Часть 3

После услышанного, Хюмашах не находила себе места. Слова Зульфикара, что он скучает по простоте прошлого, по той жизни, где была Вероника, засели в её сознании, отравляя каждую мысль. Боль была настолько острой, что перекрывала даже горечь от потери брата и матери. Это было глубокое, личное предательство, и оно терзало её душу сильнее, чем всё остальное. Она провела остаток дня, запершись в своих покоях, пытаясь унять дрожь, кипящую внутри. Ярость боролась с отчаянием, но в итоге победила глубокая, всепоглощающая тоска. Она не могла смириться с мыслью, что Зульфикар, её Зульфикар, может быть счастлив с другой, пока она сама угасает в стенах этого дворца. Когда наступил вечер, и дворец погрузился в привычный полумрак, Хюмашах, словно ведомая невидимой силой, вышла из своих покоев. Её шаги были неслышны на мягких коврах. Она знала его привычки: в это время он часто оставался в своём кабинете, занимаясь государственными делами или просто ища уединения. Дверь в кабинет Зульфикара была приоткрыта. Изнутри доносился лишь тихий шорох пера по бумаге. Хюмашах остановилась на пороге. Он сидел за столом, склонившись над свитками, его фигура казалась уставшей и одинокой. На мгновение она забыла обо всей боли, обо всей обиде. Она увидела в нём лишь мужчину, которого так отчаянно любила. Переступив через последнюю каплю гордости, она медленно вошла. Зульфикар поднял голову. Его глаза, обычно такие ясные и сосредоточенные, были мутными от усталости, но в них мгновенно вспыхнуло удивление, смешанное с надеждой. «Хюмашах?» — его голос был хриплым, словно он боялся разрушить это хрупкое видение. Он медленно поднялся, отодвигая стул. Она приблизилась к столу, её взгляд был прикован к его лицу. В её глазах больше не было прежней ненависти. Лишь бездонная, почти физическая боль. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти шепотом, но каждое слово прозвучало с такой силой, что, казалось, сотрясало воздух между ними. «Я… я слышала,» — начала она, и её голос дрогнул, — «я слышала, как ты разговаривал с той женщиной, Вероникой.» Зульфикар напрягся, его лицо побледнело. Он сделал шаг к ней, протягивая руку, словно пытаясь объяснить. «Хюмашах, это не то, что ты думаешь…» «Не прикасайся ко мне!» — её голос снова наполнился прежней силой, но уже без ярости, лишь с глубокой, исчерпывающей болью. — «Я всё слышала. Как ты скучаешь по той жизни. По той простоте, в которой была она.» Её взгляд был умоляющим, но одновременно и обвиняющим. «Ты забыл, сколько боли принесла та простота? Сколько она стоила мне?» Она покачала головой, слёзы, наконец, навернулись на глаза, но не пролились. «Я думала… я думала, мы сможем пережить это. Я пыталась. Каждый день я боролась с этой ненавистью, которая смешана с тем, что я чувствую к тебе. Но теперь… теперь я понимаю, что это бесполезно.» Она сделала шаг назад, отстраняясь от него, будто его присутствие причиняло ей физическую боль. Её голос упал до шёпота, но каждый звук был пропитан такой горечью, что пронзал его насквозь. «Скажи мне, Зульфикар Паша,» — её глаза, полные невыплаканных слёз, смотрели прямо в его душу, — «После всего, что было между нами… после всех наших клятв, всех наших ночей… ты хоть когда-нибудь… ты хоть когда-нибудь любил меня на самом деле?» Слова зависли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Слова Хюмашах, острые, как осколки льда, повисли в воздухе, заполнив кабинет невыносимой тишиной. Зульфикар стоял напротив неё, его лицо было искажено болью. Её вопрос — «ты хоть когда-нибудь любил меня на самом деле?» — ударил его сильнее любого ятагана, пронзая сердце, которое и без того кровоточило. Он сделал ещё один шаг, преодолевая невидимую преграду, что выстроилась между ними. Его руки дрожали, когда он медленно, осторожно поднял их, не осмеливаясь коснуться её. «Хюмашах,» — его голос был сломлен, хрипел от эмоций. — «Как ты можешь спрашивать об этом? Он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать свои мысли, свою боль. «Я клянусь тебе, Аллахом, своим долгом, своей жизнью… я любил тебя. И я люблю тебя сейчас, Хюмашах. Больше, чем что-либо в этом мире.» Его глаза, полные отчаяния, умоляли её поверить. «Моя верность султану… это мой долг, это то, кем я стал. Но это никогда не умаляло того, что я чувствую к тебе. Моя душа принадлежит тебе. Всегда принадлежала.» Он посмотрел на неё с такой мукой, что её сердце дрогнуло. «Я знаю, я причинил тебе боль. Невыносимую боль. И я живу с этой болью каждый день. Твои слёзы — это мои слёзы. Твоё горе — моё горе.» Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними. «Вероника… она часть моего далёкого прошлого. Воспоминание. Она напомнила мне о времени, когда всё было проще, но это лишь тень. Ты — моя реальность, Хюмашах. Моё настоящее. Моё будущее, если ты позволишь.» Хюмашах слушала его, её глаза были прикованы к его лицу. Она видела его боль, его искренность. В его словах звенела правда, которую она когда-то так хорошо знала. Её собственная любовь к нему, такая измученная и искалеченная, вспыхнула в ответ, вызывая новый приступ жгучей тоски. Она хотела верить ему, каждой клеточкой своего существа она жаждала этого. Хотела, чтобы его объятия стёрли всю эту боль, все эти сомнения. Но слова, которые она слышала раньше, слова о «простоте» и «скуке», о «тех днях, когда мир был не так сложен», отзывались в её голове эхом. Образ Вероники, касающейся его руки, его смех, которого она не слышала от него так давно, вставал перед глазами. Могла ли она просто так забыть об этом? Могла ли она доверять ему после всего? В её взгляде смешались надежда и глубокое, укоренившееся сомнение. Она протянула руку, но не для того, чтобы коснуться его, а чтобы остановить его движение. «Я… я не знаю, Зульфикар,» — прошептала она, её голос был едва слышен. — «Я не знаю, верить ли тебе.» И в этом простом, отчаянном признании крылась вся глубина её агонии. Она любила его, но доверяла ли? Могла ли их любовь возродиться из пепла такого предательства и такой боли? И что теперь с этой тенью прошлого, Вероникой, которая, казалось, была так близка к нему?