Часть 2

Весть о прибытии венецианской торговки Вероники быстро облетела дворец. В мире, где каждый новый человек был потенциальным источником интриг или выгоды, её появление не осталось незамеченным. Для Зульфикара же она была не просто торговкой. Она была живым напоминанием о той жизни, которая, казалось, была безвозвратно утеряна — о беззаботном детстве, о первом, наивном чувстве. Он пригласил её в свой кабинет, объяснив, что хочет обсудить возможные торговые соглашения. Вероника с лёгкостью согласилась. Встреча прошла в атмосфере странной смеси формальности и личных воспоминаний. Она рассказывала о своей жизни, о том, как ей пришлось выживать и преуспевать, потеряв всё. Зульфикар слушал, и в каждом её слове слышал отголоски своей собственной борьбы, своего пути от простого мальчика до влиятельного Паши. «Жизнь бывает жестока, Геннадайос,» — сказала она, её глаза цвета неба задержались на его лице. Она намеренно использовала его прежнее имя, и это вызывало в нём странное, щемящее чувство. — «Но она также даёт новые возможности.» Он кивнул, его взгляд был задумчив. «Да, Вероника. Это так.» Она улыбнулась, её губы изогнулись в соблазнительной кривой. «Венеция открыта для торговли с вашим Султаном. У меня есть то, что может быть полезно для двора. Шёлка, пряности, редкие меха… и, возможно, кое-что ещё.» Её взгляд был полон намёков. Зульфикар почувствовал лёгкий дискомфорт, но одновременно и странное, почти забытое влечение. В её присутствии он чувствовал себя менее одиноким, менее обременённым. Она не задавала вопросов о его браке, не напоминала о недавних трагедиях. Она просто была. И это было почти целительным. Тем временем, в своих покоях, Хюмашах чувствовала каждое движение во дворце, каждый шепот. Слухи о новой венецианской торговке, что так часто встречается с Зульфикаром Пашой, достигли её ушей. Сначала это было лишь лёгкое раздражение, затем — острое жжение ревности. Она, Султанша, его жена, сидела здесь, измученная горем, пока он, кажется, находил утешение в объятиях какой-то чужеземки? Её гордость была задета. Гнев, который она пыталась подавить, вспыхнул с новой силой. Разве он не страдал? Разве не должен был он тосковать по ней так же, как она по нему, несмотря на всю боль? Но, видимо, её страдания для него ничего не значили. Хюмашах приказала своей верной калфе узнать всё о Веронике. Каждый её шаг, каждое слово, каждое движение. Она должна была знать, кто эта женщина, посмевшая приблизиться к ЕЁ Зульфикару. Даже произнося эти слова в уме, она чувствовала, как любовь и ненависть борются внутри неё, раздирая душу на части. Однажды, проходя по коридорам дворца, Хюмашах случайно увидела их. Зульфикар и Вероника. Они стояли у окна, смеялись. Смех Зульфикара, которого она не слышала уже так давно, был лёгким и непринуждённым. Вероника положила свою руку ему на предплечье, и он не отстранился. В этот момент сердце Хюмашах сжалось от невыносимой боли. Это была не просто ревность. Это было осознание того, что он, возможно, нашёл утешение, которого она не могла ему дать, и это утешение пришло от другой женщины. Её рука инстинктивно сжалась в кулак. Она ненавидела его за его предполагаемое равнодушие, за его лёгкость в присутствии этой чужачки. Но ещё больше она ненавидела себя за то, что, несмотря на всю боль, которую он ей причинил, несмотря на её слова о разводе, она всё ещё хотела быть на её месте. Хотела, чтобы это он смеялся с ней, чтобы его рука была на её руке. Хюмашах развернулась и быстро удалилась. Её план стал кристально ясен. Она должна была действовать.

***

Слухи, подобно ядовитым змеям, просачивались в каждый уголок дворца, и, наконец, добрались до покоев Хюмашах. Она сидела у окна, наблюдая за медленным движением каравана Вероники, когда её верная калфа вошла, бледная и напуганная. «Султанша… я узнала кое-что о той венецианке, Веронике,» — начала калфа, её голос дрожал. Хюмашах повернулась, её взгляд был острым, как кинжал. «Говори. И не смей ничего утаивать.» Калфа замялась, прежде чем выпалить: «Она… она утверждает, что знала Пашу Зульфикара в детстве, что они любили дркг друга. До того, как он стал янычаром. Она называет его… Геннадайосом.» Эти слова обрушились на Хюмашах, как ледяной дождь. Геннадайос. Это имя. Она слышала его однажды, мельком, от Зульфикара, когда они были близки, когда он рассказывал ей о своём прошлом, о жизни до дворца. Он говорил о далёкой деревне, о семье, о потере. Но он никогда не упоминал о девочке. О первой любви. Горло Хюмашах сжалось. Она почувствовала, как её сердце пронзила острая, жгучая боль. Боль, гораздо более сильная, чем та, что приносила её ревность до сих пор. Это было не просто соперничество. Это было ощущение, что её вытесняют из его прошлого, из той части его жизни, о которой она знала так мало. Эта женщина, Вероника, знала его до того, как он стал Зульфикаром Пашой, до того, как он стал её мужем, до того, как он стал тем, кто причинил ей эту невыносимую боль. Она встала, её руки бессознательно сжались в кулаки. Первая любовь. Самое чистое, самое невинное чувство. То, что, по поверьям, никогда по-настоящему не забывается. Неужели он, пережив всё с ней, всё ещё тоскует по призраку прошлого? Неужели эта чужеземка способна воскресить в нём то, что было погребено под слоем лет и дворцовых интриг? Глаза Хюмашах наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Это были слёзы обиды, горечи и ужасной, бессильной ярости. Она чувствовала себя обманутой, брошенной, даже если он сам ещё не осознавал этого. «Свободна,» — прошептала она калфе, её голос был едва слышен. — «Оставь меня.» Калфа поспешно удалилась, оставив Хюмашах наедине с её терзаниями. Она подошла к окну, откуда открывался вид на двор. Там, внизу, она снова увидела их. Зульфикар и Вероника. Они разговаривали, и хотя расстояние не позволяло расслышать слов, их позы, их жесты говорили о близости, о некоем понимании, которое было присуще лишь им двоим. Вероника снова коснулась его руки, и Зульфикар, казалось, даже не заметил этого. Он улыбнулся ей. И эта улыбка, такая же искренняя и тёплая, как та, что он когда-то дарил ей, разорвала сердце Хюмашах на части. «Он любит её,» — эта мысль, жгучая, как раскалённый уголь, опалила её разум. — «Он любит её, или вспоминает, как любил, а меня… меня он просто предал и бросил.» Она закрыла глаза, пытаясь отогнать эту мысль, но она лишь глубже въедалась в её сознание. Любовь к Зульфикару, которая и так была искажена болью и ненавистью, теперь стала ещё более мучительной. Она была отравлена сомнением, ревностью к прошлому, к тому, что она никогда не сможет постичь. Каждый день, под прикрытием визитов к гаремным наставницам или прогулок по садам, она выискивала их — Зульфикара и Веронику. И они всегда были вместе. В укромных уголках внутренних дворов, у фонтана, в тенистых галереях, они встречались, казалось, случайно, но Хюмашах видела в этом некую преднамеренность, интимность, которая терзала её. Их смех, их близость — всё это было болезненным зрелищем, но она не могла отвести глаз, словно наказывая себя. Сегодня идя по коридорам дворца она застыла, когда их голоса донеслись из-за поворота коридора. Они стояли у арочного окна, откуда открывался вид на залив. Солнечный свет заливал их фигуры, делая их почти сияющими, и это лишь усилило ощущение её собственной мрачной тени. Хюмашах остановилась, прижимаясь к стене, её сердце колотилось в груди, как пойманная птица. «Помнишь, Геннадайос,» — донёсся мелодичный голос Вероники, и при упоминании этого имени Хюмашах почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — «Тот день, когда мы нашли гнездо ласточек на утёсе? Ты боялся, что они упадут, и забрался так высоко, чтобы проверить их. А потом мы сидели там, наблюдая за морем, и ты говорил, что никогда не покинешь меня.» Тихий смех Зульфикара. Хюмашах чувствовала, как этот звук разрывает её изнутри. Этот смех, который она не слышала от него так давно. Он был таким искренним, таким живым. «Я был всего лишь ребёнком, Вероника,» — ответил Зульфикар, но в его голосе слышалась нежность, нежность, которую Хюмашах считала предназначенной только для неё. — «Многое изменилось с тех пор.» «Да, изменилось,» — ответила Вероника, и Хюмашах представила, как она, должно быть, прильнула к нему. — «Но разве память о том, что было, не остаётся с нами? Я никогда не забывала тебя, Геннадайос. Ни дня. Я мечтала о нашем воссоединении, даже когда казалось, что всё потеряно.» Наступила короткая пауза, напряжённая, наполненная невысказанными чувствами. Хюмашах затаила дыхание, её ногти впивались в ладони. И тогда Зульфикар произнёс слова, которые ударили по Хюмашах куда больнее любого кинжала. «Иногда… иногда я скучаю по той простоте, Вероника. По тем дням, когда мир был не так сложен. По тем дням, когда всё было ясно и понятно.» Это был не просто намёк. Это было признание. Он скучал не по ней, не по их общей жизни, а по прошлому, в котором была эта женщина. Это был отказ от их любви, от их боли, от их общей судьбы. Эти слова прозвучали как приговор, окончательно разбивая её последние надежды на примирение. В этот момент Хюмашах почувствовала, как её сердце, израненное горем и ревностью, теперь истекает кровью от осознания предательства. Он не просто нашёл утешение. Он скучал по другой жизни, в которой не было места ей и её страданиям. Она развернулась, её шаги были неслышны на мягком ковре. Её тело дрожало от сдерживаемой ярости и унижения. Эта боль была чистой, неразбавленной горечью. Зульфикар Паша, её муж, человек, которого она любила до безумия, предпочитал ей призраки прошлого и эту иностранную торговку.