Глава 2. Принцесса и Милашка

      Хуайсан с удовольствием читал гороскопы всех мастей, проходил тесты на типы личности и разбирал свою натальную карту — он не особенно верил в это, но было забавно иногда отвлечься и погрузиться в пространные размышления о хитросплетениях судьбы, звёздах и характерах.        Он с удовольствием участвовал в гаданиях, знал, что такое ретроградный меркурий, и таскал с собой маленький брелок в виде красного карпа — на удачу. И, если вся эта мишура хоть чего-то стоила, то судьба изрядно над ним посмеялась, запихнув в один кабинет с абсолютной его противоположностью. Хуайсан был уверен, что, пройди Цзян Чэн хоть один из тех тестов, и тут же выяснится, что им строго противопоказано хоть как-то взаимодействовать.        После скомканной экскурсии по новому месту работы, брошенный в маленьком кабинете один на один с угрюмым коллегой (потому что, видимо, отдельный кабинет здесь был роскошью), Хуайсан три раза перебрал всю канцелярскую мелочёвку, покопошился, подстраивая под себя высоту кресла. Но, сколько бы он ни возился, тяжёлая давящая атмосфера никуда не девалась, и источником её был хмурый парень, сидящий напротив Хуайсана.        Они с Цзян Чэном оба были студентами на стажировке, и оба, к сожалению, были мужчинами — с девушками Хуайсан ладил куда проще. На этом сходства заканчивались. Если верить рассказу гида Хуайсана, бойкой девчушке А-Цин, угрюмый студент чах в этом кабинете уже второй год подряд и был не рад внезапно повешенной на шею обузе-новичку. Хуайсан верил каждому слову: студент глядел так, будто Хуайсан убил всю его семью, разорил дом и плюнул на могилы покойных родственников.       На косо висящем бейдже было от руки написано «Цзян Чэн».  Хуайсан был этому рад: гид представила их друг другу, но имя вылетело из головы Хуайсана, стоило скрипучей двери закрыться за его спиной.       Не Хуайсан — это бесконечный список контактов, несколько профилей во всех соцсетях, мягкая улыбка и покорность судьбе. Цзян Чэн же походил на человека, говорящего комплименты только по исключительным случаям раз в два года, не способного улыбаться от природы и считающего WeChat и Weibo идиотским развлечением для школьников. Учитывая всё это… На самом деле, он походил на отца и брата Не Хуайсана, а с этим уже можно было работать.       Игнорируя заинтересованный взгляд Хуайсана, Цзян Чэн полностью сосредоточился на работе, чем бы она ни была. Сгорбившийся над слишком низким для его роста столом, он вперил взгляд в бумажку, чёрную от мелкого частого текста на английском. Казалось, что он пытался воспламенить несчастный листок взглядом. Что-то подсказывало Хуайсану, что у него это получится: такого выразительного взгляда он ещё не видал.        Хмурым лицом Цзян Чэн и вправду походил на отца Хуайсана, но ему недоставало лоска и самоуверенного довольства. Хуайсан отметил тёмные круги под глазами, короткую щетину и волосы, поблескивающие от остатков геля. Волосы чуть ли не стояли дыбом, и Хуайсан мгновение гадал, была ли у Цзян Чэна укладка, и если да — то какая, пока Цзян Чэн не взъерошил бездумно волосы, разрушая остатки порядка на голове. Взгляд его всё ещё был сосредоточен на документе.       На самом деле, если бы не измождённость и недовольное лицо, Хуайсан наверняка смог бы назвать Цзян Чэна симпатичным: тонкие брови, миндалевидные светло-серые глаза, резкие, но интересные черты лица. Но всё портило желание долго и мучительно убивать, написанное на лице огромными буквами.            Оставив в покое Цзян Чэна, Не Хуайсан развалился в скрипучем офисном кресле, рассматривая однообразные горы документов. Ужасно. Зачем кому-то хранить эту тонну бумаг? Неужели в двадцать первом веке, остался кто-то, использующий бумажные документы? Не Хуайсан подумал, что всё содержимое шкафа прекрасно вместилось бы… да даже в его собственный телефон. Посмотрел на тонкий потухший монитор, покрытый слоем пыли, и понял, что компьютером, похоже, пользуются только по праздникам. Раз в десять лет. И строго по вопросам космической важности.          Куча забитых шкафов, единственный компьютер на столе Цзян Чэна, крохотное, плотно закупоренное — в такую-то жару! — окошко, кое-как впихнутые вплотную друг к другу столы и общая обшарпанность кабинета, мягко говоря, не впечатляли. Кое-как протиснувшись между шкафами и столом, Хуайсан попытался открыть намертво сросшееся с рамой окно. Не вышло. Зато на подоконнике обнаружились горшки с останками кактусов.        Он воззарился на Цзян Чэна с почти священным ужасом — это же каким надо быть, чтоб угробить даже кактусы! — и наткнулся на презрительный взгляд поверх пластикового стаканчика кофе.       Похоже, Цзян Чэн пил исключительно американо и энергетики, запах которых въелся в стены комнатушки. Ладно, может быть, иногда он пропускал стаканчик эспрессо… или, судя по его виду, крови всяких малолетних бездельников.       Носил он застёгнутые на все пуговицы хлопковые рубашки и отвратительные галстуки, чем напоминал Хуайсану пародию на него самого во время встреч с отцом. На нём не было никаких украшений, кроме тонкого кольца с аметистом, что смотрелось так же чуждо, как розовый бантик на волкодаве.       Заметив пристальное внимание, Цзян Чэн смерил Хуайсана выразительным взглядом. Его глаза задержались на серьге в ухе, зацепились за распущенные волосы до плеч. Будто бы вынеся Хуайсану молчаливый приговор и припечатав беззвучным «Всё с тобой ясно», Цзян Чэн вернулся к изучению документа.       Снова едва не расплющившись между шкафом и столом, Хуайсан упал на свой стул. Монитор перед глазами надёжно скрыл хмурое лицо Цзян Чэна, но его грозное и недовольное присутствие всё равно ощущалось достаточно, чтобы Хуайсан не мог расслабиться.       Хуайсан делил людей на три категории. Обычно его либо считали милашкой, либо игнорировали, либо презирали всей душой. И, судя по всему, Цзян Чэн относился к третьему типу. М-да. Отличная ситуация, ничего не скажешь. Ну почему его коллегой не могла оказаться милая девушка? Или, ладно уж, пожилая леди? Он бы с удовольствием слушал рассказы про внуков, погоду и ноющие колени — всяко лучше, чем эта угнетающая тишина.       Вот ведь… Он оказался заперт в месте, которое ему не нравится, с человеком, которому не нравится он сам, и всё это до начала учебного года уж точно. А ведь лишь три дня назад он мнил себя самым беззаботным и счастливым человеком на свете, и ничто не предвещало беды…       — И как долго ты собираешься пялиться? Займись чем-нибудь, — недовольно сказал Цзян Чэн.       — Я бы с удовольствием принялся за работу, — вежливо ответил Хуайсан, натягивая покорную улыбку. — Но, к сожалению, я не знаю своих обязанностей. Цзян Чэн с минуту молчал, и Хуайсан даже забеспокоился, но вот он встал, чуть не опрокинув своё кресло, и принялся выдёргивать с полок ближайшего шкафа толстенные пыльные папки.       — Это отчётность с две тысячи пятого по две тысячи десятый.       Стопка рухнула перед носом Хуайсана, заставив его вздрогнуть. Воздух посерел от пыли, и в носу невыносимо засвербело.       — Перенесёшь в базу данных, — сказал Цзян Чэн, разворачивая монитор в сторону Хуайсана. Пнув что-то под столом, он запустил системник и рухнул на отчаянно скрипнувший стул, явно считая, что больше объяснений не понадобится.       Хуайсан был вынужден его разочаровать.       Нет, поначалу он попытался разобраться сам: он читал бесконечные аббревиатуры, пропуская шестизначные числа и спотыкаясь о сложные иностранные фамилии. Его энтузиазм, и так не слишком впечатляющий, окончательно растворился при виде вспыхнувшей на мониторе таблички с требованием пароля.         — Ммм… Господин Цзян?       Интересно, он из тех самых Цзянов? Хотя нет, почему бы ему тогда сидеть здесь, в пыльном кабинете на окраине города. Скорее всего, просто однофамилец.        Цзян Чэн посмотрел на Хуайсана так, как будто тот отвлекал его от, по меньшей мере, деактивации бомбы, а не от занудного документа.       — Чего тебе?       — А… Не подскажете пароль?       Вместо того, чтобы просто ответить, Цзян Чэн закатил глаза и, одолев лабиринт кабинета, стал позади Хуайсана, склонившись над его плечом. От удушающего запаха одеколона и сигарет у Хуайсана выступили слёзы на глазах.       Цзян Чэн остервенело вбил пароль, едва не сломав клавиатуру, пока Хуайсан старательно записывал последовательность цифр на бумажку. Потом ему пришлось показать, что такое база данных и как её открывать, и чтобы добраться до нужного Хуайсану раздела, пришлось ввести ещё несколько паролей. Всё это Цзян Чэн делал с таким видом, как будто все пароли мира должны были появиться в голове Хуайсана ещё при рождении, и теперь он просто притворялся, вынуждая Цзян Чэна тратить его ценнейшее время.       Многословно поблагодарив за помощь, Хуайсан принялся за дело… Только чтобы обнаружить, что в открытой таблице было всего шесть колонок, а в папке — шестнадцать.       — …Господин Цзян?       Снова зачем-то став за спину Хуайсану, Цзян Чэн резко и быстро принялся объяснять, не заботясь о том, поспевает ли Хуайсан за его стремительной мыслью.       — Сверху — кварталы, слева — код филиала. Здесь, — ткнул он в лист, — смотришь временной период. Каждая страница — отчётность по отдельному филиалу. Сначала переписываешь общие показатели, потом смотришь сюда, — несколько кликов мышкой, и на экране всплыла новая таблица, — вносишь данные по каждой модели.       — Модели чего? — не удержался от вопроса Хуайсан.       — Заткнись и работай, — отрезал Цзян Чэн. — Знаю я таких, как ты. Будешь о чём угодно болтать, лишь бы не работать.       Снова рассыпавшись в благодарностях, Хуайсан решил дальше разбираться во всём сам — от греха подальше — и принялся монотонно стучать по клавиатуре. После того, как ему удалось надеть наушники так, чтобы Цзян Чэн не заметил, дело пошло веселей.       Мог ли он представить, что будет заниматься подобным? В универе его учили составлению договоров и контрактов на высочайших уровнях, отец готовил к тому, что на его плечи ляжет ответственность за работу тысячи людей, а его подписью будут заверяться многомиллионные сделки. Но вот он здесь. Переносит с бумаги в компьютер данные о филиалах непонятно чего, занимающихся непонятно чем. Хотя, почему непонятно — они производят модели. Что бы это ни было.       Хуайсан надеялся, что что-то изменится на второй день, на третий, четвёртый… Но нет; он всё так же сидел за столом и монотонно забивал данные в компьютер. Разве что со временем Цзян Чэн стал гонять его за кофе, а сам Хуайсан начал делать перерывы, чтобы полить и посюсюкать над притащенным в кабинет кактусом.        — Ты так быстро растёшь, вот ведь молодчинка! Отлично справляешься, — ворковал он над крохотной зелёной опунцией, спиной чувствуя, как Цзян Чэн закатывает глаза. Ну и пусть. Хуайсан был твёрдо уверен, что разговоры помогают растениям быстрее расти, а тем несчастным, что не повезло попасть в кабинет Цзян Чэна, и вовсе требовалась постоянная моральная поддержка и регулярные консультации у психолога.        Дни шли за днями; редкие совещания и собрания отпечатывались в памяти одинаковыми чёрными провалами. Хуайсан выучил имена тех несчастных студентов, кому не повезло оказаться с ним в одной лодке, запомнил старших коллег и даже успел попасть на день рождения к очень милой леди из бухгалтерии, обнаружив у себя внезапную аллергию на кошек и разговоры о вязании.        Если бы не эта монотонность и серость, Хуайсан бы даже не заметил перемен в отношении Цзян Чэна. Но больше-то и замечать было нечего — однообразная грызня Сун Ланя и Сюэ Яна уже сидела в печёнках, как и болтовня А-Цин, смакующей детали всё той же грызни, так что он внимательно следил за малейшими изменениями.  Поначалу с ним стали нормально здороваться и прощаться. Потом Цзян Чэн соизволил изредка поддерживать попытки Хуайсана завести разговор. Они даже немного позмеючили, обсуждая бермудский треугольник бед всея офиса имени Синчэня-Сюэ Яна-Сун Ланя, а, как известно, совместное змеючество объединяет крепче братания по крови.         Хуайсан искренне умилился, увидев, как Цзян Чэн топит в воде его кактус, пытаясь полить его, когда Хуайсан заработался и забыл о своей крошке-опунции. Почти расплакался от счастья, когда тот притащил в кабинет вентилятор, благодаря которому их рубашки к концу дня были не мокрыми насквозь, а лишь слегка влажными.        Но финальным эпизодом, окончательно закрепившим за Цзян Чэном звание приятного человека, стал очаровательнейший жест доверия, когда тот решил показать Хуайсану своих собак.        — Ну и погодка, — сказал он будто невзначай в одно ненастное утро. — Пока выгуливал Принцессу, думал, ветром снесёт.        Хуайсан поднял взгляд от декларации о закупке чего-то под названием СТ-108. Иногда он думал, что с тем же успехом мог работать на какого-нибудь суперзлодея: под кучей непонятных кодировок и шифров могли скрываться как карбюраторы, так и детали для машины судного дня.        Цзян Чэн сидел, и не думая приниматься за работу, и внимательно следил за его реакцией, ожидая вопросов.        — Принцесса? — послушно переспросил Хуайсан.        — Да. Моя собака.        — Не знал, что у тебя есть собака, — покривил душой Хуайсан. Он не был Шерлоком, но страстного собачника в Цзян Чэне угадал бы даже самый недогадливый Ватсон.       — Две, — пояснил он. — Принцесса и Милашка.        Если Хуайсан и хрюкнул от внезапного приступа смеха, Цзян Чэн это милостиво проигнорировал. Видимо, он был в прекрасном настроении… Или попросту привык к такой реакции, смирившись с тем, что у людей нет вкуса в подборе собачьих кличек.        — Показать? Ну… фотографии.        У Хуайсана перехватило дыхание. Вот он, момент истины. Высшая степень доверия. От его реакции зависит всё дальнейшее общение с Цзян Чэном. Учитывая, что Хуайсан был заперт с ним в крохотном кабинете на три месяца лета, он был готов биться в экстазе, окажись на фотографиях хоть китайская хохлатая, которую он искренне считал самым пугающим существом на земле.        Получив согласие, Цзян Чэн тут же передал Хуайсану телефон — это было проще, чем пробираться через кабинетный лабиринт. Хуайсан возликовал: очередной жест доверия; и подумал, что свой телефон бы точно Цзян Чэну не дал. Он не хотел вопросов по поводу фотографий Ван Ибо на всех заставках. Цзян Чэн заранее открыл галерею, так что Хуайсан сразу увидел огромного далматина, растянувшегося на диване.        — Это Принцесса, — с готовностью пояснил Цзян Чэн.        — Красавица, — искренне восхитился Хуайсан. Ему нравились далматины: как только он видел их на улице, рука сама тянулась погладить. Перелистнув несколько фото, на которых Принцесса спала, бегала в парке и таскала в пасти огромную резиновую кость, Хуайсан умиленно улыбнулся, увидев вторую собаку.        — Это Милашка?        — Ага, — Цзян Чэн явно расслабился, глядя, как Хуайсан улыбается экрану. Милашка оказалась крохотным шпицем: клочок рыже-белого пуха, в котором с трудом угадывались два блестящих чёрных глаза и маленький нос. Хуайсан скорее ожидал увидеть добермана или бульдога (почему-то он всегда думал о доберманах, глядя на Цзян Чэна), но Милашка поразила его в самое сердце. Можно сказать, он влюбился с первого взгляда.        — Она ещё маленькая, да?        — Да. Мне её недавно отдали. Знакомые занимаются. Разводят собак разных, родословные, выставки, ну, понятно. Занялись и шпицами, но помёт вышел неудачный — у половины окрас не тот, что нужен. Раздавали за бесценок.        — Не понимаю я этого всего. Родословные и выставки, я имею в виду. Собаки — они для радости, а не для соревнований, — вздохнул Хуайсан, листая фотографии.       Милашка бесилась, грызла подушки и засыпала в самых неподходящих для этого местах. При мыслях о Цзян Чэне, который, застав Милашку на месте преступления с подушкой в зубах, не бежит тут же её наказывать, а достаёт телефон, чтобы сделать фото, улыбка сама лезла на губы.       — Да! Ещё и инбридинг этот — просто калечат и увечат породы ради своей потехи, терпеть не могу… — Цзян Чэн прокашлялся и умолк. Похоже, он был готов сесть на любимого конька, но с трудом оборвал себя. Хуайсан подумал, что, наверное, ему не раз приходилось замечать, что его рассказ не интересен. Он понял, потому что сам таким был — Хуайсан мог часами рассказывать про искусство в периоды разных династий, но мало кто был готов его слушать.        Когда-то давно у Минцзюэ был огромный пёс — белый бультерьер по кличке Бася. Хуайсан мало что о нём помнил. Только то, как боялся выходить из комнаты, если знал, что брат притащил собаку из вольера домой, и то, каким грустным был брат, когда Бася умер от старости. После этого ни одной собаки в их семье не было, пусть Хуайсан, как и все маленькие дети, часто просил завести щенка.        Хуайсан вернул телефон Цзян Чэну, задумчиво разглядывая его лицо. Тот выглядел довольным и немного смущённым. Он и вправду любил своих собак. А ещё был похож на Минцзюэ даже больше, чем казалось при знакомстве.        Хуайсан подумал о том, каким несчастным Минцзюэ был после смерти Бася, каким вспыльчивым и высокомерным он стал в попытке угодить отцу, и что только друзья, которых он завёл на новой работе, помогли ему стать собой, а не копией главы семьи. Он вспомнил редкие встречи с Лань Сичэнем и то, как внимательно он слушал всё, что Минцзюэ говорил, и как приятно было видеть его искренность и заинтересованность.        Он не был Сичэнем, и не хотел им быть ни в коем разе: уж слишком велико давление безупречной репутации. Но на его примере можно было легко заметить, как много значат обычное внимание и интерес. Поэтому Хуайсан подпёр щеку рукой и спросил:        — А Милашка — шпиц, да? Я слышал, за ними сложно ухаживать.        Цзян Чэн засиял и тут же принялся рассказывать, даже не вспомнив про работу, к которой так ответственно относился.        Хуайсан слушал — внимательно, кивая в нужных моментах, но не так, как в разговоре с Сюэ Яном. В конце концов, всегда приятно послушать того, кто искренне горит тем, о чём говорит. 

***

      — Эм, мне тут цзецзе передала… будешь?        Хуайсан удивлённо приподнял брови. Был обеденный перерыв, но на кухоньке теснились только он и Цзян Чэн. Возможно, потому, что Сюэ Ян после короткого разговора с Хуайсаном прилюдно заявил, что собирается обедать на кухне, а не в кафе, как обычно.        Может, этот финт и был странным, но Хуайсан просто хотел поболтать с Цзян Чэном без свидетелей. Тот никогда бы не стал раскрываться и снимать маску сурового недотроги, пока рядом ошиваются болтушка А-Цин и Сюэ Ян, собирающий компромат на всех и вся каждую секунду своего существования.        Так что, благодаря тому случаю с Синчэнем и притчами, теперь Хуайсан с Цзян Чэном обосновались на кухоньке в приятной тишине. Они сидели за столиком, каждый — со своим котейнером.        После недолгого разговора ни о чём, Цзян Чэн вдруг подтолкнул в сторону Хуайсана выставленную на стол коробку, будто подкрепляя свой вопрос.        — Что это?       — Пирожные из золотистой фасоли. Цзецзе сказала, по пекинскому рецепту.        — О, это значит, без масла, — пробормотал Хуайсан, глядя, как Цзян Чэн снимает с коробки крышку. Пирожные оказались чудесными: аккуратными и красивыми, приятно нежно-салатового цвета. — Ух ты!        — Она сама готовила, — с такой гордостью сказал Цзян Чэн, как будто лично выучил цзецзе кулинарии. — Так будешь?        — А… не откажусь. Спасибо, — для верности Хуайсан попытался поклониться за столом, стараясь показать, как он благодарен оказанной чести. Цзян Чэн фыркнул и спрятался за стаканчиком с кофе.        Хуайсан прикинул, что это уже четвёртый за сегодня, а ведь ещё только обед. Он не должен был этого говорить: в конце концов, вмешиваться в только-только налаженные отношения беспардонными вопросами — верный рецепт их разрушить, но слова вылетели будто сами собой.        — Так много кофе. Не слишком ли вредно?       Цзян Чэн пожал плечами.        — Я привык. Да и что мне сделается?       — Ну, раз вы спрашиваете… От кофе страдают в первую очередь сердце и нервы. И то и другое весьма и весьма опасно.        Цзян Чэн и Хуайсан дружно уставились на опустевший стаканчик. В голове у Хуайсана звенел один из криков Цзян Чэна, когда тот срывался из-за сущего пустяка. Иногда наблюдать за тем, как тот собачится с Ци Жуном из соседнего отдела было почти весело, но то было веселье на грани паники.        Хуайсан был готов поспорить на что угодно, что Цзян Чэн думает о том же.       — Это… не только от кофе, — наконец-то сказал он, когда Хуайсан уже был готов признать, что провалил попытку подружиться. — Плохо сплю. Много… стресса.        Было много вопросов, которые Хуайсан бы хотел задать. Связан ли стресс с отчаянным желанием Цзян Чэна делать всё идеально, доведённым до абсолюта? С тем, как он ярится, если кто-то сомневается в его компетентности? С тем, как он вылетает из кабинета, когда на экране телефона выплывает звонок от «Матушки», и возвращается весь взмыленный и взбешённый?        Но Хуайсан и так зашёл слишком далеко, забрался на ту территорию, куда ему ещё рано было соваться. Ему позволили заглянуть туда и уйти с миром — и это стоило ценить.       Хуайсан ценил. Поэтому он очаровательно улыбнулся, и, вытащив из коробки одно из пирожных, принялся нахваливать на все лады его вкус. Он выслушал рассказ Цзян Чэна о феноменальном кулинарном таланте его цзецзе и великолепном фирменном супе, что она готовит.        Обеденное время уже подходило к концу, когда Цзян Чэн вспомнил про своих собак.        — Принцесса учудила сегодня: сбежала от меня в парке. Я, видимо, плохо застегнул ошейник, она сорвалась… Пришлось искать, чуть не опоздал на работу, да ещё и запыхавшийся прилетел.        — Но ведь не опоздали же. И я даже не заметил, что что-то случилось. Кстати, в каком парке вы обычно гуляете? — поинтересовался Хуайсан.        — Хэхуачи. Там, где лотосовые пруды. Я живу неподалёку.        — О, я знаю, где это! Тоже захожу иногда. Там очень красиво, — Хуайсан набрался духу и будто бы невзначай спросил: — Если мы с вами столкнёмся, как думаете, я понравлюсь Принцессе и Милашке?        — Может быть, — царственно кивнул Цзян Чэн, будто бы всерьёз размышляя, достоин ли Хуайсан симпатий его собак. — Только если не будешь опять душиться теми ужасными цветочными духами.        Проглотив ядовитое «кто бы говорил» и «эти духи стоят больше, чем твоя жизнь», Хуайсан постарался улыбнуться.         — О, отлично! Я был бы очень рад с ними встретиться.        Цзян Чэн внимательно посмотрел на него, будто пытаясь понять, что у него на уме. Хуайсан глядел в ответ, невинно и простодушно, стараясь разгадать его мысли в ответ.         — Мы обычно выходим к часам семи. Начинаем от западного входа, — наконец-то сказал Цзян Чэн, медленно и весомо, и тут же вскочил на ноги, едва не опрокинув стол. — Засиделись мы с тобой. Время уже… Мгм. Пошли.        Запихивая в холодильник остатки обеда и доедая предложенное Цзян Чэном последнее пирожное, Хуайсан сосредоточенно думал. Сегодня Цзян Чэн явно думал о том, зачем Хуайсан пытается втереться к нему в доверие. Но если бы Хуайсан знал сам!       Возможно, в Цзян Чэне было что-то интересное, что-то одновременно родное и непонятное, неизвестное. Возможно, Хуайсану было интересно узнать, что же это. Возможно, ему и вправду нравилось слушать рассказы о том, как правильно купать шпицев и чем кормить далматинов. Возможно, ему нравилось, когда хмурое и недовольное лицо Цзян Чэна разглаживалось и будто бы светлело. Когда он смотрел с одобрением и капелькой гордости за самого себя, а не с раздражением и бессильной злостью на весь мир, как обычно.        Хуайсан плюхнулся на стул напротив Цзян Чэна и потянулся к одной из огромных папок, поджидающих его в стопке таких же пыльных товарок. Ладно. Всё равно ему нечем заняться в этой конторе. Так почему бы не попытаться… завести друга?        Боги, он звучит как персонаж детского мультика! Но это и вправду было бы… неплохо. У него было много знакомых, но тех, кого он мог бы назвать хотя бы приятелями? Ну…       Он хорошо общался с Цзинь Цзысюанем, одногруппником, и ещё парочкой представителей обширнейшего семейства Цзинь. Пара двоюродных и троюродных братьев, ещё несколько одногруппников… Они могли пойти на совместную пьянку, но Хуайсан сомневался, что стал бы с искренним интересом слушать о том, как они дрессировали своих собак подавать лапу.        Ах, был ещё Вэй Ин. Но Вэй Ин  — это Вэй Ин, всеобщее исключение. Его знал весь универ, включая Хуайсана, хотя они вообще-то были с разных факультетов. И весь универ умудрялся с ним общаться… каким-то образом. Хуайсан был уверен, что Вэй Ина будут слушать с интересом все, о чём бы он ни говорил — харизма вещь страшная.       Но Вэй Ин — исключение. И он тоже не самый близкий Хуайсану друг. Брат — это тоже отдельная категория. Так что, может быть… Хуайсан улыбнулся Цзян Чэну, даже не подозревающему о спутанных мыслях в его голове.        Ничего же не мешает попробовать, верно?