Часть 4. Отговорка

Вечером того же дня я зашёл в морозильный отсек — что-то или кого-то искал... Нет, прятался от нескончаемой жары, преследовавшей меня по пятам. Лениво думал о цветах, том дождливом разговоре, матче и своей подлости, пока мысли не разъели бушующие на причале волны. — Дикая ночка будет, — сказал мне — по внешнему виду — местный рыбак. — Иди-ка домой, пока не промок. Я не послушал его и сел на бетонное основание. Тучи и правда сгущались, погружая мир в белёсо-пепельный мрак. «Не хватает здесь только «глубокого красного», — думалось мне. — Как жаль, что я не захватил с собой того Веснушчатого — мы бы здорово отожгли в этот серый вечер... Вон там — огни последних на сегодня морских рейсов». Противоположный берег было плохо видно из-за нагрянувшего тумана, но какая мне разница до того, что на другой стороне? Она ведь на то и «другая», чтоб быть отделённой и на время забытой — пока я не решу изведать территорию и там. В потоке размышлений я не заметил, как одна из волн яростно хлестнула меня по нижней части школьных брюк, и они окрапивились каплями залива. Лукаво посмотрев на старика, мне ничего не оставалось кроме как поплестись домой в надежде на то, что штанины высохнут — это было всё равно, что надеятся на мокрое солнце, заледеневшие где-то за облаками без солнечных лучей. Кто согреет хотя бы его самого? К слову, отговариваться в тот вечер ни перед кем не пришлось — мамы попросту ещё не было дома. * * * На следующий день, в субботу, я заболел, так и не исправив свои устные ответы в школе. Выпив стакан воды, посмотрел в окно: ещё больше позеленевшие кусты вместе с редкими цветами обретали силу, жадно глотая каплю за каплей разъярённого проливного дождя. Лёжа в постели, я долго думал о нашем разговоре с Аканэ у музыкального магазинчика. По создавшейся тогда обстановке я придумал название для него: «Дождливые пластинки». Глупость какая... Казалось, столько наплёл ерунды в тот день... Всё и не упомнить... А что если... Я подошёл к стационарному телефону в коридоре и в тени сомнения потянулся к трубке. — Стоп... А где... номер... Рассеянность продолжалась недолго. Я побежал в ванную — доставать из стирки малость промокшие брюки. Удивительно, но тетрадный обрывок ни капли не пострадал. Взор забегал по аккуратно выведенным цифрам, как вдруг телефон зазвонил и без моего вмешательства. Я поднял трубку, держа в другой руке брюки и записку. Нарушенная болезненная тишина нисколько не обиделась на это в силу поднявшейся температуры, и без того дурманящей разум. Я воодушевлённо снял трубку — несколько секунд я слышал тот же дождь, что и на улице, только немного приглушённый, съеденный помехами на перепутье в неведомом мне месте; это был голос Мэна. Судя по всему, он звонил с личного мобильника. — «Канда, слышишь? — как луч среди тёмного неба начал он. Получив одобрительное «да», продолжил: — Приходи скорее… Здесь... *неразборчивое имя*, мой одноклассник. Здесь… его ногу зажало между развалин», — дальше Мэн продиктовал адрес. — У меня температура, — кашляя, прервал его я. Голос на другом конце провода фыркнул. «Тебе не может быть безразлична его судьба, «он» потеряет ногу, нужна помощь, быстрее», — водопадом проносился ряд его фраз у меня в голове. Я предпринял последнюю попытку защитить своё здоровье: — Вызовите скорую… В конце концов меня, как и трубку, бросили, но мои закоренелые чувства продолжали цепляться за уже несуществующие помехи в телефоне. Паника подкралась незаметно: что обо мне подумают в школе, когда узнают, кто отказался помогать товарищу в трудную минуту? Теперь ученик-инвалид на твоей совести. Неужели, если бы сейчас мы отмотали плёнку назад, ты бы повторил своё гадкое бездействие? Вспомнился и вчерашний приступ эйфории в толпе. Приятное чувство. Ощущаешь себя частью чего-то важного, победоносного. А что если сбегаю и помогу? «Школьник, да и ещё с температурой, под дождём помог товарищу, сберег его здоровье в целости и сохранности», — молниеносно придумал я дурацкий даже для своих лет заголовок какой-то газеты. Решение пришло как-то само собой. Голова чудом запомнила примерный адрес — где-то я точно видел похожие цифры на пути в школу. Когда собирал вещи, сквозь щель в одну из комнат мне довелось увидеть спящую на футоне мать: часть чёрных волос аккуратно улеглась на её лице, клонящемся к возрасту золотых листьев на деревьях. Знакомая заколка валялась на полу, взяв передышку после бурного вечера, и, полагаю, всей ночи. В горстке попутных мыслей мне всё же взбрела одна, по совету которой я захватил с собой зонт. Бежать до цели назначения оказалось не так долго. Дольше размышлял над тем, что за развалины Мэнэбара мог иметь в виду, но, в конечном счёте, вспомнил наш разговор возле музыкального магазина: всё тот же кусочек песчаного пляжа, практически по центру которого находились каменные руины. Вокруг них никого не виднелось. Я осмотрел их, приблизившись, но следов крови или оторванных конечностей так и не нашёл. У них получилось выбраться или помог кто-то другой? Я уже собирался вернуться, как вдруг меня толкнули, и тело повалилось на мокрый песок. — Эй, ты, Канда… — Он всё-таки пришёл. Я обернулся: Мэнэбара и ещё два знакомых приспешника. Поднимаясь и отряхиваясь, я задал вполне закономерный вопрос всем троим: «Что происходит?» Мэн откинул мой зонт — видимо, чтобы было удобнее разговаривать, хотя вести диалог он всё же особо не собирался, так как уже в следующий момент мне прилетел удар под дых. — Ауч, — я заскулил от ошпарившей тело боли. Он приблизился ртом к моему уху и грубо спросил: — Где Аканэ?! — Не понимаю, о чём ты, — прорычал я сквозь зубы. — Держите его, — приказал Мэн своим помощникам, вышедшим из-за его спины: первым из них оказался… Веснушчатый, а второй — Тот, что повыше. Первый из них смутился и пытался не смотреть на меня. Последний лепесток оказался для меня проигрышным. Они оба зашли сзади и захватили руки холодными оковами. Мэн порыскал в моей к тому времени промокшей до нитки одежде. Найдя в кармане брюк скомканную записку и прочитав содержимое, он улыбнулся. Моя температура разыгралась не на шутку и даже начало клонить в сон-обморок, несмотря на весь ужас «на поверхности». — Что значит «она не придёт?» — растерянно и при этом злобно допытывался Мэн. — Кхе-кхе, — прокашлялся я, опустив голову, — а то и значит. Мэнэбара дал мне пощёчину. — Отвечай, сию секунду! — не унимался тот. Не знаю, что тогда точно двигало мной, но я словно видел в нём не просто ненавистного мне человека, я настоящего врага, самого настоящего соперника на пути к заветному счастью или чему-то в этом роде. — Она передала мне это, чтобы я звонил в свободное время, на стационарный телефон, потому что она уехала в другой город, — пережёвывая слова, я пытался донести информацию. — И ты выкроил себе это времечко сегодня... — разъярённый Мэн повторил удар. — Знаю я, знаю, что она уехала... — Мне она не нужна. Если ты думаешь, что у меня есть симпатия к ней или что-то в этом роде, то ты глубоко ошибаешься, — с отчаянием в голосе оправдывался я. После такого безмятежного признания могло бы наступить долгожданное перемирие, но… Мэн схватил меня за ворот. — Тогда почему в тот день после уроков ты пошёл вместе с ней, так же, как и я, избежав занятий?! Отвечай! Это не просто так, я знаю. Не лги мне, не пытайся выставить меня дураком! Он будто все дни копил в себе эти слова, чтобы выплеснуть их на меня градом бесцеремонно падающих капель дождя. Тут во мне что-то защемило, и я попытался вырваться, но тщетно. Я отвёл взгляд и посмотрел на Веснушчатого — в боку кольнуло и перед глазами встал чёткий образ редких ромашек на ровной лужайке; затем на Того, что повыше — и пустота, пожирающая меня изнутри, от чего ещё сильнее захотелось вырваться. Если видишь что-то незнакомое, неизвестное тебе до этого момента, то агрессия сама льётся из тебя, сочится желчью и стекает на песок, удобряя её недра ненавистью. — Возможно, и была, и есть причина, и будет оставаться, — начал я, — но… я не знаю, чёрт побери, не знаю... — я стиснул зубы: накопившаяся злоба встала комом в горле и смешалась с отчаянием. Подобно этому симпатия смешивается с сомнением, а ты не в силах даже пошелевиться или даже сделать шаг. Осознай ты это сразу — и нет никаких проблем. Но многие ли из нас действуют не по инерции? — Чего ты не знаешь?! Говори же, говори! — продемонстрировал свой оскал теперь уже Мэн. — Знаешь что, Мэн, — я резко сменил настрой, собрав силы в кулак и выдал то, о чём, вероятно, пожалел через секунду: — Ты настоящая заноза в заднице. Незамедлительная неясная реакция, смешавшаяся с руганью, не заставила себя долго ждать: — Что ты сказал, подонок?! — Что ты заноза в заднице!!! — раззодорённо воскликнул я и, приложив все силы, оттолкнул державших меня руками, ошарашенных от столь внезапных слов. Из уст Мэна продолжало вылетать одно ругательство за другим, подобно извержению вулкана: его лицо налилось алым оттенком и будто готово было рвануть от ярости. В этот момент нам обоим перестала казаться важность холодных капель дождя, мокрого песка; у меня спала боль в подмышках от двух упырей. Мы сконцентрировались только друг на друге. Больше ничего не существовало, не имело значения. Если ты видишь перед собой друга — то прости. Если врага — то бей. И я ударил. Ударил своей тонкой рукой. Хотя я и совершенно не умел драться, но неведомым образом попал Мэну в область виска. Это оказалось не самым ужасным. Может, приложенная сила была не слишком велика, однако парень отскочил, пропустив удар, больше от неожиданности, и рухнул головой на каменные руины — из его затылка начала сочиться кровь. Двое подбежали к товарищу, растерянно вскрикивая и пытаясь взяться так, чтобы поднять или, в лучшем случае, помочь самостоятельно встать столь массивной туше. Мэн теперь мог лишь беспомощно смотреть на мир, в миг ставший совсем чужим, и на меня, с которым ещё совсем недавно шёл плечом к плечу после школы. — Ак-канэ… — прорезалось сквозь барабанящий дождь. Мелодия сопровождалась окрасом руин в «глубокий красный цвет». Веснушчатый и Тот, что повыше, кинули на меня в последний раз то ли понимающие, то ли презирающие взгляды, затем взяли Мэнэбару под руки и повели в неизвестном для меня направлении. «Вот теперь им и понадобится телефон, чтобы просить товарища о помощи в столь ненастный день, когда его ногу зажало, а голова оказалась беспамятно разбита», — злорадно думалось мне в тот миг, хотя… может, и ни о чём не думалось. Как вообще можно после таких побоев умудряться о чём-либо размышлять? Ещё и этот дождь… Всё льёт… и льёт… Спустя некоторое время я обратил внимание на руины… уже осматривая их как-то по-новому, хотя бы потому, что на их небольшом участке осталась отметина в виде кровавого пятна Мэнэбары. Но это было не так важно, ведь только сейчас, в этот час, в эту минуту и секунду жизни моего практически впервые покалеченного тела, я увидел цветы… Они росли из щелей между кусками развалин и были словно посажены кем-то очень давно, задолго до нас всех. Видимо, они жили только благодаря дождю, который время от времени удобрял корни. Их белоснежные силуэты светились в кромешной темноте и напоминали мне внешним видом анемоны с картинок в учебнике по биологии. Дождь медленно сходил на нет. Я приподнялся, взял отброшенный в сторону зонт и, оперевшись на него, взглянул в морскую даль, а на уме теперь крутилось только одно: что я скажу матери, когда вернусь? Что вместо спасения сильно покалечил человека? О чём я вообще думаю? Горбатый стажёр в магазине, рухнувший поневоле наземь после тяжёлого рабочего дня... Аканэ, которая дала мне свой номер, теперь размытый каплями дождя. Где я найду оправдание тому, что так и не позвонил? О последних событиях и Мэне думать и вовсе не хотелось. Всё произошло одним днём, что тянулся, как жевачка, уже изрядно погрызанная, с продолжительным эффектом действия... Вновь обратившись к анемонам, рука сорвала один из них и бросила на песок. Напоследок я попытался отрепетировать предстоящее объяснение, когда вернусь домой, немного умиляясь своей же отговорке. Вслух ломанно проговорил: — Я… Нет, не так… Я смотрел… любовался цветками… да… Цветками в руинах на песке.