2. вчерашний суп смотрит на тебя свысока

Дикон полностью погрузился в свои мысли, мало обращая внимание на окружение и окружающих, и каменная баба в его воображении плачет слезами сапфирами — слюни у неё тоже из корунда, но благородных рыцарей никогда не интересуют такие подробности. Да и, чёрт с ними. Вот уж точно. Гвардеец в достаточно ухоженном «драконьем» мундире внимательно рассмотрел письма и вызвал из караулки толстощекого, пахнущего луком сержанта. Дикон перевёл свой мёртвый взгляд на него, испытывая внезапную тоску по луковым колечкам. Тот, шевеля красными губами, еще раз проглядел бумаги, велел всем, кроме Дикона и дяди, удалиться и кивнул подручным. Подъемный мост, недовольно крякнув, опустился, и надорские кони, опасливо косясь, ступили на темные, мокрые доски. С бóльшим успехом они могли бы проехать по болоту, чем по этой дороге. Парк по осени выглядел неприглядно, но по осени голые деревья вообще редко выглядят красиво, больше похожие на скелеты самих себя летом. Проходя мимо каплицы, он богобоязненно приложил правую руку к губам и склонил голову, мысли же крутились вокруг того, что тут он умирать не намерен — он уже выбрал столицу, спасибо большое. В столицах всегда дорого умирать, но хоть в достойном месте, а не в Надоре или здесь — всё остальное он переживёт. Дядя, чуть помедлив, последовал его примеру. Ну, как говорят мудрые, в Риме веди себя, как римлянин. Парк всё не кончался. Слева показалось что-то похожее на озеро или большой пруд, за которым маячил дом — длинный, серый, с маленькими, подслеповатыми окнами. Когда-то здесь располагалось аббатство Святого Танкреда, на что указывало, казалось, абсолютно всё. Что ж, храм всегда храм, даже если сейчас притворялся школой. Когда они подъезжали к дому, с деревьев сорвалась целая туча ворон, что Дикон нашёл несколько ироничным — чёрному всаднику чёрная птица, но ни одна не хотела быть его спутником. Дикон спрыгнул с коня первым и помог спешиться дяде. Откуда-то возник конюх с неприметным сереньким личиком и увел недовольных лошадей. Тяжелая дверь открылась, пропустив слугу, казавшегося братом-близнецом остролицего конюха. — Как прикажете доложить? — Голос слуги был столь же невыразителен, как и его физиономия. Вот же не повезло человеку с внешностью, надо же. — Граф Эйвон Ларак и его подопечный. — Следуйте за мной. Дверь с шумом захлопнулась, гулкое эхо будто бы специально отразилось от стен, словно захлопывая ловушку. Дикон с внутренним смешком вспомнил мышей, которых отец называл парашютистами — ловил он их не хуже любого кота, потом рисовал маркером крестик на спине и сбрасывал в мусоропровод, надеясь посмотреть, вернётся ли кто. Родителей ему очень не хватало. Маленькие окна вряд ли давали достаточно света даже летом, а сейчас в здании было темно, как в склепе. Чувство, что он ходячий мертвец, вернулось с новой силой, и Дикон по привычке не стал его отгонять — синдром самозванца не был синдромом, когда он на самом деле был самозванцем, так что. Капитан Арамона восседал в кресле под портретом Франциска Оллара. Встать навстречу входящим капитан счел излишним. Кивнув в знак приветствия большой головой, он коротко буркнул: — Прошу садиться. Дикон мог его понять — живи он здесь круглый год, окружающие тоже бы не наслаждались его характером и ворчанием, и в какой-то момент кто-то точно бы его убил — хотя бы для того, чтобы положить конец его страданиям и избавиться от вечного раздражителя в его лице. А тот смотрите, держится. — Значит, герцог Окделл соизволил поступить под МОЁ начало, — голос Арамоны соответствовал его габаритам, — а его опекун не имеет ничего против. Дикон подавил желание поковыряться в ухе. Ну зачем же так громко, а? Глухих тут нет. — Решение приняла вдовствующая герцогиня Мирабелла, — очень спокойно произнес дядя. Дикон в который раз убедился, что шпионом ему не быть и что подлым и хитрым дядю быть не научили. — Я не счел себя вправе ей возражать. Слишком хороший вы человек, дядя, но ведь и добра можно нанести столько, что мало не покажется. — Но по своей воле сына Эгмонта в столицу вы отправлять не желали, — господин капитан абсолютно верно уловил скрытый подтекст. — но это неважно. Здесь наш капеллан. Присягните в его присутствии, что привели своего подопечного по доброй воле. Капеллан, невысокий, изящный человек в черном, что сидел у окна. Дикон его сразу и не заметил, но место для сидения одобрил — Дикон тоже был тем ещё котом по натуре, любящий высоту и окна. — Приветствую вас, дети мои, — священник говорил приветливо и мягко, но в красивых темных глазах не было и намека на теплоту, лишь слабый интерес, — было ли ваше решение обдуманным и добровольным? Готовы ли вы оба именем Создателя нашего поклясться, что сердца ваши и души принадлежат господу нашему и его наместнику на земле Талига Его Величеству Фердинанду Второму? Имя Создателя для Дикона ничего не значило. С таким же успехом это мог бы быть какой угодно бог, ведь Дикон в богов не верил, ни в каких, даже если в своё время прочитал несколько евангелие, библию, местные их аналоги (Книга Ожидания и Эсператия, так ведь) и многое другое. Была во всех мудрость, к которой надо бы прислушаться, но авторитет в лице Бога для него никогда ничего не значил — и разве добрый поступок, совершенный из любви к Господу, как-то отличался от доброго поступка, совершенного из-за голоса совести? Нет, богов у Дикона не было никогда, но он мог поклясться любыми богами, ведь какое-то значение они имели для этих людей. Веру Дикон уважал, ведь мать с отцом учили его лучшему. Выучили, конечно, мрачного потенциального самоубийцу, но в этом не было их вины. Дикон вслед за дядей произнёс свои клятвы, вяло рассуждая, как много они значат для всех остальных людей в комнате. Для дяди, может быть, они тоже имели значения — дядя человек хороший, даже если компания революционеров у него не самая удачная. — Теперь в присутствии своего опекуна юный Ричард Окделл должен узнать законы унаров и принять их или отвергнуть. Если он согласится вступить в братство Фабиана, обратной дороги у него не будет. — Я готов. — Он был. Капитан протянул ему книгу, переплетенную в свиную кожу, и Дикон опустил взгляд на подписи. — Читайте, сударь, — брюзгливо произнес капитан Арамона, — вслух читайте. Дикон мысленно пожал плечами. Вслух так вслух, как пожелаете, капитан. Он прочёл, но было ощущение, что окружающие не услышали ни слова — ему самому было практически всё равно. — Поняли ли вы все, что прочли? — спросил капеллан. — Да, я все понял. — Как не понять. — Укрепились ли вы в своем решении вступить в братство унаров? — Да. — «Своём решении»? — Готовы ли вы принести клятву перед лицом Создателя? — Да. — А Создателю не плевать? — Эйвон Ларакский, вы, как опекун герцога Окделла, вправе остановить его. Поддерживаете ли вы желание вашего подопечного? Если бы граф сейчас сказал «Нет!», Дикон подумал, что земля разверзлась бы, такой торжественный был момент, но дядя сказал «Да!», и преобразования продолжились. — Герцог Ричард Окделл. Мы готовы принять вашу клятву. — Я, — сказал он, и в воздухе что-то неумолимо изменилось. — Ричард из дома Окделлов, добровольно вступаю в братство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Фердинанда, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь также слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, пока не буду готов мечом и словом служить Создателю, Королю и Талигу. Я буду прилежным учеником, послушным воспитанником и добрым товарищем другим унарам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем, с кротостью прощая врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения моего капитана и не стану встречаться ни с кем из родных, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишен титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя. Вечной жизни нет, в этом Дикон уже успел убедиться, тайн хранить он не будет, ведь наставникам будет плевать на эти тайны, и это родовое имя никогда не значило для него много — на остальное он не обращал так много внимания, с привычным равнодушием проговаривая слова, которые не имели значения ни для кого в комнате. — Готов ли ты к трудностям и испытаниям во славу Создателя и короля Фердинанда? — Я готов. — как там было? — В полдень и в полночь, на закате и на рассвете. — Да будет по сему! — наклонил голову священник — Я свидетельствую, — буркнул Арамона. — Я свидетельствую. — Голос дяди прозвучал обреченно. Не волнуйтесь, дядя, ваш племянник — солдат. — Унар Ричард, проводите графа Ларака и возвращайтесь. Отвечайте: «Да, господин Арамона». За подсказку спасибо. — Да, господин Арамона. Дядя поднялся, старомодно поклонился и первым вышел из кабинета. Дикон последовал за ним, чувствуя, как его спину буравят глаза людей и портретов. Давешний слуга со свечой поджидал у порога. В сопровождении похожего на серую мышь человечка Дикон с дядей миновали полутемные переходы и вышли под серое, низкое небо. Умник стоял у лестницы, нетерпеливо перебирая ногами — предстоящий дождь коню уже не нравился. — Прощайте, Ричард, — граф Ларак старался говорить спокойно и буднично, но в его голосе ему слышались тоска и старая грусть, — надеюсь, вы не забудете того, что обещали. На секунду плюнув на внешние приличия, Дикон поддался порыву и коротко обнял старика. В чужих глазах теперь блестели слёзы, и Дикону хотелось обнять его снова, сказать, что всё будет хорошо, что всё будет в порядке, что он будет в порядке и голова его седая будет с ним, но он проглотил все слова утешения и прощания и сказал лишь только: — Да, господин граф. Я поклялся, и я исполню. Дядя, как всегда с трудом — мешала больная спина, — взобрался в седло. Умник рванул с места, подгоняемый гулом ветра, и всаднику пришлось натянуть поводья, вынуждая жеребца идти шагом. Ричард повернулся и пошел за равнодушным, как он сам, слугой. Подслеповатые окна смотрели на него сверху вниз, и он посмотрел на них в ответ — в голове пронеслось «проклятый старый дом», и строчка немного подняла ему его слезливое настроение.

***

Дикон следил, чтобы волосы были аккуратные и не сильно мешали существовать, предпочитая не заморачиваться с политическим значением длины бороды и волос — ему повезло, что бороды, как таковой, у него не было. Он, конечно, помнил, как борода у деда росла чуть ли не от глаз, однако в прошлой жизни ему повезло — что он, что отец не сильно заростали. Здесь, наверное, надо было благодарить гены Эгмонта за похожую особенность, хотя густой щетины в подростковом возрасте ожидать не приходилось. Ну и слава Господу, если честно. Что ж, слуги, кажется, немного опасались его седой головы, поэтому особо зверствовать не стали — из-за действий цирюльника из зеркала на него смотрел труп, причём несвежий, и картина в зеркале немного повеселила. Может быть, глаза из-под завесы волос выглядели бы более угрожающе, но он мог работать с тем, что было. Лаик грозился быть для него холодным и неприветливым, Дикон собирался быть для Лаика мёртвым — ходячим трупом, равнодушным и молчаливым. Терпение, может, у него было не так много, но его должно хватить, особенно если он собирается веселиться хотя бы с реакции окружающих. Вот и посмотрим, у кого сердце не камень, дальше разберёмся. Купальня порадовала осколком в полотенце, и внутренний суицидальный мальчишка внутри продолжал вопрошать, что он творит, когда Дикон ногой отшвырнул осколок подальше. Никаких искушений сегодня, тем более, с помощью стеклянных осколков, смерть он хочет или благородную, или хотя бы безболезненную, что стекло бы точно не обеспечило. Зеркало отразило кого-то за плечом, Дикон перевёл мутный уставший взгляд сначала на отражение, а потом обернулся, разумеется, никого там не обнаружив. Мысли перескочили на дядю, и Дикон попытался представить, как бы суеверный дядя отреагировал на призрака в зеркале, отчего захотелось медового пряника и немного поплакать. Скучать по дяде хотелось, пусть не так сильно, как по родителям, но всё же. Молчаливый слуга со свечкой повёл его по бесконечным и запутанным коридорам Лаик, и Дикон даже не старался запомнить дорогу. В ближайшие восемь месяцев он ещё успеет изучить все переходы и запомнить их, а на исходе дня в полупотёмках это не имеет смысла делать. Наконец дорога закончилась в тупике, куда выходило несколько одинаковых дверей. Слуга, погремев ключами, отворил одну из них. — Ваша комната, сударь. Здесь все, что нужно унару. Ваши вещи до дня святого Фабиана останутся в кладовой, позаботятся и о вашей лошади. В комнате было всё, что нужно на восемь месяцев проживания в Лаик, тем более если в комнатах они всё равно почти не будут появляться. Обучение, как никак. Дикон бы даже сказал, что вещей больше, чем достаточно, но он вообще человек неприхотливый. На его аскетичный вкус, в Лаике была почти роскошь. — Благодарю вас. — Дикон повернулся к слуге. Всё-таки, вежливость ему ничего не стоила. Слуга сдержанно поклонился. — Сегодня ужин вам принесут, а завтракать вы будете в трапезной. Если мне будет дозволено дать совет — не покидайте до утра вашей комнаты, дом не любит тех, кто ходит ночами. Дик сдержанно кивнул, поблагодарив, дверь за ним закрылась. «Дом не любит». Ничего себе. Либо на людей всё-таки влияло проживание в монастыре, и они становились набожными и суеверными, либо же это была одна из манипуляций, чтобы ученики не выбирались из своих комнат и не шастали по ночам, активно пытаясь свернуть себе шею. Дикон ставил на второе, поскольку пока исключал возможность того, что Дом действительно был живым. Если Дом докажет, что живой, то Дикон даже извиниться за поспешные выводы, но пока он предпочитал считать, что слуги не желают унарам смерти и не хотят, чтобы те выбирались из своих комнат по ночам. Весьма удачное предостережение для суеверных, впрочем, не такое уж эффективное для смелых, любопытных и оторв. Сгущались серые сумерки, низкое небо стремилось к камням, стараясь закрыть окна. В углу что-то зашуршало, но Дикон проигнорировал шорох. Если считать кошку нечистым зверем, разумеется, везде будут мыши и крысы — как чумы нет, вот в чём вопрос?

***

Ночь прошла спокойно. Как он и предполагал, пошёл дождь, так что небо стало ещё темнее, а отход ко сну сопровождался стуком капель о стекло. Сердце сжалось в груди от какой-то резкой и глухой тоски, будто Дикон никогда больше не вернётся, и эта мысль заставила его пролить несколько слёз в подушку. За пять лет он успел смириться с тем, что умер, но чёртова надежда красивым сорняком цеплялась за рёбра, и каждый раз казалось, что вот сейчас это закончится. Что всё это было всего лишь сном, очень плохим и тягомотным, тем самым сном длиною в несколько лет, о которых рассказывали люди — и проснётся, и даже не вспомнит, что ему снилось. Он немного жалел, что не обнял дядю чуть крепче. Может быть, тогда тоска по этому хорошему человеку не ела бы его заживо в темноте. Несмотря на все тяжёлые мысли, уснул он быстро, снилась ему всякая странная чушь и проснулся он легко, практически не помня, как больно вчера было существовать перед сном. Он оделся, как мог умылся и стал ждать побудки. Лежать не хотелось, как и думать, и в голове была блаженная звенящая тишина, которую не хотелось прогонять навязчивыми мыслями. Стук в дверь вывел его из этого состояния, и он вздохнул, уже немного скучая по нему. Дикон вышел в коридор, чуть не налетев на двоих здоровенных белобрысых парней, похожих друг на друга, как капли росы. — Я делаю извинение, — расплылся в улыбке один из верзил. — Та-та, мы делаем извиняться, — подхватил другой. Дикон задался вопросом, чем их кормили, поскольку кормили определённо хорошо. — Ричард. Окделл, — представился Дикон, протягивая руку, и осекся, вспомнив, что не должен называться полным именем. Чёртово утро, чёртова тоска, ну, чего уж теперь. — Катершванц, — первый с готовностью ответил на рукопожатие, и Дикон с радостью отметил, что тому было плевать на его седые волосы, — мы есть брат-близнец Катершванц из Катерхаус. Я есть Норберт, он есть Йоганн, но мы не должны называть свой домовой имена. — Я забыл об этом, — признался Ричард. Близнецы (несомненно, те самые «дикари», о которых говорил товарищ кансилльер) ему сразу же понравились, хотя бы своей бодростью с утра. — Нам нужно делать вид, что мы незнакомы. — Та-та, — подтвердил Йоганн, — мы есть незнакомый, софсем незнакомый. — Он снова улыбнулся и огрел Дикона по спине так, что тот едва устоял на ногах. Нет, всё-таки, чем их кормят? Ему тоже надо. Норберт что-то быстро сказал братцу на непонятном языке. — Я есть извиняюсь, — выдохнул тот, — мы, барон Катершванц, есть очень сильные, мы забываем, что не все есть такие. Дикон вспомнил о нежных великанах и слегка улыбнулся. — Ничего страшного, — Дик быстро покачал головой. — Я к седине тоже не сразу привык. Братья улыбнулись, а потом Норберт сказал что-то ещё. — Я теперь буду делать вид, что плохо понимать талиг. Тогда я не говорю то, что надо молчать. Говорить будет Норберт. Он похожий на нашу бабушка Гретхен, она есть хитрая, как старая кошка. Та-та… А я не есть хитрый. — Йоганн расплылся в улыбке. — Тихо есть, — вмешался хитрый внук бабушки Гретхен, — молчать, сюда есть идущие. Дикон прикрыл глаза, заставив лицо закаменеть, и Йоганн распахнул глаза, прежде чем справиться со своим удивлением. Появившийся слуга увидел троих молодых дворян, застывших на пороге своих комнат и настороженно рассматривающих друг друга. — Доброе утро, господа, — слуга внимательно посмотрел на унаров, — прошу вас спуститься в трапезную, где вас представят друг другу. Идите за мной. Сегодняшний переход был таким же бесконечным и запутанным, как и вчерашний, и Дикон расслабился весь, как-то резко. Что тут вместо Ада? Лабиринт? Вот и будет у вас мертвец в лабиринте. Так же, как и лишные мысли, как вода с него стекли все лишние блуждания, и голову заполнили мысли о том, что подобное было бы удобно, если бы монастырь внезапно стали бы штурмовать. Не то, как бы он стал защищать школу, но мысль интересная. Наконец бессмысленные для него хождения закончились, и унары, сопровождаемые слугой, оказались в огромном сводчатом зале. Краем глаза он поймал обеспокоенный взгляд Норберта и слегка расслабил глаза, чтобы свет блеснул, прежде чем вернуть себе свой мёртвый взгляд. Всё-таки, близнецы случайно стали исключением в его социальном эксперименте, незачем им волноваться из-за его лица мертвеца. В углу трапезной стоял унарский стол, где уже сидели несколько человек, так что Дикон с близнецами чинно заняли указанные места, и он уставился на несуществующую точку перед собой, не собираясь даже пытаться понять, кто за столом есть кто. И через некоторое время появился капитан. Надо отдать должное товарищу-капитану, выход был обставлен с блеском. Окованные бронзой двери с грохотом распахнулись, в столовый покой ворвался сквозняк, у темных створок встали гвардейцы, стукнули об пол древки алебард, и унары лицезрели свое начальство, за которым следовал давешний священник. Местная мода, конечно, приводила его в благоговейный ужас и благодарность матери, что его покерфейс не слезет с него, пока он изо всех сил старался держать себя в руках и не лишиться своего мёртвого лица. — Роскошь, — прошептал кто-то из унаров, и желание врезать этому шутнику вместе с желанием захохотать начало расти в геометрической прогрессии. Капитан торжественно прошествовал через гулкий зал, занял место во главе стола и бухнул: — Унары, встать. Все вскочили. — Вы думаете, что я ваш капитан? Нет! Эти полгода для вас я бог и король. Моё слово — закон. Запомните это! Вы не герцоги, не графы и не бароны. Вы унары! Мои унары! Даже Франциск Великий не пересекал границы поместья Лаик. Здесь — моё королевство, здесь я казню и милую. Слушайте меня, и вы станете дворянами, готовыми служить Его Величеству. Тех, кто будет слишком много о себе полагать, отправлю по домам! С позором! С позором, надо же. Дикон никогда не держал в своём хозяйстве зверюшку, именуемую «стыдом», но примерно представлял, что имел в виду товарищ-капитан. Интересно, это был камень в его огород? — Сейчас унары по очереди, начиная с того, рядом с которым я стою, выйдут на середину трапезной и громко и отчетливо назовут свое имя. Затем отец Герман прочтет молитву о здравии Его Величества, и все отправятся в фехтовальный зал. Завтрак позже. Я хочу посмотреть, что за кони мне достались на этот раз. Итак, унар, встаньте и представьтесь. Эй, а что сразу завтрак? Важнейший приём пищи, вообще-то! Или так говорили некоторые мудрые. Другие настаивали, что важнейшим является обед. Толстый кареглазый парень встал точно на указанное место и гаркнул: — Карл! — Унар Карл. — поправил его капитан. — Повторите. — Унар Карл! — Следующий! Изящный брюнет поднимается из-за стола и, оказавшись рядом с Карлом, негромко сказал: — Унар… Альберто. Тоже, наверное, запнулся на родовом имени. — Следующий. Высокий юноша. Дикон в очередной раз поблагодарил мать за хорошую память на имена и лица. Отец таким навыком, к сожалению, не обладал. Бледный и худой — Бласко. У Жоржа на правой щеке родинка, Луиджи мелкий, прыщавый — это Анатоль (вот не повезло человеку с пубертатом). Валентин — тот серьёзный и равнодушный унар наискось от него, но ничего, ещё посоревнуемся, у кого лицо лёд, а сердце камень. Тот, что сидел напротив, немного нервный из-за взгляда — Паоло. Арно — светловолосый и черноглазый. Братья близнецы уже знакомы. Его очередь. — Унар Ричард. Константин, Эдвард, Жюльен, Макиано, Северин… Ну, как говорил Юрий Алексеевич, поехали.