Часть 1

      Стоял поздний вечер августа, стемнело по-осеннему рано, а я возвращался с работы. Еще издалека я услышал голоса, которые сыпали похабщиной. Их было несколько, и они угрожали, будто кого-то загнали в угол.       Я замедлил шаг и замер у переулка, из которого доносились звуки. Я уже собирался повернуть назад, чтобы найти другую дорогу, как вдруг воздух прорезал вопль. Сначала один, потом — другой. Третий не успел набрать силу и оборвался, перейдя в бульканье, будто кому-то в горло попала вода. Затаив дыхание, я выглянул из-за угла.       В свете фонаря сидела женщина, припав к земле, а перед ней лежали тела в луже крови. Женщина опустила голову, словно всматриваясь в пятно у своих ног. Ее лицо закрывали серебристые волосы до плеч. Я отпрянул. Асфальт зашуршал под ногами.       Женщина вскинула голову, и я встретил ее пристальный взгляд. У нее были холодные льдистые глаза. Светлая кожа в свете фонаря казалась еще бледнее. То, что я сначала принял за маникюр, оказалось когтями, с которых капала кровь. Я стоял не в силах пошевелиться и рассматривал ее.       Женщина мгновение медлила, а потом оскалилась, обнажив острые клыки. Она отступила в тень и пропала.       Следующие несколько дней я не мог отвести взгляд от женских рук, когда ехал в автобусе. На улице всматривался в лица, словно пытаясь найти сходство. Эта женщина в одиночку расправилась с несколькими людьми. Насколько сильной она была? Мир неожиданно оказался сложнее и глубже, чем я думал. Я понимал, что видел не человека.              * * *              Раньше я немного занимался антропологией и теперь вновь просматривал десятки научных статей. Сначала я и сам не знал, что искать, а потом увидел — цепочку белых пятен, словно хлебные крошки на лесной тропе. Разрозненные находки, которые не могли точно определить и отнести к одному из известных видов. Их называли по-разному, но стоило сравнить описания, в глаза бросались схожие черты, если знать, на что смотреть.       Первые следы появлялись рядом с предками сапиенсов, а потом расходились по миру и терялись. Письменная история молчала, но древние кости говорили отчетливо. Многие из них указывали на местную пещеру, в которой находили остатки и других древних людей.       Я не знал, что буду там делать, ведь сезон раскопок прошел. Я поставил палатку на пологом склоне, недалеко от пещеры, и развел костер. Спустилась ночь, звезды усыпали небо. Я ненадолго отвернулся от костра, когда за спиной послышался шорох и раздался женский голос.       — Много вы уже узнали?       Я рывком обернулся. Пламя все так же потрескивало, разгоняя тьму, но теперь в ней угадывалась фигура. Я подумал, что она снова исчезнет, и спросил:       — Чьи кости нашли в этой пещере?       — «Ночных» людей. Так называли моих предков. В саванне они выходили на охоту, когда «дневные» люди засыпали. Когда те начали возделывать землю и выросли в числе, предки решили скрыться. Мы похожи, но все же отличаемся. В биохимии больше, чем во внешности, и наши виды не могут давать общего потомства. А еще когти куда опаснее кулаков. Один удачный удар может выпустить много крови, и в дикой природе никто не перельет новую. Или в переулке, — она замолчала. — Жаль, что вы увидели меня тогда… Или наоборот, к лучшему?       Голос ее переместился за спину.       — Почему вы меня искали? — прошептала она у самого уха. Теплое дыхание коснулось шеи.       — А вы почему?.. — выдохнул я.       Она ничего не ответила, только опустила руку мне на плечо, и концы когтей укололи сквозь ткань.              * * *              Она принесла мне покой. Словно мне не хватало чего-то, и я пытался заполнить пустоту, а потом встретил ее. Она приходила время от времени, появлялась у меня на пороге, будто выныривала из глубин ночного города. И я прикасался к тайне, которую она несла с собой.       Я не знал, чем она занимается и где живет. Кое-что она рассказала, но об остальном я не спрашивал, чтобы это не омрачало наши отношения. Главное, она была здесь и сейчас, со мной. С ней мир словно обрел полноту и цельность. В ее объятьях я забывал обо всем, пока ее гладкие когти скользили по коже, а их острия нежно покалывали.       Она приходила под вечер и уходила до рассвета, словно растворялась во тьме. Она не боялась солнца, но хорошо видела в темноте и больше ей доверяла. Она не хотела, чтобы кто-то узнал, где я живу? Или просто привыкла избегать любопытных глаз? Если бы я встретил ее на улице при свете дня, то не обратил бы внимания. Серебристые волосы принял бы за окрашенные, когти — за причудливый маникюр.       Иногда мы ходили по ресторанам. Я слушал, как она смеется над моими шутками, смотрел, как кончики клыков выступают из-под верхней губы и постукивают о край бокала, когда она подносит его ко рту.       В бокале, разумеется, был сок. Из-за плотоядного питания ее вид плохо переносил спиртное. Всего пара бокалов могли уронить сахар в крови, больше — вызвать кому и смерть. Сладкое было для нее безвкусным и вызывало расстройство. Она почти не усваивала углеводы.       Она заказывала пару стейков и запивала их свежим лимонным соком. Я ощущал потом его кислое послевкусие, когда она раздвигала языком мои губы. После ресторана мы гуляли по городу, и иногда мне казалось невероятным, что я держу под руку нечеловеческую женщину.              * * *              Она хорошо видела в темноте, потому что зрачки раскрывались шире, чем обычно у людей.       Тогда у пещеры, в палатке, мы впервые провели вместе ночь. Мы не занимались любовью, просто лежали, и она обнимала меня со спины, пока снаружи налетал ветер. Проснулся я уже в одиночестве. Когда она нашла меня в городе, мы обменялись анализами и спокойно предались страсти.       Иногда мы занимались любовью в темноте. Окна лоджии, от пола до потолка, выходили в лес, а вдали сияла цепочка огней. Казалось, мы парим на высоте посреди ночи. Она обнимала меня сзади и терлась о бедро, а я упирался руками в раму.       Я стонал от ее прикосновений, горячего дыхания, легких укусов, которыми она прихватывала кожу. От них я выгибался и подавался назад. Поворачивал голову и жадно ловил ее губы своими. Пока она не вжималась в меня и вздрагивала всем телом.       Мы замирали в темноте, не желая распадаться, чувствуя друг друга всей кожей. Ее грудь ходила ходуном и терлась о мою спину, а смазка растекалась по бедру.       Когда она опускалась мне на лицо, смазка заполняла горло, а я глотал снова и снова. Она заполняла меня полностью — запах занимал ноздри, вкус оседал на языке, темнота пропитывалась ею. Меня скручивало спазмом, стирающим все мысли, и я будто оставался в невесомости, в темноте и тишине, нарушаемой только нашим дыханием.