Глава 1. Офис

      Кухня — сердце каждого дома. А если дом это и вовсе бывшее здание похоронного бюро, кое-как перестроенное под офис, кухня важна вдвойне. Даже маленькая, с единственным крохотным окном, кое-как втиснутой мебелью и огромным фикусом, которые все будут грозиться вынести на помойку, но так и не тронут. Такой уголок лучше, чем совсем ничего.        Маленькая — зато уютная, где постоянно кто-то околачивается, по часу цедя одну и ту же кружку чая. Если повезёт, то это будет безобидный Сяо Синчэнь, самоотверженно сражающийся с кофемашиной, или обшаривающая шкафы в поисках сладкого А-Цин.        Хуайсану обычно везло. Но, как это обычно бывает, везение имеет свойство заканчиваться.         Заходя на кухоньку, Хуайсан надеялся увидеть кого угодно: шныряющую А-Цин, Синчэня, поливающего несчастный фикус, но никак не Сюэ Яна. Тот мог бы быть неплохим малым, если знать, как к нему подойти и что сказать. Но иногда на него как будто находило помутнение: он пушил свой петушиный хвост, задирал нос и вёл разговор так, как будто ты — его смертельный враг, а он — злодей из видеоигры.         Придав лицу задумчивое выражение, Хуайсан скользнул вдоль стены к кофемашине, стараясь смотреть только на неё. Но периферийное зрение всё равно заметило, что в углу, в компании фикуса и пустых стаканчиков из-под кофе, театрально страдал Сюэ Ян. Перед ним на столике были разбросаны бумаги, и  переполненная пепельница опасно замерла на самом краю. Сам Сюэ Ян растянулся на диванчике, драматично прикрыв лицо рукой.       Будь это приличная контора, Сюэ Яна вышвырнули бы за одну эту пепельницу и запах сигарет, впитавшийся в стены кухоньки, но место даже на контору едва ли тянуло, так что…         Ни словом, ни взглядом не показывая, что заметил Сюэ Яна, Хуайсан протиснулся между стульями и холодильником к кофемашине.       — Хуайсан-гэ.        Однозначно, удача сегодня не на его стороне.       — Хуайсан-гэ! — снова позвал Сюэ Ян голосом, полным страдания. В блестящем корпусе кофемашины Хуайсан видел его отражение.       — Да? — отозвался Хуайсан, тыкая в заедающую кнопку. Он чувствовал себя идиотом, полезшим в логово тигра за закатившимся туда яблоком Нужно было попросить А-Цин прикрыть его и сбегать в ближайшую кофейню. Или отправить её саму за кофе. Она бы не отказала, а к Сюэ Яну у неё иммунитет.        Ну почему хорошие мысли приходят так поздно?        — Хуайсан-гэ, ты очень вовремя пришёл. Мне нужна помощь.        Он не сказал «твоя помощь», что давало надежду. Но с чего бы Сюэ Ян вообще просил о помощи? Мало что могло заставить его признать своё бессилие.        — Что случилось?        Пока кофемашина с шипением исторгала кипяток, Хуайсану пришлось перевести взгляд на Сюэ Яна. Тот, как обычно, был в красных линзах, что несколько портило его попытку изображать очаровательную беспомощность. Ну уж нет, Хуайсан на такое не купится.        Сюэ Ян мог сколько угодно пользоваться тем, что природа одарила его миленьким личиком, но Хуайсан с детства знал, что схожесть внешнего и внутреннего редка, мала и часто случайна.        К тому же, Сюэ Ян не особенно старался притворяться, и Хуайсан быстро узнал, что за этой ласковой улыбкой скрываются клыки. И он был уверен, что эти клыки уже перегрызли не одну глотку. Вспоминая случай с карандашом, что чуть не оказался в глазу их главбуха, возможно даже буквально.        — Ах, ничего особенного, — Сюэ Ян сел, с хрустом потягиваясь, и выразительно похлопал по освободившемуся месту. Хуайсан с тоской посмотрел на пыхтящую кофемашину. Выхода не было.        Сев максимально далеко от Сюэ Яна и изобразив на лице вежливый интерес, Хуайсан представил возвращение в кабинет с уже остывшим кофе. Крик «тебя только за смертью посылать!» в его воображении был столь явственным, что уши заныли. Хуайсан никому не позволял на себя кричать, умудряясь выскальзывать из самых сложных ситуаций с ловкостью бывалого пройдохи. Не потому что достоинство или гордость требовали уважения ото всех, но потому, что крики приводили Хуайсана в ужас и портили настроение до конца дня как минимум. Но здесь, в тесных коридорах и крохотных кабинетах, сбежать было некуда.       — Видишь ли, — вкрадчиво начал Сюэ Ян, когда жертва оказалась в ловушке между столиком и фикусом, — у меня творческий кризис.        Хуайсан сдержал удивление: Сюэ Ян и творчество? Разве что если творчество — придумки способов незаметного убийства…        — Творческий кризис, — повторил эхом Хуайсан, когда пауза затянулась. Сюэ Ян терпеть не мог, когда ему не отвечали.        — Именно. Видишь ли, у нас возникла непростая ситуация. У нас — это у дагэ и меня. Я пытался и так, и эдак да всё без проку. То ли мне не хватает фантазии, то ли я вообще не с той стороны захожу. Ты ж вроде у нас человек деликатный, умный, умеешь разруливать всякое. Может, подскажешь чего.        Хуайсан с трудом выдавил вежливую улыбку, прилагая все силы, чтобы не закатить глаза. Сюэ Ян был первым — и пока единственным — кто заметил его попытки быть одновременно в хороших отношениях со всеми и поддерживать репутацию бесполезного, но приятного человека, и теперь считал его мастером интриги сотого уровня.        — Если я узнаю, в чём дело, возможно, я смогу попытаться подсказать что-нибудь.        — Оставь эту вежливость! — отмахнулся от него Сюэ Ян. — Тут уж без реверансов как-нибудь выживем, я человек простой. А дело вот в чём. Случилась ссора — некрасивая, признаю; и я всё пытаюсь извиниться, но никак не выходит.        Хуайсан изобразил вежливое удивление, чем заслужил взгляд в стиле «Да, я такой, умею признавать свои ошибки». Сюэ Ян продолжал разглагольствовать, описывая очередное столкновение с Сяо Синчэнем и Сун Ланем. Похоже, он опять чуть не довёл кого-то до больницы, Синчэнь возмутился, а Сун Лань довёл ситуацию до безобразных криков и воплей, переполошивших весь отдел.        Это был один из немногих случаев, когда Хуайсан порадовался, что его пихнули в кабинет, а не в экспериментально устроенный опенспейс на втором этаже. Быть в курсе событий — это полезно, но не когда события рискуют случайно попасть в тебя дыроколом в порыве чувств или запустить в стену твоей кружкой.         Слушая эмоциональный пересказ произошедшего, Хуайсан присмотрелся к разбросанной бумаге. На листах острым почерком Сюэ Яна были набросаны планы действий, несколько вариантов речи покаяния и пара рисунков, видимо, сделанных в моменты задумчивости.        Пока Сюэ Ян с жаром описывал негодующее лицо Синчэня, Хуайсан, кивая, рассматривал эти рисунки. Ветка гладиолуса, смутный портрет кого-то длинноволосого, чья-то отрубленная голова, три парящих в воздухе глазных яблока и язык. Кхм.        А рассказ Сюэ Яна только набирал обороты. Видимо, в этот раз Синчэнь решил продемонстрировать характер, отвергая любые попытки примирения. Он не обращал внимания на просьбы и извинения, даже отверг подарок — срочно заказанное прямо на рабочий адрес подарочное издание его любимых притч. Сюэ Ян сунул сборник в руки Хуайсана, продолжая экспрессивно описывать свои попытки загладить вину.        — Прекрасная книга, и вправду, я уверен, что в любой другой день он был бы ей рад.        — Вот! И я о том же! Но нужно же было Сун Ланю всё испоганить! Если бы он не полез, всё бы было, как обычно. Ладно, а потом, когда и это не прокатило, я решил перехватить дагэ возле кулера и серьёзно поговорить, но…        Проблема была ясна: Сюэ Ян раз за разом извинялся перед Синчэнем, считая его бойкот странной заморочкой, никак с самим Сюэ Яном не связанной. Подумаешь, всякому, кто смел пренебрежительно фыркать в его сторону, стоило ожидать подлянки в любой момент? Никто не умер от подпиленной ножки стула или залитого водой ноутбука (пока что). С чего бы Синчэню вообще обращать на это внимание?        Дожидаясь, пока Сюэ Ян выговорится, Хуайсан принялся листать сборник, рассматривая иллюстрации. Сюэ Ян даже не замечал его невнимания: он, вскочив на ноги, бродил по всей кухоньке, перешагивая через стулья, и копировал говор Сун Ланя, выразительно строя гримасы.        «Спросили раз художника: «Кого труднее всего нарисовать?». Ответил художник: «Петуха труднее всего нарисовать». «А кого легче всего нарисовать?» — «Легче всего рисовать бога или привидение», — ответил художник. Удивились люди». Хуайсан прочитал эту строчку ещё раз. Хм, что-то же он слышал про рисование, совсем недавно…        — И разве его кто просил лезть? Я бы всё разрулил, делов-то, но нет, надо вставить свои три слова, как же без него? Скажи, достал?        Хуайсан поддакнул, пытаясь ухватить за хвост убегающую мысль.        «Как же так, петуха нарисовать трудно, а бога или привидение — легко?!». Сказал художник: «Потому что петуха люди постоянно видят. Стоит художнику нарисовать его без гребешка или без хвоста, с рогами или на трех ногах — и все скажут, что художник не умеет рисовать. Но бога или привидение никто не видел и не увидит. И потому рисовать их легко и просто. Никто не скажет, что художник нарисовал не так».        Одновременно с тем, как Хуайсан закрыл сборник, умолк Сюэ Ян. Щёки его раскраснелись, лицо выражало крайнее негодование. Поступок Синчэня задел его за живое. Сюэ Яна не волновали деньги, статус или репутация — единственной валютой для него было внимание интересных ему людей, и впервые его так беспардонно и жестоко его лишили, да ещё и по непонятной ему причине.       Если и вправду ему помочь? Иметь в должниках Сюэ Яна было бы неплохо. Он, может, и ведёт себя иногда, как помешанный псих, но может быть весьма и весьма полезным.        По крайней мере, если Хуайсан помирит их с Синчэнем, у Сюэ Яна будет лишний повод не всаживать карандаш ему в глаз. И не форматировать флэшку с готовыми отчётами. И не сливать начальству его походы в кафе за любимым карамельным латте.        — Поймите, что Синчэнь очень добр ко всем. Его сердце болит даже за незнакомых людей. Он переживает и обижается не за себя, но за них, и ждёт извинений не для себя вовсе, — мягко начал Хуайсан, подбирая слова. — Он не пострадавшая сторона, а судья. Строгий и неподкупный. Все ваши подарки и слова видятся ему попыткой разжалобить его.         — Так что же, нужно, чтобы те идиоты сказали, что прощают меня? Было бы за что. Подумаешь, упасть с лестницы и получить удар током. Они даже не сломали ничего, — хмыкнул Сюэ Ян. Судя по его задумчивому взгляду, он уже прикидывал, на что именно надавить, чтобы получить «прощение» побыстрее. И желательно так, чтобы Синчэнь заметил.         — Это лишь моё предположение, — пожал плечами Хуайсан. — К тому же, если вас простят, Синчэнь наверняка ещё некоторое время будет не в духе. Но вы можете предложить ему помощь с праздником на день рождения А-Цин. Он как раз искал кого-то, кто поможет нарисовать открытки. У всех спрашивал, кто умеет хорошо рисовать. Помните?         Задумчивый взгляд Сюэ Яна превратился в цепкий.       — Всё-таки от твоей любви к сплетням есть толк. Кто бы мог подумать, что ты не только уши полощешь, но и запоминаешь всё, что услышал. Опасный тип, да?        Хуайсан выдавил вежливую улыбку и поднялся, собираясь уходить. Кофе, уже как пять минут остывший, наверняка превратился в отвратительную горькую жижу. Ничего не попишешь: если сделать новый, то будет нагоняй за опоздание, если принести холодный — всё та же недовольная тирада.        — Буду должен, — бросил Сюэ Ян ему в спину, когда Хуайсан уже торопливо шёл к выходу.        — Удачи, — ответил Хуайсан, делая мысленную пометку. Сюэ Ян в должниках — это очень и очень неплохо.        Уносясь всё дальше и дальше от кухоньки по узким коридорам, Хуайсан ужасно нервничал. Ну вот, опять этот кабинетный цербер будет пытаться убить его взглядом! А он-то всего пять минут поболтал с коллегой. К тому же, у него нет никакой срочной работы… и работы как таковой. Хуайсан подозревал, что все только делают вид, что чем-то заняты, мирно дожидаясь закрытия этой бесполезной конторы.        Н-да уж, ещё каких-то две недели назад Хуайсан и подумать не мог о вредных начальниках, бесполезной работе, странных коллегах и прочих ужасах жизни офисного планктона. А теперь пришлось прочувствовать это всё на собственной шкуре.       Замерев перед дверью с потёртой табличкой, Хуайсан собрался с духом и постучал носком ботинка — руки были заняты двумя стаканчиками с остывшим кофе.       — Входите! — рявкнули в кабинете. Хуайсан попытался открыть дверь запястьем. Ручка не поддалась.        Послышались тяжёлые шаги, втаптывающие несчастное сердце Хуайсана в пол железными каблуками. Как будто ему мало нервов было с Сюэ Яном! Того и гляди, придётся распродать свою коллекцию вееров, чтобы не разориться на успокоительных.        Дверь распахнулась. Злющее лицо Цзян Чэна лишило Хуайсана послених надежд на мирный исход.       — И где тебя носит? Только за смертью и посылать!

***

      Две недели назад.       Раскалённый воздух просачивался в салон, несмотря на усилия кондиционера. День выдался жарким. Хуайсан изнемогал, развалившись на заднем сиденье.       Расстёгнутая на несколько пуговиц рубашка и маленький веер не помогали, а купленная заранее вода закончилась ещё на десятой минуте пути.       Хуайсан в очередной раз протёр лоб и шею салфеткой. Кипящий, как суп на огне, мозг генерировал образ бассейна со льдом с упорством, достойным лучшего применения. Но что поделать? В такую-то жарищу только дурак напялил бы костюм-тройку, а не шорты с футболкой.       Однако Хуайсан предпочитал побыть дураком и помучиться часок-другой, чем выслушивать нотации и упрёки за свой недостойный внешний вид ближайший месяц. И отец, и матушка парадоксально много внимания уделяли тому, во что он одевается (умудряясь корить Хуайсана за то же чрезмерное внимание к одежде). Получить нагоняй за слишком узкие джинсы было делом плёвым и привычным. Даже Минцзюэ выразительно хмурился, стоило Хуайсану надеть что-то слишком «женственное» или «детское», отрастить волосы ниже плеч или, не дай боги, надеть серьгу.       Такси остановилось неподалёку от нужного дома. Хуайсан с облегчением вывалился на тротуар, чувствуя себя сваренным заживо. Прогулочным шагом он брёл по знакомым с детства мощёным дорожкам, поправляя причёску и рубашку на ходу. Будет лучше, если он приведёт себя в порядок до того, как войдёт в дом. Да и пройтись, раздумывая, лишним не будет. Тем более что обстановка располагала: в этом районе стояли дорогие частные дома, окружённые садами, и напыщенная, непоколебимая тишина была его полноправной царицей.       Когда ноги в туфлях окончательно превратились в жаркое, а предплечье, на котором висел бесполезный пиджак, начало плавиться, за очередным поворотом выросли чёрные кованые ворота. Раскланявшись с охранником и нырнув в сень роскошного сада, Хуайсан перевёл дух.        Выложенную сланцем дорожку к крыльцу окружали кусты по-королевски пышных роз; по левую сторону от неё был огромный фонтан, вокруг которого выстроились скамейки. По правую сторону, уходя куда-то за дом, тянулся идеальный строгий узор клумб. Всё это выглядело весьма и весьма приятно, но умудрялось нагонять на Хуайсана дрожи, словно образцовый образчик полуденного ужаса.        Крыльцо неумолимо приближалось. Едва не плача, Хуайсан застегнул пуговицы до самой последней и затянул галстук. Он, кого презрительно называли «серебряной ложкой» и баловнем, не способным жить без роскоши, всегда чувствовал себя чужим и неуместным в этом преувеличенно-вычурном месте. Даже костюм и часы за баснословную сумму не спасали его от чувства обмана, как будто он — фальшивка, попал сюда по ошибке, и его вот-вот вытолкнет на улицу сердитый охранник.        В этом доме он был под прицелом каждую секунду. Его малейшие жесты и мысли рассматривали под микроскопом, выискивая очередной повод упрекнуть — или так ему, по крайней мере, казалось.        В доме было прохладно: Хуайсан с наслаждением снял туфли, и, немного остыв, накинул пиджак. С любопытством оглядевшись по сторонам, он заметил, что цвета и интерьер снова поменялись. Что же. Остаётся надеяться, что в этот раз матушка увлеклась каким-нибудь приятным стилем а-ля прованс, а не тем жутким английским, когда дом стал напоминать средневековую харчевню из европейского фэнтези, или хай-таком, превратившим комнаты в нагромождения стекла и железа.       Прихожая, коридор, холл — везде светлая пастельная гамма. Стены выкрашены в цвета слоновой кости, полы скрыты мягкими лавандовыми коврами. Везде голубой, розовый, светло-сиреневый. Приятно.       Осмотрев себя в огромном напольном зеркале и поправив волосы, Хуайсан решил, что в этот раз его комплименты дизайнерскому таланту матушки будут искренними. Мраморные полы, мебель из светлого дерева — из-за всего этого дом казался больше, светлее, в нём стало легче дышать.        Домоправительница, найденная в гостиной, после долгих поклонов и приветствий сообщила, что госпожа удалилась по делам, и Хуайсан вздохнул с облегчением. Чем меньше они видятся, тем лучше. Общение исключительно по телефону раз в месяц — идеальный вариант, который его полностью устраивал.       Правда, теперь у него нет повода оттянуть встречу с отцом.       Лестница на второй этаж казалась бесконечной. Хуайсан медленно поднимался, краем глаза рассматривая картины и фотографии на стене. Солнечные пейзажи в стиле Моне перемежались семейными портретами. С тем же успехом можно было бы ставить в один ряд цветочные букеты и сабли: контраст становился лишь заметней. Тяжёлые взгляды многочисленных предков заставляли Хуайсана двигаться медленней, навешивая ему на ноги гири. «Недостойный», — шептали ему в спину братья в старой военной форме. «Чужак», — отрезали дамы в традиционных нарядах. Все они были с жёсткими, суровыми лицами и идеальной осанкой, все смотрели так, будто готовы были в любой момент броситься в бой — такова была семья Не.        Поднявшись до последней ступеньки, Хуайсан ожидаемо увидел самый новый снимок.       В кремовой рамке с цветочным орнаментом суровое лицо отца было до смешного неуместными. Они с матушкой, гордые, с вздёрнутыми подбородками, словно императорская чета, стояли в самом центре. Их ханьфу роскошью напоминали лунпао, а украшения и шпильки в пышной причёске матушки сделали бы честь императрице.       По правую руку от отца — Минцзюэ, высокий, широкоплечий. У него суровый взгляд и осанка военного; у такого уместно смотрелась бы притороченная к поясу сабля. Его легко представить генералом из учебников истории, столько властности и силы в его лице.       Конечно, Хуайсан теряется на таком фоне. Его одежды столь же роскошны, но кажутся бледнее, неприметней. На губах спокойная улыбка, глаза стеклянно-равнодушны, и только Хуайсан знает, что за полотном длинных рукавов он сжимает руки в кулаки до кровавых лунок на коже.       Да уж. Когда семья собирается вместе, ему редко удаётся сохранить спокойствие.       Хуайсан знает, как позировать, и понимает, что легко мог бы затмить всех. Искренней улыбнуться, иначе повернуться к камере, перестать прятаться за спинами — но это был бы верный путь разозлить и так раздражённую матушку своими «ужимками».       Хуайсан пошёл дальше. Там, где должен быть их с Минцзюэ отдельный портрет — очередной пейзаж. Жаль. Ему нравилось то фото: совместными усилиями он и фотограф умудрились заставить Минцзюэ улыбнуться. Но матушке почему-то не нравилась эта фотография. Наверное, она спрятала её куда-нибудь подальше.         Вот и огромная дубовая дверь в кабинет. Несмотря на приверженность традициям и консервативный склад ума, глава семьи Не в одежде и обстановке предпочитал западный стиль. «Если хочешь расширить своё дело, найти партнёров там, где все мыслят иначе, нужно самому разрушить оковы привычной рутины, — говаривал он с видом умудрённого жизнью старца, на которого ни капли не походил, — и самый верный способ — попробовать жить, как они».       Кабинет отца был святым местом, единственным, куда не пробирались дизайнерские эксперименты матушки. С сожалением Хуайсан попрощался с мягкими тонами и свежестью обстановки. Там, за дверью, только удушливая монументальность и строгий, почти военный минимализм.       На секунду Хуайсан подумал, что опробованный матушкой на всём остальном особняке прованс весьма неплох, и отец мог бы позволить… Но тут же оборвал себя. Этот стиль понравился ему, а значит, отец его наверняка ненавидит. Так уж вышло, что самый верный способ проверить антипатии отца — понять симпатии Хуайсана. Даже в самых элементарных вещах вроде еды их вкусы настолько разнились, будто Хуайсан специально выбирал нелюбимые отцом вещи.        Хуайсан с силой постучал и едва не задохнулся, получив бодрое разрешение войти. Дышать. Пусть часто и рвано; надо. Хоть как-то.        Голова закружилась. Лёд серебристо-стальной ручки обжёг дрожащие пальцы. Хуайсан вошёл, досчитал до трёх — «вечно ты бьёшь поклоны с порога, где твоя гордость?». Склонил голову и сухо поздоровался. Получив ответное приветствие, он перевёл дух и позволил себе поднять взгляд.       Кабинет отца — единственное неизменное место во всём доме, и единственное, которое следовало бы поменять. Стол, огромный и давящий, кресло, подобное трону, два простых стула для посетителей, стены, скрытые высокими шкафами. Слишком мало и слишком много одновременно.       Выдержав короткий взгляд отца, Хуайсан уставился в огромное панорамное окно. Отдушина в этом карцере. Подле него, спиной ко входу, стоял Минцзюэ. Из-за моложавости отца, серьёзности Минцзюэ и этих одинаковых чёрных костюмов, казалось, что в кабинете не отец и сын, а близнецы.       Минцзюэ и отец делили властный взгляд, громоподобный голос, безжалостно обрушивающий на Хуайсана упрёки, и, к сожалению, сложный характер. Они оба терпеть не могли украшения Хуайсана и его слишком длинные, по их мнению, волосы; контролировали его учёбу, всегда лучше зная его отметки, чем он сам; гневались, когда он наивно пытался объяснить свою незаинтересованность в семейном деле; даже мучили его одинаковыми — слово в слово! — нравоучениями, когда он разбил свою первую (и, видимо, последнюю) машину.       Единственной разницей между Не-отцом и Не-сыном были усы, по которым, Хуайсан был уверен, их различали секретари и прочая офисная шушера. К тому же, что было позволено заметить не каждому, Минцзюэ был всё-таки сдержанней. Он не так легко распалялся, не делал вид, будто убьёт за слово несогласия и редко позволял себе повышать голос по пустякам.       Он был всё таким же грозным, но всё же Хуайсан боялся его меньше, чем отца. К тому же, были воспоминания, после которых Хуайсан просто не мог считать Минцзюэ ифритом, сотворённым из ярости. Не после того, как он увидел его, с каменным лицом вручающего букет лилий с неразборчивым «они прекрасны как ты». Минцзюэ, вероятно, сломал бы ему нос, если бы знал, что за ним подсматривали в такой момент, но это того стоило.         Короткое приветствие, обмен дежурными фразами. Хуайсану не предложили сесть — дурной знак, как и то, насколько недовольным выглядел Минцзюэ, обычно не позволяющий себе ярких эмоций при отце.       Выслушивая рассуждения отца о чересчур уж жарком лете, Хуайсан метался в панике. В голове его мелькали возможные причины встречи: в чём может быть дело? Отец никогда не вызывал его просто так. Разве что только желая отчитать или похвалить, и последнее было редкостью.       Учебный год уже закончился, сессию Хуайсан сдал удачно, умудрившись попасть в список пятидесяти лучших студентов; во многом благодаря паре уловок, но всё же. И все попойки в честь каникул прошли относительно мирно. Может, он как-то узнал о новом проколе в ухе? Исключено. Хуайсан всегда снимал серьги, если виделся с отцом, и тщательно прикрывал уши волосами.       Так в чём же дело?       Хуайсан перебирал в уме всё, что отец мог бы назвать неприемлемым. Поездка с однокурсниками на море? Ночь в клубе? Купленный за огромные деньги расписной веер в несколько метров шириной? А может, кто-то пустил слухи о его отношениях? От этой мысли у Хуайсана остановилось сердце. Отец был категоричен, третируя сыновей пуще молодых девиц, и считал неприемлемым любые отношения до свадьбы.        «Разве достойный отец доверит свою дочь тому, кто не в силах держать себя в руках? Мужчине и женщине позволено быть рядом лишь в браке», — будто бы невзначай повторял он, как только разговор заходил о свадьбе и женщинах. Матушка при таких разговорах согласно кивала с многозначительным видом. Какое же лицемерие. Её звали Жэнь Шу, но для «справедливой» она слишком легко соглашалась с откровенной ложью, свидетельство которой стоит прямо перед её носом.       — Так значит, сессия уже закончилась, — сказал отец, и Хуайсан напрягся, почувствовав начало по-настоящему серьёзного разговора. Он всегда замечал такие моменты каким-то неясным шестым чувством. К тому же, слова эти не имели смысла. Хуайсан был уверен, что в день сдачи его последнего экзамена все его результаты уже были на столе у отца, и они ему понравились — если нет, Хуайсан точно об этом узнал бы. — Что будешь делать до начала учебного года?       Тон отца подразумевал, что даже если Хуайсан бы составил подробнейший план, затрагивающий важнейшие дела вселенной, это не имело бы никакого значения. Потому что отец уже запланировал что-то сам.       Объяснения заняли пару минут, но для ошарашенного Хуайсана прошла целая вечность. Уверенный, быстрый говор отца отдавался в его голове громовыми раскатами.       Отец устраивал его на работу на лето. Хуайсан предполагал нечто подобное и был к этому готов, но тут всплывала деталь: отец был категорически против идеи оправить Хуайсана под крылышко Минцзюэ, где его, несомненно, ждали не только жёсткая муштра и неусыпный надзор, но и привилегированный статус.       Это проясняло недовольное поведение Минцзюэ: такой ход он считал демонстрацией недоверия. Будто отец посчитал, что гэгэ всё же не сможет устоять и сделает своему диди пару послаблений.       Отец нашёл какую-то захудалую контору, одно описание которой было куда запутанней родословной всех императоров вместе взятых. Контора была следствием союза двух дочерних компаний от более крупных Юньмэн Цзян и Ланлинь Цзин Индастриз, но не самим предприятием, ради которого компании объединились, а одним из мальков, тянущихся за этим китом-титаном, чтобы обслуживать его многочисленные нужды.        И вот в этой конторе была традиция брать студентов на лето стажировки. Всё прошло без малейших проволочек (и без ведома самого Хуайсана), так что с завтрашнего дня он становился младшим клерком в компании, занимающейся… чем бы они ни занималась.       — Посмотрим, на что ты годишься без помощи семьи, — объявил отец и встал, прерывая разговор. Минцзюэ впервые за всю встречу подал голос, сухо пожелав Хуайсану удачи. Ошарашенному и выбитому из колеи, бедняге только и оставалось, что поклониться и рассыпаться в благодарностях за заботу.       Вот чёрт. Все летние планы насмарку… Интересно, можно ли ещё отменить бронь тех билетов на Средиземноморский круиз? И вернут ли предоплату?       Выходя из кабинета отца, раздавленный и обиженный за бесцеремонность, с которой отец распоряжался его временем, Хуайсан и подумать не мог, вот что это в итоге выльется.