Часть 3. И раз, и два, и... Три

— Канда, вставай, — послышался женский крик с первого этажа. Сегодня было на удивление ярко. Я спустился по лестнице на кухню: запах еды взбодрил меня, но не так сильно, как упреки матери о том, что я ничего не успеваю. Когда я вышел на улицу, кожу обжёг апрельский воздух. «Хотя бы не буду выглядеть как сонная муха на первых двух уроках», — подумалось мне. Молодые листья выступили на придорожных кустах. Солнце время от времени исчезало в облачной дымке. Улица погружалась в холодные цвета, изредка радуя прохожих световыми лучами, что, как прожекторы, озаряли поднебесную гладь. Я скрылся от них под навесом трёхэтажного здания школы, так и не увидев бликов до конца второго занятия, — сплошные тени от учеников, преподавателей, парт, стульев, от нечаянно проходящих мимо людей в коридоре и крошечная от мела, выпавшего из моих рук накануне провала математических амбиций. «Око, всевидящее око, помоги мне найти солнце», — бормотал я старую притчу под нос, идя на своё почётное место, такое же крошечное, как мел. За обедом мне довелось обсудить несколько «важных вопросов» в кругу одноклассников, но, поняв, что мой желудок больше не выдержит, я отправился прямиком в уборную. Незаметно, дорога вывела меня на солнечную сторону, где у подоконника одного из оконных пролётов стоял Веснушчатый (именно так я и называю его в своей голове, потому что запамятовал имя) и обрывал лепестки ромашки. — Ого, в кого-то влюбился? — удивлённо спросил я, подсознательно стараясь смутить. — Да нет, у меня одна любовь, — воодушевлённо ответил тот, указывая на футбольное поле в центре двора, ехидно ухмыляясь… но почти сразу задумчиво добавил, крутя в руке цветок, теперь похожий на пропеллер самолёта: — Кстати, ты не торопишься на урок? — Не особо, — двусмысленно ответил я с ходу. — А ты? — Что за глупый вопрос? У меня матч. — Точно… Странно, что его решили организовать во время занятий большинства групп, а не когда-нибудь потом… Например, когда поле окрасится в оранжевые оттенки. — О, да, обожаю в это время бегать по полю. Правда, меня от этого ещё и в сон клонит, но сейчас не об этом. Слушай… — он плавно подвёл меня к кульминации своих реплик, — я знаю, что ты совершенно не обязан оказывать мне услугу… но всё же, — Веснушчатый принял молитвенную позу, в которой лицо его словно заалело в лучах того самого заката, — помоги мне! Мною тут же овладели страх и волнение от такой неожиданности, но любопытство и какая-то сугубо человеческая струна дёрнули рычаг и направили слова в приключенческое русло. В общем-то, исходя из его слов, мне нужно было якобы случайно отвлечь главного нападающего — Окари Тодо — от мяча в нужный момент. Когда я спускался по лестнице, мне с каждым пролётом становилось всё хуже из-за гнетущей тревоги в области сердца, и даже гул малочисленных болельщиков не смог её затупить. Я затесался где-то в толпе, чтобы не привлекать внимания, и хаотично выкрикивал подбадривающие фразы: «Вперёд!», «Тотари-рейдзи непобедим!» (название их команды), «Завоюйте победу!» Противоположная команда была на год старше, что объясняло сильное волнение Веснушчатого «голкипера» перед матчем и его боязнь «опозориться». И вот команды двинулись с мест. Я, будучи абсолютным дилетантом в этой игре, не могу сказать, кто и как играл и с каким блеском выступал в своей роли, но одно мне было дано точно — это мяч, футбольный, взятый мной из подсобного хранилища спортивных принадлежностей. Я сжал его руками, чувствуя выпуклости «орудия злого умысла» кончиками пальцев. Подходил конец первого тайма. Команда Веснушчатого проигрывала со счётом «1:2». Переведя дух и оставив за бортом любые сомнения, капитан выбежал вперёд. Большую часть времени у него просто не могли отобрать мяч — настолько он был хорош в эти секунды. Наконец, команда Веснушчатого забила, сравняв счёт. Но его триумф не мог быть вечным, мешало даже солнце, заставляя прищуриваться к вещам не столь важным для победы. Оно забралось на верхушку небосвода — будто бы ему оттуда лучше всего видно происходящий сумбур. И, казалось, оно едва заметно наблюдает и за моим ликом — побледневшим и покрывшимся холодным потом. — И раз… два… — отсчитывал я цифры до броска. Наконец заметил в сборище игроков Веснушчатого: он стремительно бежал к воротам, но на пути встала преграда, гора, которая самому матёрому скалолазу покажется непреодолимой. Окари твёрдо стоял на своей позиции, как бы вычисляя траекторию удара. Кульминация приближалась. — И раз, и два… — запнулся снова я на тройке, но в последний момент выскочил из толпы и в мгновение ока метнул мяч в сторону затылка Окари с облегчённым звуком: «три». Я не увидел окончания матча воочию. Мне просто-напросто стало стыдно, ведь даже резко нырнув обратно в толпу, чувствовал себя в ней голым, выставленным на всеобщее обозрение. Громыхающие аплодисменты и овации слили меня с рядом стоящими школьниками. Но почему-то сейчас вспомнилась та ромашка в руках Веснушчатого. Где он раздобыл её? Неужто где-то во внутреннем дворе растут такие чудесные цветы, чьи лепестки способны предсказывать будущее? И, стоя в коридоре и отсчитывая ими минуты до своей победы или поражения, он чётко знал, что явлюсь я, я и никто другой, способный бросить мяч в стойкого Окари Тодо. — Эй! — раздался по отношению ко мне сильно знакомый голос. — Эй-эй! Канда! — звал меня уже явный голос Мэнэбары. — Да?! Привет! — я обескураженно глядел то на него, то на поле в толпе ликующих. — Аканэ не видел? — ему пришлось выкрикнуть это дважды, ведь наступил черёд фазы награждения. — Я говорю: Аканэ не видел? — Что?! Не-а! Не-е-т! — старался докричаться я и не думая добавил: — Думаю!.. Я думаю, что она не придёт больше! Мэнэбара мёртвенно взглянул на радостно лепечущего меня и в следующую же секунду с овациями публики унёсся прочь. Атмосфера постепенно разряжалась, эмоции улетучивались, превращая церемонию в пекло, а мои спазмы в животе вновь дали о себе знать.