1. каменная баба плачет сапфирами

На Олларию тот, кого уже лет пять называли Ричардом Окделлом, смотрел мёртвыми глазами, и никак не мог избавиться от мысли, что вот именно в этом городе его короткий жизненный путь и закончится — мрачным настроениям потворствовала мерзотнейшая слякотная погода, молчаливая компания нервного дяди и типичная самоненависть пополам с безнадёжным и привычным страхом перед будущим. Хотелось курить, хотя в своей жизни Дикон никогда не пробовал табака. Будучи героем байронического образа, он как мог кисло поздравил себя со следованием мрачным канонам классики — той, что в народе зовётся бульварным романом. Мрачные мысли, что его жизнь является обратной трагикомедией — когда конец грустный, хотя всё представление было смешно — в очередной раз споткнулись в черепной коробке о вечные сожаления о том, что он не хочет быть Ричардом Окделлом. И никогда не хотел. Современные диванные психологи наверняка назвали бы эти пять лет депрессивным эпизодом, но сам Дикон был слишком занят циничными мыслями о быстрой смерти и ярким, практически ядовитым желанием жить, так что внимания на своё психическое состояние не обращал — после понимания, что здоровых вокруг нет, он бросил попытки даже притворяться таковым. Войти в столицу было непросто — стражники в шлемах и кирасах придирчиво рассматривали путников. Мелких торговцев и крестьян пропускали, взяв с них и их товаров положенную мзду, а дворянам и серьезным купцам приходилось называть писарям свои имена и цель приезда. Так повелось со времен Франциска Оллара, и навряд ли поменяется. В конце концов, какими бы жалкими ни были нынешние короли на словах, а вот предки у них были толковые. Дикон с некоторым злорадным весельем вспомнил слова матушки о том, что узурпатор отобрал не только веру и свободу, но и имена. Дикон такого возмущения никогда не понимал, впрочем, патриотом он всегда был неважным. Оллария или Кабитэла, какая разница? Даже они сами когда-то были Надорэа, Алва были Борраска, Придды — Пенья, а Эпинэ — Марикьяре. Впрочем, с волками жить, по-волчьи выть, или как там говорили мудрые. — Запомните, Ричард, — голос дяди, на звук худой и утомлённый, как он сам, вырвал его из раздумий о названиях и по-меланхолически ностальгических воспоминаниях о прошлой жизни. Граф, если честно, ему даже нравился, ведь он точно искренне беспокоился, когда волосы внучатого племянника внезапно решили показать, какой стресс испытывал он в то время, внезапно обнаружив себя Ричардом Окделлом. Разумеется, это не отменяло страха дяди перед «матушкой», но, по крайней мере, не мешало ему испытывать немного симпатии конкретно к этому родственнику. — мы приехали не сегодня вечером, а завтра утром. Окделлам нельзя появляться в столице без разрешения и задерживаться дольше, чем требуется. Я должен передать вас с рук на руки капитану Арамоне и тотчас уехать, но мы поступим иначе. Вас ждет хороший вечер и знакомство с другом, но учтите — тайно принимая сына Эгмонта Окделла, он рискует больше нашего. — Я никому не скажу, — заверил Дикон, подразумевая, что сказать ему всё равно некому. — Даже если у вас появятся друзья, они не должны знать о нашей встрече с кансилльером. — Так мы едем к эру Штанцлеру? — Подобное даже было интересно услышать. Зачем кансилльеру опальный герцог — тайна, которую он не собирался выяснять. За эти пять лет у него накопилось много подобных тайн, ещё одна погоды не сделает. — К Штанцлеру, Дик. И вообще это имя вслух лучше не называть, да и слово «эр» приберегите для Окделла или… Агариса. Для Кабитэлы, тьфу ты, Олларии, хватит «сударя». Хороший вы человек, граф, просто вы не с теми людьми связаны. Впрочем, кровь не выбирают, как бы не хотелось. — Я понял. Я постараюсь, — отрывисто ответил он, переведя взгляд со столицы на серое небо. Вот ему хорошо, небу этому, вот у неба точно не было и быть не может насмешливых суицидальных мыслей. В голове в который раз пронеслось «Разбежавшись, прыгну со скалы», и он порадовался тому, что хоть это в голове ещё осталось. Сам граф продолжал наставления. Дикон старался слушать, ведь дядя уж точно не заслужил такого бедового человека в качестве племянника — то ли дело «матушка». — Стараться мало. Нам выпало жить во времена стервятников, такие люди, как Август Штанцлер, наперечет. Они слишком ценны для Талигойи, чтоб ими рисковать. Я не хотел ставить кансилльера под удар, но он весьма настойчив, чтоб не сказать упрям. — Поэтому мы и поехали впереди свиты и в чужих плащах? — вот это день сюрпризов. Одна из тайн только что перестала быть таковой. — Да. У ворот Роз нас встретит человек Штанцлера и проводит к нему. — Ворота Роз? — надо же, какое поэтическое название. Наверное, из-за слякоти непонятно, каким образом они получили своё название. Ну, хоть не ворота Оллара или ворота Ленина, жить можно. — Да, придержите лошадь. Мы приехали точно к назначенному времени… Дикон послушно остановил измученного жеребца. Конь был не из лучших, но в замке других не было. По крайней мере, он понимал, что тот факт, что налоги с них собирает не корона непосредственно, точно не идёт им на пользу. Не только это. Ещё из «матушки» вышла бы просто ужасная экономка. Сейчас он знал слишком мало, чтобы предположения перестали быть всего лишь предположениями, но коняга был добротный, так что грех жаловаться. По словам дяди, без заступничества кансилльера и королевы им пришлось бы еще хуже, но представить это «хуже» было трудно, пусть и не невозможно. Ну, как говорят мудрые, живы будем — не помрём. — Не пожертвуют ли добрые господа на храм Святой Октавии Олларской? — Святая Октавия? Красивая женщина, мудрая была, не то, что Алан. Ричард Окделл уставился на ухватившегося за его стремя монаха в черном балахоне, но всё-таки вытащил монетку. Хорошее это дело — вера, тем более, «тайный» «эсператист» жадным святошам не откажет. Как там отец Маттео говорил? Истинная вера в Талиге была не в почете, равно как и Честь, но другие мудрые говорили, что на двух человек три истинные веры и семь трактовок. А пожертвования это вообще всегда хорошо, тем более, он мысленно хмыкнул, от нищих нищим. — Святая Октавия не забудет вашей щедрости, — провозгласил монах, опуская суан в опечатанную глиняную кружку. Ну и хорошо, если не забудет, хотя зачем ей это, чёрт знает. А потом монах зашептал: — Поезжайте вдоль городской стены. Там будет гостиница «Мерин и кобыла», спросите себе две комнаты окнами во двор и ждите. Дикон аж замер. Сам монах же отпустил стремя коняги и завел свою песню о пожертвованиях перед каким-то торговцем. Вот это да. Вот так у вас в столице играют в шпионов? — Ричард, — в голосе дяди послышалась досада, — учитесь собой владеть, на вашем лице все написано. Впрочем, чего еще ожидать от сына Эгмонта?! Поехали! Дикон мысленно пожал плечами. Эгмонт, не Эгмонт, матушка в прошлой жизни не воспитала лжеца, а отец — лицемера, тут он был виновен по всем пунктам.

***

«Мерин и кобыла» оказалась небольшой и уютной. Вывеска была веселой, физиономия трактирщика — тоже. Дикон даже улыбнулся ему в ответ, хорошему человеку всегда приятно улыбаться, особенно после холодной слякотной осени в тепле — счастье и высшее благо улыбаться. Дядя занял две предложенные ему комнаты и заказал туда баранину, тушеные овощи и красное вино, отчего настроение Дикона начало стремительно расти. Простым наслаждением была еда, но всё же наслаждением. И Дикон наслаждался, но стоило помнить, что сам кансилльер Талига собирался почтить своим присутствием эту придорожную гостиницу. И точно: едва на ближайшей колокольне отзвонили десять, как в дверь коротко и властно постучали. Дядя отворил, и на пороге возник еще один монах, пожилой и тучный. Оказавшись внутри, монах отбросил капюшон, открыв некрасивое отечное лицо, впрочем, другого было трудно ожидать увидеть. Глубоко посаженные глаза гостя подозрительно блеснули. В голове Дикона возникла мысль о батюшках на дорогих машинах, но быстро исчезла — к сожалению, внедорожников в этом мире пока не предвиделось. — Дикон! Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, — и седина уважаемого кансилльера совсем не смутила, здорово. — Эйвон, вам не следовало соглашаться на эту авантюру. — Я был против, но Мирабелла считает, что Окделлы не могут отказать, если их призывает Талигойя, — Король, дорогой дядя, король. Талигойя умерла больше круга назад, по вашим же словам. Впрочем, кто такой Дикон, чтобы прерывать встречу не таких уж и юных революционеров. Оппозиция королевской власти, старина Ленин был бы горд. — Талигойя. — Густые брови кансилльера сдвинулись к переносице. — Талигойя, вернее, Талиг безмолвствует. Ричарда вызвал кардинал, — Кардинал? Интересно. Сколько монахов ещё интересуются опальным герцогом? — Что у черного змея на уме, не знаю, но добра Окделлам он не желает. Ричард, — Август Штанцлер пристально посмотрел на него, — постарайся понять и запомнить то, что я скажу. — Как пожелаете, господин кансилльер. — Самое главное, научиться ждать — твое время еще придет. Я понимаю, что Окделлы ни перед кем не опускают глаз, но ты должен. Ради того, чтоб Талиг вновь стал Талигойей. Обещай мне, что последуешь моему совету! — Обещаю, — вышло как всегда равнодушно, и мужчине этого явно не было достаточно. — Что бы они ни болтали, молчи и делай, что положено, — Хорошо, господин кансилльер, как пожелаете, — Ты хороший боец? Дикон не знал, что на это ответить. Хороший стрелок — да, без сомнений, но с современным оружием и его глазомером трудно быть плохим. С пистолетами этого времени? Трудно сказать, он их даже не щупал, хотя хотел. Может, что-то могло выйти с луком. А вот со шпагой всё было однозначно — то, что он не убил себя ни разу уже было чудом Силы и волей Господа одновременно, не меньше. — Со временем он превзойдет Эгмонта, — вмешался дядя, — но пока его подводит горячность. Дикон поднял глаза на дядю. Вот зря он его хвалит — ещё также зря переоценивает, но вмешаться со своим честным пионерским «да я полный ноль в шпаге» мешала элементарная неконфликтность — и мысль о том, насколько же плох тогда был Эгмонт. — Я бы предпочел, чтоб он превзошел Ворона, — вздохнул кансилльер. Дикон перевёл взгляд уже на него. Хотелось материться и вопрощать у собравшихся, с какого дуба они рухнули. — но это вряд ли возможно. Дик, постарайся употребить эти полгода для того, чтоб догнать и перегнать большинство своих товарищей. Смотри на них, пытайся понять, что они за люди, возможно, от этого когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь. Он кивнул, но перед глазами стояла весьма красочная картина, как один из юных дворян случайно убивает его на тренировке. — Помни, в Жеребячьем загоне нет герцогов, графов, баронов, нет Окделлов, Савиньяков, Приддов. У тебя останется только церковное имя. Родовое ты вновь обретешь в день святого Фабиана. Тогда же будет решено, оставят тебя в столице или вернут в Окделл. Я постараюсь не терять тебя из виду, но в «загон» мне и моим людям хода нет. Через четыре месяца унары получают право встречаться с родичами, но до тех пор ты будешь волчонком на псарне, — Конечно, господин кансилльер, как скажете, господин кансилльер. Волчонок на псарне, да Дикон самая настоящая, блять, овечка в волчей шкуре! — Это очень непростое положение, но ты — Окделл, и ты выдержишь. Я старый человек, но с радостью отдал бы оставшиеся мне годы, чтоб увидеть на троне короля Ракана, а Дорака на плахе, но пока это невозможно. Тяжела ты, доля революционера, но что поделать, господин кансилльер, пока придётся терпеть. Похожу речь он уже слышал от «матушки», отца Маттео и вообще всех, кто готов был с ним говорить о предстоящих месяцах в Лаик, но хотя бы ради дяди надо было слушать и слышать — кансилльер мог добавить что-то важное, что-то, что он ещё не слышал. Хотя видит Бог, слушать не хотелось, хотелось лечь в слякоть, представить себя героем романтического образа, а потом застудить себе почки. — Терпят все — Ее Величество, твоя матушка, твои кузены, Эйвон, а я и вовсе пью с мерзавцами вино и говорю о погоде и налогах, — Дорого же стоит ваше терпение, господин кансилльер, всем бы так. — Потерпишь и ты, хотя придется тебе несладко. Твои будущие товарищи, кроме молодого Придда и пары дикарей из Торки, принадлежат к вражеским фамилиям, — Пары дикарей? Удивительное описание, надо будет держаться этих молодых людей. — Начальник «загона» капитан Арамона метит в полковники. Он лебезит перед тем, кто ему полезен, и отыгрывается на ненужных и опальных. То есть на таких, как ты. Тебя будут задевать, оскорблять родовую честь и память отца. Молчи! Ну, родовой чести у него и так не было и не будет, а память отца сложно оскорбить чисто по техническим причинам — Эгмонт ему не отец. — С прошлого года дуэли среди унаров запрещены под угрозой лишения титула, — Дикон внутренне выдохнул. Как знал, что пауки не летают, потому что Господь милостив. — Возможно, это и есть причина, по которой тебя вызвали. Сожми зубы и не отвечай. Когда-нибудь ты отдашь все долги, — Долгов нет, ни у кого не занимал, господин кансилльер. — Тебе станут набиваться в друзья. Не верь. Доверие Окделлам обходится очень дорого. Никаких откровенных разговоров, воспоминаний или, упаси тебя Истинный, сплетен о короле, королеве, первом маршале и кардинале. Если тебе станут про них рассказывать — прерывай разговор, — Это он вообще легко, кто будет с ним разговаривать? Особенно когда он сам молчит, как рыба об стол. — Если кто-то начнет хвалить твоего отца, говори, что утрата слишком свежа и тебе тяжело о ней говорить. Если собеседник желает тебе добра, он поймет. Если это подсыл — останется с носом. Ты все понял? — Все, — Как тут не понять. — Ну вот и хорошо, — кансилльер улыбнулся. У него была удивительно располагающая улыбка. Полезная вещь для монаха. — а теперь давайте ужинать и болтать о всяких пустяках. Мысль была хорошая, но воплотить её в жизнь не получалось — как обычно после тяжёлых разговор ему хотелось запереться где-нибудь в тихом тёплом тёмном углу и не выходить, пока проблема не рассосётся сама собой. К сожалению, подобный метод решения не работал никогда, но мысль была там и она была весьма привлекательна. — О чем ты задумался, Дикон? — Мягкая рука легла ему на плечо. Немного обидно было, как хорошо кансилльер держал себя в руках, когда Дикон смотрел на него глазами мертвеца. Он его долго тренировал, этот взгляд, в конце концов, и очень гордился, что однажды «матушка» отшатнулась в страхе, когда на неё «взглянул мертвец». Всё-таки седые волосы очень помогли в создании образа. Сладкое воспоминание не испортило даже то, что потом пришлось стоять на горохе и молиться. У отца «взгляд мертвеца» был ещё лучше, колоритнее, можно сказать, поскольку один глаз у него был искусственный. Он его, собственно, и научил. Трюк был в том, чтобы найти точку в пространстве, сосредоточиться на ней и прикрыть немного веки — чтобы свет не отражался. — Об отце, эр Август… Господин кансилльер ответил об Эгмонте. — Я тоже часто его вспоминаю. Вальтер Придд — истинный Человек Чести, но заменить Эгмонта не может. Талигойя смотрит на тебя, Ричард Окделл, поэтому ты должен выдержать все. Любое унижение, любую несправедливость. Тебе — шестнадцать, сегодня твоя молодость — помеха нашему делу, но через десять-пятнадцать лет ты войдешь в полную силу, а наши враги побредут под горку. Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь. Ты — наша надежда, Ричард, и я пью за тебя. За то, чтоб ты стал таким же, как Эгмонт. Дикон моргнул, пытаясь сосредоточиться на речи. Вроде говорят по-человечески, а всё равно каким-то образом часть слов соскальзывает с измученного разума, как вода с гальки, и смысл слов перестаёт иметь значение. — И пусть Создатель будет к тебе милосердней, чем к нему, — серьезно и грустно сказал дядя, поднимая свой кубок, — мы тебе не сможем помочь, мой мальчик, но наши сердца будут с тобой. По ощущением, только ваше, дядя, но ваше будет стоить дороже, чем сердца всех остальных. И пусть именно ваш Создатель будет к нему милосерден, ибо кажется, что у других его либо нет, либо он жесток, либо равнодушен. — Так и будет! — Кансилльер проговорил ритуальную фразу, осушил свой бокал и повернулся к дяде: — Вы слишком мрачно смотрите на жизнь. — Потому что в ней мало радости и совсем нет справедливости, — опустил седую голову дядя. Дикон помрачнел. Мудрые говорили, что справедливости нет и не было никогда, но как будто радость в жизни в том, чтобы жить, разве нет? Впрочем, апелляция к авторитету всегда была плохим аргументом. — Эгмонт мертв, сын старика Эпинэ и трое его внуков мертвы, Гвидо фок Килеан-ур-Ломбах мертв, а я, который не стоит их мизинца, живу! Взгляд Дикона ментнулся к дяде. Вот это надо было прекращать, этот человек ему нравился, и суицидальные мысли в этом доме было позволено иметь только ему, но никак не дяде. — Дядя Эйвон… — и что ему говорить? — вы не виноваты, ведь кто мог знать, что… — Можно было и догадаться, — с горечью произнес дядя, и Дикону его стало жаль. Одни мертвецы за спиной, племянник хорошо, что мёртв, жена брата — ужас, который едва выносит земля, а политическая партия против действующей власти — достаточно поводов для сочувствия. — Догадаться, что сделает Рокэ Алва, нельзя, — резко сказал кансилльер, и Дикон слишком плохо знал Алву, чтобы спорить. — маршал — законченный негодяй, но подобного полководца Золотые земли еще не рождали. Я готов поверить, что ему и впрямь помогает Чужой. Упаси тебя Создатель, Дикон, иметь дело с этим человеком. Его можно убить, по крайней мере, я на это очень надеюсь, но не победить… Дикон цинично подумал, что пока человек не умрёт или не будет убит, его можно считать бессмертным. Ведь математика говорит, что, чтобы доказать существования чертей, надо предоставить хотя бы одного, а как можно доказать смертность одного конкретного человека? Только убив его. Применимо ли это к непобедимости, его не интересовало. — Вы правы, Август, — вздохнул старик, — человек не может так драться, и человек не может быть таким подлым. Что ж, Дикон готов был поспорить насчёт мастерства в драке, ведь то, что может один, могут и другие. Подлость же? Он не знал Алву, но тот даже в самых страшных бреднях «матушки» о нём не казался подлым. Дьяволом во плоти, возможно. — Насчет подлости, Эйвон, вы заблуждаетесь, — вздохнул Штанцлер, подтверждая его подозрения. — Рокэ Алва — чудовище, это так. Для него чужие жизни не значат ничего, возможно, он безумен, но маршал — гремучая змея, а не подколодная. Он знает, что равных ему нет, ему нравится доводить людей до исступления, играть со смертью и с чужой гордостью, именно поэтому в спину он не бьет. Алва — враг и враг страшный, но за один стол с ним я сяду, а вот с кардиналом или Манриками я никогда не обедаю и не советую это делать своим друзьям. Хорошее сравнение со змеями, надо запомнить. Ещё пригодится, хорошие сравнения всегда пригождаются — или, по крайней мере, часто. — У нас не выходит веселого застолья, мои эры, — усмехнулся Штанцлер, — мы, как лесник из притчи, можем говорить только о медведе. Медведь, змея, человек — вот это ассоциативный ряд. — Слишком дурные времена, — пробормотал дядя куда-то в пустоту. — Будем надеяться, худшее уже случилось пять лет тому назад. Мы поторопились и не рассчитали. — Десять лет назад мы тоже поторопились и не рассчитали. — дядя безнадежно махнул рукой. Дикон посоветовал бы освежить знания о математике, потому в терпении господ сомневаться не приходилось — сам Дикон в школе десять лет учился так, будто последние года три отбывал срок, а не наслаждался юностью. Говорили ему, что будет скучать по школе — соврали. Даже когда он безумно скучает по прошлой жизни, если бы ему дали выбор вернуться, но в школу, или броситься в змеиную яму, он бы выбрал змей в любой день недели, кроме пятницы — в пятницу физика, а её прогулять равносильно богохульству. — И поэтому торопиться мы больше не будем, — почти выкрикнул кансилльер, — мы будем ждать год, два, десять, но мы дождемся своего часа! Мы поступали глупо, нападая. Теперь пусть играет Дорак, рано или поздно он зарвется и совершит ошибку. Но, Дикон, мы этого тебе не говорили, а ты не слышал. Слышал, поскольку на слух пока не жаловался, но вот кто ему поверит, если он скажет? Кто вообще будет с ним говорить, звери? Люди-то опального герцога точно слушать не станут — его слово против слова кансилльера? Не смешно. Может быть, кардинал Дорак бы послушал, только вот в каком мире они будут говорить, причём, наедине? — Мне пора, друзья мои, и последний кубок я хочу поднять за всех Людей Чести, за Талигойю и за ее истинного короля. — Кансилльер тяжело поднялся, и Эйвон и Дикон последовали его примеру. — Над Олларией, нет, над Кабитэлой еще взовьется знамя Раканов. Ночь, какой бы длинной она ни была, кончится. За победу, мои эры! За победу! — Так и будет, — Прошептал ему в след дядя. Дикон предпочёл ничего не говорить. Он, конечно, революцию впитал с молоком матери, но пока все эти скрытые тайные застольные с молодым юношей и грустным стариком больше походили на заговор, начало бунта, который никак не может кончится удачей. Не по-божески это, господин кансилльер, говорить об убийстве короля. Вы либо режим меняйте на социализм, либо его в эту подлость не впутывайте, ибо Дикон монархистом не был и не будет никогда, а внутренний гуманизм диктует, что людей убивать плохо. Впрочем, цинично усмехнулся он, как будто у него получится отвертеться, если столица внезапно полыхнёт адским пламенем.