21. не узнаешь, ведь вавилонская башня тебя убила

— Ваше преосвященство, что-то случилось? — Сын мой, я собираюсь обратиться с просьбой к господину маршалу, чтобы он отправился спасти тех, кого ещё можно. Даже без знаний предательского разума ясно, что Алва и так собирался навестить порядок в столице — зачем его ещё и просить? Или… или так вы думаете про него? — Святой отец, я не сомневаюсь, что монсеньор вмешается в происходящее, но вряд ли вы сможете чем-то помочь. Никто лучше Ворона не разбирается в военном деле. — Но это не война! Разумеется, это война. — Святой отец, это самая страшная война — гражданская. Или, если хотите, братоубийственная. — Если хотите что-то мне сказать, — дверь открылась внезапно для них обоих, — то заходите внутрь и не шепчитесь под дверью. Он молча кивнул и прошёл внутрь, отошёл в угол, ожидая распоряжений маршала, как приличный оруженосец. Алва снова уселся в кресло, покосился на него и вдруг хмыкнул: — Ричард, налейте мне «Чёрную кровь». Итак, ваше преосвященство, о чём вы хотели со мной поговорить? — Господин маршал, я прошу вас прекратить это безумие. Дикон опустил взгляд, повернулся спиной — нет его, не видно что ли? Свет горит, но дом пуст. — На меня лучше не рассчитывать! Оноре упал на колени, следом за ним Пьетро и Виктор. — Первый маршал Талига, я умоляю вас, спасите тех, кого еще можно спасти. — Ваше Преосвященство, вы можете стоять на коленях хоть до Возвращения Создателя, но лучше встаньте. Я не Всеблагий, не Всемилостивый и не Милосердный, на меня это не действует. Не желаете выпить? Иногда это помогает. — Герцог Алва, будьте милосердны! — Оноре поднялся. Алва фыркнул. — Зачем? Ваши единоверцы сделали всё, чтоб отправить меня к закатным тварям, так для чего мне спасать их? — Там гибнут люди, гибнут невинные, — Оноре пытался возвать к глухой совести герцога. — Невинные гибнут всегда, — Алва пристроил бокал на ручку кресла, — на то они и невинные. Кажется, им за это полагаются Рассветные Сады, или я что-то путаю? — Герцог, — епископ смотрел со смесью ужаса и недоверия, — вы не можете бездействовать, когда погибают ваши братья. Дикон сглотнул. Уж лучше бы разум молчал — Дикон не хотел знать, почему именно погибли братья Алвы. — Мои братья давным-давно погибли. Возможно, их убили, а может, это был несчастный случай или, как у вас там говорится, воля Создателя. Как бы то ни было, братьев у меня нет. У меня вообще никого нет, однако и меня нет ни у кого. Ответ прозвучал злее, чем обычно, особенно для Алвы. — Но долг любого… — Я никому ничего не должен, — Алва взял бокал с подлокотника, — разве что Леворукому, но с ним мы как-нибудь сочтемся. — Побойтесь Создателя, что такое вы говорите?! — Правду, епископ. Я вообще до неприличия правдив. Кстати, я не только никому ничего не должен, я в придачу никого не боюсь, тем более того, кого нет. — Он есть, Он вернется и накажет живущих Злом и творящих его и наградит ходящих в незлобии. Да плевать Богу — он создал мир с потенциалом и оставил его, кажется, даже не сильно интересуясь конечным результатом всего этого бурления космических дрожжей на компосте мирового говна. — И более всех будет награжден морской огурец. — Морской огурец? — Его преосвященство был явно озадачен. — Да, это такая штука, живет в южных морях, — Ворон демонстративно усмехнулся, отхлёбывая вино. — Она и впрямь похожа на пупырчатый огурец. Лежит себе на дне и растёт. Растёт и лежит, никого не трогает, ни на что не покушается. — Вы говорите о растении, лишенном души! Да порой сомневаешься, что у всех людей она есть! — А вам не кажется, что требовать от людей с этой самой душой, чтобы они вели себя как животные, противно воле Создателя? Иначе бы он заселил все миры морскими огурцами и на этом успокоился. — Нельзя сравнивать смирение с… — С безмозглостью? Отчего бы и не сравнить? Почему вы не смиритесь с тем, что талигойские клирики ходят в черном, а мои родичи-мориски молятся под открытым небом? Почему лезете в чужую жизнь? Почему судите других? Смиритесь, лежите, качайте сквозь себя водичку, молитесь и ждите Создателя. Принимайте мир таким, каков он есть, и будьте счастливы. Алве явно надоели — хорошо хоть, за живое не задели. Кажется. — Вы и вправду еретик, герцог, — грустно сказал Оноре. Ну, по крайней мере, ему было жаль Алву — сердце у Оноре явно было. Часы пробили десять. Алва в два глотка допил вино и поднялся: — Ричард, собирайтесь. — Монсеньор, я готов. — Вы… — непонимающе смотрит Оноре. — Вот как? — усмехнулся ему Алва, прежде чем обратиться к Оноре. — Что ж, меня тут только что так убеждали… Возможно, у меня проснулась совесть? Я, ваше преосвященство, намерен всё же остановить погромы. — Вы сказали… — растерянно моргнул Оноре. — Я передумал, — хищно блеснул глазами Алва. — Вам, ваше преосвященство, я настойчиво советую лечь спать. Как видите, вы добились своего. Ричард, проверьте пистолеты. — Уже проверил, монсеньор. — Утром? — Нет, вечером, перед тем, как к вам идти. — О, — улыбнулся по-кошачьи Алва, — и что же вас навело на эту мысль — проверить пистолеты и взять их с собой? — Вы же ещё утром сказали, что нужно отдохнуть, — он слегка дёрнул плечом. — Значит, вечером собирались ехать. — Не лучше ли юному Окделлу остаться здесь? — подал голос епископ. — Там идёт братоубийство. Самый страшный грех — от того самый частый. Все братья и сёстры рождаются с инстинктом Каина — любовь идёт пополам со жгучей ненавистью. Ему ли не знать? — Я оруженосец герцога Алвы, я обязан за ним следовать. — Это война, сударь, а войн без крови не бывает, — Рокэ почти повторил то, что он сказал епископу перед кабинетом. — Ричард, наденьте кирасу. Я жду вас внизу. — Да, монсеньор.

***

Промчались мимо запертых богатых особняков с закрытыми окнами, свернули в один переулок, в другой, внезапно вылетели на Арсенальную площадь прямо у городских казарм. Алва подъехал к воротам в казармы. Они были заперты, но в привратницкой горел свет. Алва выдернул пистолет и саданул рукоятью по воротам. За ними кто-то зашуршал, о чём-то заговорили, и ворота перед ними распахнулись. По внутреннему двору метались люди в красно-белых мундирах стражи. — Монсеньор, — странно знакомый молодой офицер старательно отдал честь, — теньент Давенпорт, начальник ночного караула. И кто же ты, воин? Разум не дал ни одной подсказки, но лицо напротив было таким знакомым, что сомнений не было — впрочем, знаний не было тоже. Он моргнул, сознание слегка прояснилось. — …Идёмте, Окделл, поговорим с господином комендантом Олларии. Давенпорт дернулся что-то сказать, но Алва небрежным жестом заставил беднягу замереть. — Я знаю дорогу, теньент. Через полчаса гарнизон должен быть готов. Одежда — праздничная, кирасы и шлемы — боевые. Откуда-то выскочили ещё двое офицеров в полковничьих мундирах — худой высокий человек с седыми висками и коренастый живчик с огромным носом. — Полковник Ансел, полковник Морен, прошу за мной. И кто из них кто? Дорогу Алва, разумеется, знал — пронёсся по коридорам, словно смерть, и распахнул дверь светлого дерева. Навстречу метнулся дежурный адъютант. — Монсеньор! — Где комендант? — Здесь. — Килеан-ур-Ломбах, совершенно одетый, вышел из внутренней двери. — Чем могу служить? Дикон сглотнул кислый привкус во рту, лицо застыло в ныне непривычном действии — чувствовать себя мёртвым с каждым разом становилось всё труднее. Тем временем Алва несколькими фразами размазал по полу (метафорически, а лучше бы физически) Килеана-ур-Ломбаха, напомнив всем, что церковникам военные не подчиняются, и отправил его под домашний арест под предлогом болезни. Комендант (в этот момент Дикон изо всех старался не закатить глаза) попытался вякнуть, что, мол, здоров. — В таком случае вы или трус, или предатель, или дурак, а скорее всего, и то, и другое, и третье, — припечатал Алва. — Впрочем, решать, здоровы ли вы, будет врач. Адъютант, перо и бумагу! — Монсеньор, соблаговолите пройти к столу. Алва присел на край неудобного дубового табурета и чуть ли не одним росчерком изобразил приказ об отстранении тяжело больного графа Килеана-ур-Ломбаха от командования и передачи оного полковнику Джорджу Анселу.

***

Алва не вывел гарнизон на улицы сразу. Он велел полковнику Анселу с Первым полком гарнизона ждать приказа в казармах, куда-то отправил стражу и Третий полк, разослал наблюдателей по всей Олларии и с тремя ротами ушел в город, хотя Ансел уговаривал дождаться разведчиков. Их отряд шёл, чеканя шаг, по мостовым. Камни под ногами казались неожиданно живыми — Дикон, слушая их ворчания и далёкие крики, риторически спрашивал себя, кто же скрыл от него эту бездну. Бездну ебучего проклятия, не иначе. На первый труп наткнулись на углу Винной улицы и Рыбного проезда. Солдаты неуклюже затоптались на месте, поглядывая на Алву. Шедший впереди Давенпорт раздраженно вырвал у кого-то факел и наклонил над убитым. Полуголый пожилой человек лежал в маслянистой темной луже, нелепо разметав обнаженные руки и ноги. Череп разбился о камни мостовой, но смерть наступила не от этого — грудь и живот мертвеца были испещрены темными ранами. — Сбросили с крыши? — предположил полковник Морен. — Пытался уйти, его догнали, убили и сбросили. — Скорее всего, — рассеянно кивнул Алва. Впереди что-то рычало, выло и скрежетало. Раздался топот, из-за угла выскочили два человека с огромными тюками. Они смотрели не вперед, а назад и не заметили солдат. Давенпорт ловко ухватил беглеца за плечо, тот задергался. Второй, увидев это, бросил тюк и попытался удрать, но тут же угодил в объятия кого-то из кэналлийцев. Пойманные оказались жалкими людишками, одетыми в разномастные лохмотья, а их ноша являла собой причудливую смесь дорогих бронзовых подсвечников, серебряных стопочек, пустых бархатных футляров и вышитых алатских шалей. Пленники лопотали что-то о Золотой улице, еретиках и «всех», которые «тоже брали и больше». Алва пристрелил обоих мародёров, бросил ему разряженные пистолеты и повернулся к полковнику Морену: — Лучше было бы повесить, но нет времени. Берите роту и ведите к восточному концу Золотой, я пройду к западному. Мы будем там одновременно. Там посередине что-то вроде площади, гоните своих мародеров туда, а я пригоню своих. Не забудьте проверять дома, мимо которых пойдете. Удирающих и лезущих в драку — убивать на месте. И вот еще что, пошлите человека к Анселу, пусть знает, где мы. Когда найдут Авнира, пусть сообщит. Немедленно! Три свежие роты на Золотую. В мое распоряжение! — Да, монсеньор! — отсалютовал полковник, жестом подзывая одного из солдат. Дикон тем временем зарядил заново пистолеты и отдал их Алве. Тот сунул пистолеты за пояс, глянул на него и внезапно прокомментировал: — Ричард, запомните на будущее: если вы не командуете шайкой грабителей и не желаете ей командовать, то мародёров следует вешать на месте — или стрелять, при недостатке времени. Сначала мародёры, потом все остальные, даже шпионы. Он молча кивнул. Они бодро пронеслись какими-то переулками, потом перелезли через стену и вломились с чёрного хода в церковь. Со столицей он, конечно, был знаком, но всё же, к сожалению, не настолько, сообразил, лишь услышав распоряжения Алвы: — В двери пройдут четверо, строимся по четверо в ряд. Выйдем — перестроимся по двенадцать. Первый ряд с алебардами, затем — факельщики и мушкетеры. Без приказа стрелять только из пистолетов. Четверо к дверям, Ричард, не отставать! Солдаты стремительно перестроились и Алва, оценив готовность, отодвинул засовы на двери. Солдаты налегли на створки, и скоро оказались на Глухой площади, замыкавшей собой один из концов Золотой улицы. Разумеется, мародёры тут были. Тихая, мирная и богатая Золотая улица не могла не привлечь внимание, а засовы были рассчитаны на воров, не на банды. Несколько человек тащили что-то большое — кровать! — да зачем она им?! Кто-то из солдат, стоявший с того края, вспомнил слова Ворона и выстрелил. Один упал, прочие разбежались… вернее, попытались. За спину солдатам они проскочить не могли, оставалось только нестись от них в другую сторону. Им неоткуда было знать, что с другой стороны Золотой улицы тоже идут. Кажется, камням нравилась пить кровь. Кошмар. Бездна, как он и говорил.

***

На войне честнее. Там враг — это чужак, пришедший на твою землю. А тут… Он как будто проваливался в туманную муть, выныривая временами и примечая какие-то невнятные куски. Чётко слышал — слушал — только распоряжения Алвы, а остальное… Жертвы ругались и стенали, проклинали и рыдали, кто-то истерически хохотал, кто-то из бандитов орал, что он ничего не сделал, что это всё ошибка. Придёт Альдо — будет хуже, хрипло подсказал разум, и он помотал головой. Замолчи, замолчи, замолчи-замолчи-замолчизамолчизамолчи! Не сейчас! Алва. Надо найти Алву. Алва стоял со скучающим видом и чего-то ждал. — Ну как вам, Ричард? — внезапно заговорил он. — Что именно, монсеньор? — Вот это всё, — усмехнулся Алва, — что об этом думаете? Дикон лишь надеялся, что не выглядел бледным, как мертвец. — Бардак, монсеньор. Фирменный.

***

— Нет! Она сама! Белобрысый верзила грохнулся на колени и заорал, что его какая-то стерва затянула в постель. Это послужило сигналом, три десятка мужиков, перекрикивая друг друга, клялись, что они не виноваты. — Она сама, — продолжал вопить белобрысый, — это она… Кошки побери эту шлюху… У нее муж старик! Я не хочу… За что?! Я ничего… Это она… Проклятая шлюха! — Их расстреляют? — уточнил он. — Повесят, — отмахнулся Алва, — ещё пули на них тратить. Алва повернулся к Морену: — Неужели Ансел до сих пор не знает, где развлекается наш добрый епископ и его богоугодные последователи? — Пока не нашли, — Морен казался встревоженным, — в Старом городе тихо, в Цитадели — тем более. Мосты и Посольский квартал под охраной. То, что осталось от складов, тоже взяли под охрану. В Новом городе разгоняют остатки, там почти никого не было. Похоже, жарче всего пришлось нам, да ещё в Нижнем… Монсеньор, сдаётся, этот малый не врёт. — Он не врёт, так другие врут. — Алва был занят своими мыслями. — Впрочем, если дамы пожелают взять дружков на поруки, я не возражаю. Полковник, дайте им четверть часа на проверку внезапно вспыхнувших чувств — и вперёд. Громко захохотала какая-то женщина. Кутавшаяся в чей-то плащ жертва указывала пальцем на лохматого парня и смеялась, безумно, задыхаясь. Лохматый рванулся, то ли порываясь бежать, то ли желая придушить хохотавшую. — Похоже, этого уже узнали, — по-прежнему задумчиво произнес Алва, — так что начинайте. С него. Остальные пусть ждут. Изобличённый насильник попытался сопротивляться, но куда ему было против солдат! Осуждённого швырнули наземь под высоким каштаном, раздался топот. К дереву подъехал всадник на крепкой приземистой лошади. Капрал махнул рукой, наездник пришпорил коня, и вверх взмыла нелепая, извивающаяся фигура, похожая на ярмарочную марионетку. Первый маршал Талига Рокэ Алва вешал насильников вверх ногами. Жаль насильников не было — жалеть их? Мама учила его лучшему. Но когда в них начали швыряться камнями — он понял, что рано радовался повешению вместо расстрела. Камни, попавшие в цель, были довольны. Камни, не попавшие в цель, злились. Они хотели ударить мягкое, живое, горячее, хотели, чтобы оно стало мёртвым, сгнило, расползлось жалкой слизью. Они так долго лежали без движения, по ним ступали мягкие, нечистые ноги и лапы, их топтали кованые копыта, а до этого их разбили, раздробили на множество частей и бросили в грязь далеко от серого спокойствия пещеры… Камни хотели крови, камни хотели мести, камни хотели убивать. Дикон хотел домой. — Молодой человек, вам плохо? — незнакомый теньент протянул флягу, и он с благодарностью её принял. Касера? — Благодарю, и впрямь. — Неудивительно. В такую ночку недолго рехнуться. — Новый знакомый тоже хлебнул и пристегнул флягу к поясу. — Позвольте представиться. Теньент Варден, Реми Варден из Старой Эпинэ. Леворукий бы побрал Килеана, чего он ждал?! Судак снулый! Мы бы это отребье живо б уняли. — Странно, черноленточники здесь были, но про епископа никто не знает. — Сударь, — Варден устало покачал головой, — это не лигисты. Навязать банты — недолго, но они пришли грабить, а не еретиков бить… — А может, они решили совместить. — он слегка усмехнулся. — Получить, так сказать, награду за добрые дела ещё в этой жизни. — Это отребье со Двора Висельников… Со своим заправилой. Трон себе устроил — видели? Этой заразе самое место на фонаре, так ведь нет, цацкались, пока жареный петух не клюнул! — Дидериха перечитали, — фыркнул, — Трон я видел. Посадить его на этот трон да и пристрелить на нём же. — Хорошая мысль, — недобро усмехнулся Варден, — никуда их королёк не денется, если, конечно, монсеньор не передумает. — Никогда, — Алва же, — Алва же. Ему сам Леворукий не брат и Создатель не указ. К фонтану вылетел всадник: — Где маршал? — Здесь, — вынырнул откуда-то из темноты упомянутый. — Монсеньор, разрешите доложить. Мы нашли Авнира. — Где? — На площади Леопарда. Они только пришли. Авнир служит молебен, а лигисты поджигают особняки. Там внутри остались люди! Теньент Бельфор пытался их остановить, но… Его забросали камнями. — Теньент Бельфор плохо знал свое дело. На камни надо отвечать пулями. — Алва зло улыбнулся. — Монсеньор, — кажется, полковнику Морену было не по себе, — вы… Авнир — епископ Олларии… Доверенное лицо кардинала. — А я — Первый маршал Талига, — Алва проверил пистолеты, — и доверенное лицо Леворукого. Не бойтесь, полковник. Я отвечаю за всё. — Но… — Награбленное — под охрану! — Алва начал отдавать распоряжения, более не считая нужным отвлекаться на спор. — Ещё раз проверьте дома, с рассветом люди могут возвращаться. Пусть напишут жалобы… на имя кансилльера! Насильников — повесить. До последнего и вверх ногами. Проследите. И вот ещё что — раз уж вы не желаете иметь дело с епископом, отправляйтесь на Двор Висельников, и чтоб его к утру не было. Их немытое величество — ко мне. На площадь Леопарда. Вряд ли я управлюсь раньше вас. Дикон выдохнул. А какой-то дурак искренне говорил, что раньше люди не умели умирать — поскольку раньше подлости не было. Дурак, что сказать, — по ощущениям, подлость была всегда, вместе с грехом знания.