губы были грубыми, требовательными. Это была не прелюдия. Это была атака. Атака на собственную память, на собственную боль. Он хотел не любви. Он хотел насилия над своей душой. Хотел, чтобы физическое ощущение было настолько сильным, чтобы оно вытеснило все остальное. Морриган ответила ему с той же яростью. В ее глазах не было удивления, лишь темный, предвкушающий огонь. Она словно ждала этого. Ждала, когда он, измученный и опустошенный миром смертных, приползет к ней, ища забвения. Она приняла его грубость, его отчаяние, и обратила их в топливо для своей собственной, безграничной страсти. Их тела столкнулись с силой, которая была сродни стихии. Это был не танец двух влюбленных, а битва двух хищников, первобытный, яростный акт, лишенный нежности, лишенный света. Он брал ее, пытаясь утвердить себя, свою волю, пытаясь доказать, что он еще жив, что он еще способен хоть на что-то, кроме отстраненного наблюдения. А она… она позволяла ему это, но лишь для того, чтобы в итоге поглотить его, подчинить. И снова, как и в тот раз, много десятилетий назад, на самом пике, когда его тело уже не принадлежало ему, а билось в конвульсиях чистого, животного инстинкта, его сознание отслоилось, воспарило над кроватью. Холодный, бесстрастный наблюдатель внутри него смотрел на эту сцену. На свое тело, которое она использовала, как совершенный инструмент для извлечения наслаждения. На ее лицо, искаженное не экстазом, а торжеством. На ее пальцы, которые сжимали его так, словно она хотела оставить на его вечной коже свои вечные отпечатки. Он ощущал себя объектом. Вещью. Безупречной, вечно работающей марионеткой в ее театре одного зрителя. Ее ласки, которые раньше казались ему даром, теперь ощущались как цепи. Невидимые, шелковые, но неразрывные цепи ее одержимости. Каждый ее стон был не звуком удовольствия, а щелчком замка, запирающего его все глубже в ее темнице. Он стремился к контакту, к слиянию, но вместо этого находил лишь подтверждение своего рабства. Физическое удовольствие было невыносимо острым, но оно было отделено от него стеклянной стеной. Оно происходило с его телом, но не с ним. А внутри, в этой холодной, безмолвной пустоте, росло отвращение. Глубокое, тошнотворное отвращение к себе — за эту слабость, за эту потребность в забвении. И к ней — за ее совершенную, чудовищную, нечеловеческую власть. Он был пленником ее «любви», и эта постель была его самой роскошной, самой мучительной камерой пыток. Когда все закончилось, он отвернулся от нее, глядя в панорамное окно на ледяные, безразличные звезды и на темную, неспокойную воду фьорда. Он чувствовал себя грязным. Опустошенным. Он получил то, чего хотел — забвение. Но цена за него оказалась слишком высока. Он потерял еще один, крошечный фрагмент своей души. Морриган придвинулась к нему, ее тело излучало тепло и умиротворение. Она обняла его со спины, ее губы коснулись его плеча. — Теперь все хорошо, мой единственный, — прошептала она. — Ты дома. И Элиас понял, что это правда. Он был дома. В своей прекрасной, вечной, каменной тюрьме. И круг замыкался.

***

Он пытался бороться. Не с ней — это было все равно что пытаться бороться с приливом или сменой времен года, — а с пустотой, разраставшейся внутри него, как холодная, безжизненная пустыня. Он решил, что ему нужна цель, проект, нечто грандиозное, способное поглотить его вечность, придать ей смысл, заполнить гулкое эхо его одиночества. Если он не мог разделить мир смертных, он мог попытаться превзойти его. Сначала было искусство. Обладая бесконечным временем и безупречной памятью, он мог достичь технического совершенства в любом ремесле. Он брался за мрамор, и его пальцы, ведомые знанием всех шедевров от Фидия до Бернини, создавали статуи, чья анатомическая точность и виртуозность обработки камня заставили бы покраснеть самого Микеланджело. Его скульптуры были идеальны. Слишком идеальны. В них была вся техника мира, но не было ни капли души. Глядя на изваянное им лицо скорбящей мадонны, он не чувствовал ничего, кроме удовлетворения от точно выполненной работы. Холодный камень оставался холодным камнем. Он бросил скульптуру и взялся за живопись. Он смешивал краски, как алхимик, постигая тайны старых мастеров, от лессировок Тициана до яростного мазка Ван Гога. Он мог написать портрет, который был бы неотличим от фотографии, или пейзаж, в котором каждый листок, каждая травинка были бы выписаны с маниакальной точностью. Однажды он провел целый год, рисуя один-единственный закат над океаном, пытаясь запечатлеть каждый оттенок, каждое мимолетное изменение света. Когда картина была закончена, она была шедевром техники. Но, глядя на нее, он не чувствовал того благоговейного трепета, который когда-то охватил его при виде настоящего заката. Какого хуя он вообще это рисовал? Он знал, что завтра будет новый закат, и еще один, и еще триллионы таких же, неотличимых друг от друга в своей мимолетной красоте. Бесконечность обесценивала уникальность. Его искусство было мертвым, как и его угасающие эмоции. Он оставил кисти и холсты гнить в одной из их бесчисленных вилл. Тогда он обратился к науке. Он погрузился в чистую математику, в квантовую физику, в космологию. Его мозг, не замутненный усталостью и не ограниченный временем, с легкостью впитывал сложнейшие концепции. Он строил теории, выводил формулы, которые могли бы перевернуть понимание вселенной. Он общался онлайн под вымышленными именами с лучшими умами планеты, и они восхищались его гением, его прозрениями. На какое-то время это увлекло его. Поиск порядка в хаосе, элегантность уравнений, описывающих бытие, — все это было похоже на его прежнюю страсть к гончарному кругу, только в масштабах космоса. Он даже решился на личную встречу. Доктор Арис Торн, блестящий астрофизик, чьи теории о темной материи во многом совпадали с его собственными, был заинтригован своим таинственным онлайн-корреспондентом. Элиас, представившись уединенным меценатом, пригласил его в обсерваторию, построенную по его заказу на вершине потухшего вулкана на Гавайях. Их первая беседа была подобна столкновению двух звезд. Арис, пожилой, энергичный мужчина с горящими юношеским любопытством глазами, был в восторге. Они говорили часами, спорили, чертили формулы на стеклянных досках. Элиас впервые за долгие годы почувствовал нечто, похожее на интеллектуальное возбуждение, на связь с другим разумом. А потом появилась Морриган. Она вошла в зал обсерватории бесшумно, как тень, неся на подносе два бокала с ледяной водой. Она была одета в простое черное платье, но ее присутствие мгновенно изменило саму атмосферу помещения. Воздух стал холоднее, разреженнее. Она улыбнулась Арису своей вежливой, неземной улыбкой, и старый ученый замолчал на полуслове. Элиас видел, как это произошло. Огонь в глазах Ариса погас, сменившись смутной тревогой. Его оживленная жестикуляция прекратилась. Он вдруг поежился, словно от озноба. — Простите, — пробормотал он, отводя взгляд от Морриган, словно ее красота причиняла ему физическую боль. — Что-то… что-то мне нехорошо. Наверное, давление из-за высоты. Он пытался продолжить разговор, но нить была утеряна. Его мысли путались, он смотрел куда-то в сторону, избегая смотреть и на Элиаса, и, в особенности, на нее. Необъяснимый, первобытный страх, исходящий от нее, от ее сущности, от ее природы, парализовал его волю. Он был ученым, человеком логики, но его древний, животный мозг кричал ему об опасности, о близости чего-то окончательного, запредельного. Вечер был безнадежно испорчен. Арис уехал на следующий день, сославшись на срочные дела, его прощание было скомканным и полным недоумения. Он так и не понял, что произошло. А Элиас понял. Он смотрел на Морриган, которая спокойно убирала бокалы. — Он испугался тебя, — сказал он глухо. — Он испугался тебя, мой любимый, — мягко возразила она, не поднимая глаз. — Он почувствовал твою безграничность и испугался своей конечности. Они не могут вынести твоего света. Их мир слишком хрупок. Видишь? Я — твое единственное настоящее общество. Твоя единственная ровня. Она говорила это не со злорадством. Она говорила это как факт. Как констатацию непреложного закона природы. И это было страшнее любой ревности. Он понял, что ей даже не нужно прилагать усилий, чтобы изолировать его. Ее собственная природа была самой надежной стеной его тюрьмы. Любой смертный, кто подходил слишком близко, чувствовал этот могильный холод, этот запах конца, и в ужасе отступал. Его защита была его изоляцией. Каменный круг вокруг него замкнулся окончательно.

***

После этого он перестал пытаться. Искусство, наука, власть, деньги — все это превратилось в пыль, в бессмысленное перебирание бусин в бесконечных четках. Он стал отстраненным наблюдателем, пассивным потребителем вечности, которую сервировала ему Морриган. И именно тогда началось самое страшное. Угасание. Это происходило не сразу, а постепенно, незаметно, как медленное выцветание старой ткани под солнцем. Он впервые заметил это, когда они были в Париже, в одном из самых дорогих ресторанов мира, где ужин нужно было заказывать за год. Ему подали блюдо, которое было произведением искусства, — сложнейшая композиция из десятков ингредиентов, ароматов и текстур. Он попробовал. Его мозг, его идеальная память, тут же разложил вкус на составляющие: вот нотка шафрана, вот легкая горечь эндивия, вот умами от соуса на основе морских ежей. Он мог бы написать диссертацию об этом блюде. Но он не чувствовал удовольствия. Вкус стал просто информацией, набором данных, которые его рецепторы передавали в мозг. Радость, наслаждение, то простое, животное счастье от вкусной еды — исчезло. Он ел пепел. Идеально приготовленный, красиво поданный, но пепел. Потом пришел черед звуков. Морриган достала для него скрипку Страдивари, инструмент с божественным голосом, за который коллекционеры готовы были убивать. Его пальцы, натренированные бесконечными часами, летали по грифу, извлекая безупречные, чистые ноты. Он играл Чакону Баха — произведение, которое раньше заставляло его душу трепетать от трагической, возвышенной красоты. Он слышал каждую ноту, каждый обертон, каждую мельчайшую вибрацию дерева. Но музыка больше не говорила с ним. Это был лишь набор гармонических колебаний, сложная, но безжизненная математика. Он играл для глухой души. Своей собственной. Мир становился серым. Не буквально. Краски оставались яркими, его зрение было совершенным. Но он перестал их чувствовать. Лазурь неба над Грецией, изумрудная зелень джунглей Амазонки, кровавый багрянец кленовых лесов Канады — все это стало для него лишь разными длинами световых волн. Красота, вызывавшая когда-то почти физическую боль своей остротой, превратилась в плоскую, двухмерную картинку. Он терял способность к эмпатии. Новости о войнах, эпидемиях, катастрофах, уносивших тысячи жизней, которые он иногда просматривал из привычки, вызывали у него не больше эмоций, чем отчет о погоде. Он знал, что это ужасно. Его разум говорил ему, что он должен чувствовать сострадание, гнев, боль. Но он не чувствовал. Ничего. Человеческие трагедии стали для него далекой, абстрактной статистикой. Он стал живым призраком, идеальной машиной для восприятия, лишенной души для переживания. Его жизнь превратилась в бесконечную, бессмысленную рутину существования. Он был вечен, но он перестал быть живым. Однажды ночью, лежа без сна рядом со спящей, безупречной Морриган, он смотрел в потолок и думал. Он прокручивал в голове свою бесконечную жизнь, свой «дар». И он понял, что тот леденящий ужас, который он испытал на кладбище, был не пиком его отчаяния. Это было лишь начало. Настоящий ад был не в том, чтобы видеть, как умирают другие. Настоящий ад был в том, чтобы, оставаясь вечным, умереть самому изнутри. Превратиться в безразличного, бессмертного истукана. Он не хотел такой вечности. Эта мысль, простая, ясная и острая, как осколок стекла, впервые пробила толщу его апатии. Не хотел. Это было не просто наблюдение. Это было желание. Первое настоящее, идущее из самой глубины его существа желание за очень, очень долгое время. Он не хотел. А значит… значит, он должен что-то сделать. Что-то изменить. Он еще не знал, что и как. Но в этот момент, в тишине роскошной спальни, в самом сердце своей каменной тюрьмы, Элиас перестал быть просто пленником. Он снова стал борцом. И его единственным врагом, и единственной, но почти невозможной целью, была его собственная бессмертная жизнь.