2.

Рейна зашла в аудиторию сама не своя. И дело совсем не в помятости после вчерашних гуляний. Она выглядела болезненно. Встревожена была не я одна — конечно, Макулова тоже заметно переживала. Но девушка только отмахивалась от подруги, повторяя, что все в порядке, и она просто вымоталась вчера. На бледной коже выступала испарина, а тонкие руки подрагивали, это было видно даже с моего места у кафедры. Я видела, как людей сжирали проклятия. Я знаю, как людей сжирают проклятия. Колесо даёт оборот. Соколова бросает взгляды в сторону Рейны, на губах играет еле заметная улыбка. Глаза сужаются. Хорошо. Встаю с насиженного места, подхожу к профессору, который что-то рассеянно пишет в записном блокноте, пока студенты откровенно зевают. Слегка склоняюсь к нему. — Алексей Петрович, предлагаю дать эссе. Все равно дети занимаются ерундой. Преподаватель оборачивается ко мне, и косматые седые брови взлетают ввысь. Густым шёпотом спрашивает меня: — Эссе? Дорогая, это Вы хорошо придумали, — клянусь, его "дорогая" сожжет этот универ однажды до пепла, — Есть предложения насчёт темы? — Думаю, тут Вам будет виднее, Алексей Петрович. — Дамы и господа! Радостно объявляю вам, что сейчас все дружно начинаем писать эссе, — он поднимается с места, ухватывает мел и оборачивается к доске, старательно выводит буквы, озвучивая прорезающий доску шрифт, — Тема... А давайте вспомним Гомера. — аудитория начинает встревоженно гудеть. — Архетипы женщины в "Иллиаде" и "Одиссее". Начинаем. Впереди две пары. Вам как раз будет достаточно. Толпа "в восторге". Я довольно мурлычу, усаживаясь в обнимку с книгой, которую прикупила на ближайшем книжном развале по совету восторженного пацаненка, вертевшегося возле столика. Наверное, за ним сидела его бабушка, во всяком случае было на то похоже. Тёплое чувство. Хочется, чтобы этот огонечек книжной любви в мальчишке никогда не угас, как и тяга к жизни. Но вчитаться мне, конечно, никто не даёт. — Софья, раз уж все заняты делом, посмотрите за ними? Мне нужно отойти в кабинет, я скоро вернусь. Если кто-то будет списывать... —... Пойдёт за порог, не переживайте, Алексей Петрович. Вы же знаете, в этом на меня можно положиться. Преподаватель кивает и покидает аудиторию. И правда ведь знает. Спуску я студентам не давала никогда, не разделяя ни по каким критериям. Хоть отличник, хоть троечник, хоть сын дворника, хоть сын ректора. Какая в общем-то разница. Со вздохом откладываю книгу, остановившись на месте, где главная героиня очнулась в неизвестной хижине посреди леса, а где-то из угла на неё хмуро смотрели два тёмных глаза высокого хмурого мужика с ружьем. Что ж, первый пошёл. Поднявшись с места, легко оглаживаю платье от пояса до колен и прохожусь вдоль правого ряда. Останавливаюсь у предпоследней парты, закладываю руки за спину и покачиваюсь с пятки на мысок, цокая каблуком. — Аверин, как дела? Парень поднимает на меня невинные голубые глаза, шустро закидывая ногу на ногу. Достаёт руки, укладывая на тетрадь. Улыбается. — Все отлично. Думал, про кого первого писать. — И как? Решили? — Ага, начну с Пенелопы. — Встаньте-ка, — не просьба, в голосе металл. Аверин медлит, и я буквально чувствую запах нервозности, повисший в радиусе трех метров. Остальные старательно делают вид, будто ничего не видят, но несколько косых любопытствующих взглядов, конечно же, поймать несложно. Продолжаю смотреть на парня, не меняясь в лице, и он, сжав губы в тонкую линию, поднимается, попытавшись проделать осторожный трюк, но он не выходит, и с грохотом на пол падает включённый телефон. Успеваю перехватить его первая. Ну разумеется. Улыбаюсь. — Покиньте аудиторию. — Я только... — Мне нет дела. Покиньте аудиторию. Шипя ругательства, парень в охапку сгребает вещи и покидает помещение, с грохотом закрыв дверь. Хорошо было в древности. Списать было неоткуда. И подсказки не всегда помогали, да и возможность их получить была далеко не всегда. Жаль, что не у всех есть осознание, что учёба нужна в первую очередь тебе самому. В нашем случае это было в сотню раз важнее. Когда от тебя зависят судьбы людей и событий трезвеешь волей-неволей. Это касалось не только меня, конечно же. Всех, кому была дарована тайна магии. — А можно вопрос? — Да? — оборачиваюсь. — Есть норма по объёму? — Хм. Пусть будет семь рукописных страниц тетради. Минимум шесть. Больше можно. Если что, я позволила, скажете Алексею Петровичу, — мне была дозволена некоторая свобода в действиях. — Спасибо. Звенит звонок. — Следующие две пары тут же, можете вещи оставить, если хотите, — говорю чуть громче, — Только я окна открою проветрить. Кому холодно будет — выйдите на время перемены в коридор. Парни, помогите, пожалуйста, открыть окна. И в аудиторию входит профессор, так удачно держащий в руках стаканчик с кофе. Удачно — потому что путь его лежит мимо парты, за которой с края сидит Алина Соколова, которая-то мне и нужна. Секунды хватает, чтобы натянуть под ногой Алексея Петровича, да простят меня боги, невидимую ниточку, за которую он тут же зацепляется, и часть горячего напитка разливается на ошарашенную студентку, которая со слабым вскриком подскакивает. Однако поднялась такая сумятица, что окружающие особо даже не обращают внимания, только сидящая рядом студентка порывается в её сторону, подымая на ходу салфетки. — Боже, Соколова, извините! — профессор запинается, явно желая произнести слово покрепче "боже", но воздержавшись, и отряхивается сам, параллельно допрашивая подопечную, — Вы сильно обожглись? Может быть, к медсестре? — Да нет, все в порядке, я только облилась, — девушка с очень сильной натяжкой улыбается, тоже отряхиваясь, и сжимая губы. — Алин, — обращается к ней подруга, — Пойдём до туалета дойдём, ополоснешься хотя бы. — Было бы кстати. Девушки уходят под горестным взором Алексея Петровича, оставив вещи в кабинете. Преподаватель минуту смотрит на свой стаканчик, потом грустно вздыхает: "Ну вот, теперь тоже умываться идти. Ещё и кофе новый делать. Скоро вернусь." и снова исчезает в закат. Ну а я, вооружившись тряпкой, возвращаюсь к месту происшествия. Пока серая тряпка с противным скрипом ездит по липкой поверхности, я мельком кидаю взгляд вокруг и незаметно заглядываю в приоткрытую сумку Соколовой. Без труда нахожу там нужную вещицу и так же тихо достаю её, пряча в рукав платья. Закончив с уборкой, возвращаюсь за свой стол у преподавательского. Закидываю ногу на ногу и откидываюсь на спинку. Разворачиваю сверток. Кукла вуду. Серое тело с неровными швами, будто игла рвала ткань с ожесточением. Холщовое платье туго перевязано бечёвкой, а в голове — две каштановые пряди, пришпиленные ритуальной иглой. Пуговицы-глаза пришиты красной нитью, толстой, словно жилы. Пустые, но внимательные. От неё веет тягучей силой, сырой, как земля, пропитанная дождём. Сила чужая, но настоящая. Я держу её в ладонях и чувствую тяжесть. Не от ткани, от намерения. Кукла ждёт, и она уже знает, кого. Холодный укол прошёл по коже. Давняя тревога, старая, как пыль моих книг, подняла голову. Я знаю этот след — не ребёнок играет в тайны. Кто-то шагнул туда, откуда возвращаются не все. И, как всегда, чужое желание будет стоить слишком дорого. Людям всегда нравилась иллюзия, что смогут удержать волка в узде. — Люди любят власть, — говаривала мать, перебирая вечером мои волосы. — И магия кажется им одним из самых верных способов её заполучить, но не все понимают, что дано это не каждому. И самое ужасно, что в пучину скорби и бед затягивают они не только себя, но и других. Это не просто игрушка. Ум, отточенный тысячелетиями, распознаёт обман, маскирующийся под силу. Помню в истории, как одна из ведьм, та, что когда-то поклялась в верности тайнам света и тьмы, поддалась искушению и предала равновесие. Та же ересь, жаждущая ещё большего усиления, подсунула Алине ложь: "Иссуши Рейну — и сила её станет твоей." Но сила Рейны — не простая. Она носительница магии вуду — редкости и мощи в этих краях. И потому зло плетёт свои сети — разрывая судьбы, играя в кукловода. Холодно вздыхаю, понимая: это лишь начало более тёмной игры. — Соколова ещё не вернулась? Вздрагиваю, поспешно пряча сверток в сумку. И как только можно было пропустить запах мандаринов? — Нет, — оглядываюсь на двери, — А! Вот она. — Алина, подойдите, пожалуйста. Видно, что нехотя, но девушка подходит. Сейчас на ней толстовка вместо блузки, что была до инцидента с кофе. Видимо, подруга дала переодеться. Маша спортсменка, скорее всего, у неё всегда есть с собой что-то на сменку. На джинсах влажный след — видимо, застирывала пятно от напитка. Надеюсь, до конца пар успеет просохнуть хотя бы более-менее. Забота о детях превыше всего. — Соколова, Вы точно не обожглись? — Нет, я правда в порядке, уверяю Вас. Мне незачем врать. — Хорошо, верю Вам на слово. Можете идти. И ещё раз прошу прощения. Блондинка кивает, и, не успевают они с Машей отойти от преподавательского стола, как сюда же приходит бледная Меркулова. — Алексей Петрович, могу я отпроситься? Мне очень плохо стало. Я бы с радостью осталась на парах, но просто не в состоянии. Обещаю написать эссе дома. Принесу к следующему занятию. Золотарев внимательно вглядывается в лицо ученицы, но то не отражает вообще никаких эмоций. Выглядит девушка действительно плохо. Едва не слышу ехидный смешок куклы из сумки. Сильная. Кукла сильная. А вот Рейна, похоже, не настолько. Что не очень хорошо. — Хорошо, Меркулова, можете идти, вижу, Вам и правда нехорошо. Надеюсь, к следующей паре Вы поправитесь. Буду ждать Ваше эссе. Постарайтесь написать его сами. Та с облегчением кивает и словно тень проходит по коридору меж парт, ни с кем не встретившись взглядом, только махнув Даше, чтоб она не следовала за ней. Даже дверь за собой закрыла беззвучно, как призрак. Синеволосая беспомощно почему-то посмотрела на меня. Я лишь качнула головой. Но делать и правда что-то нужно. Достаю из ящика блокнот, мелким почерком выписываю: "После пар жди меня в курилке. Я могу задержаться — подожди. Это важно", вырываю листок и складываю. Подзываю ближайшего на тот момент стоящего парня из группы. Тот нехотя откликается. — Отнеси записку Макуловой, пожалуйста. С меня отсутствующая н-ка в журнале. Голубые глаза радостно загораются, и через пару секунд записка уже у Даши. Осталось вспомнить фамилию этого парня. Разберёмся, не впервой. Макулова пробегает глазами по написанному и с полнейшим непониманием уставляется на меня. Лишь приподнимаю бровь и веду плечом отворачиваясь. Не время загадки решать, все потом. Бросаю взгляд на Соколову, и вовремя. Она нервозно роется в сумке, будто что-то потеряла. Как будто в поисках пропажи. Очевидно что пропажа для неё очень важна. Хм, что же она могла потерять? Ах да! Осознав тщетность попыток, девушка скидывает на пол сумку и оглядывает аудиторию, прикидывая, кто мог стащить куклу. Но будто бы никто не вызывает подозрений. И в итоге, разумеется, взгляд упирается в меня. Но я лишь безэмоционально с долей задумчивости гляжу в ответ, скорее даже сквозь. Уж не знаю, что она решила, но в итоге снова начала оглядывать однокурсников. Но звенит звенит звонок. И пары продолжаются. Как продолжается и эссе. А я вновь погружаюсь в книгу. "Сказал Кот". Странное название, если честно... Уже в конце последней, почти за минуту до звонка, я хлопаю в ладоши, чтобы привлечь внимание учащихся: — Господа! Если кто-то что-то потерял, подойдите ко мне после пары. Что именно — говорить не буду, чтобы лишнего не прикарманили. Всем спасибо за внимание! Обещаю преподавателю отнести ключи на кафедру, и остаюсь в кабинете, задумчиво провожая взглядом учеников. В помещении будто сразу становится легче дышать, что несколько абсурдно. Когда почти никого не остаётся, ко мне ожидаемо подходит Соколова. Как хорёк к затаившейся, притворившейся опавшими листьями, лисице, что прикинулась мхом и ветром. Не дышит, не двигается — но слышит каждую шероховатость в чужом сердце. — Вы сказали подойти, если что-то потерялось, — она хмурится, — Я потеряла одну вещь, но не знаю, её ли Вы нашли. — А что ты потеряла? Девушка очевидно мнется. — Куклу. — Куклу? — Куклу вуду? — повторяю, и усмешка выходит холоднее, чем планировала. — Серьёзно? Вы в это верите? Соколова опускает глаза, на мгновение теряя наглость. — Это не моя. Младшая сестра увлекается всем... странным, — она делает ударение, будто отмежёвываясь. — А девушка с соседнего потока делает такие штуки, и... сестра попросила купить. В подарок. Боги, как же нелепо это звучит. — Играть с магией весьма опасно, Соколова. Никогда не думали об этом? Лицо девушки вытягивается в удивлении под моим пристальным взглядом. — Не боишься за сестру? — А почему я должна за неё бояться? Вы же сами сказали, что это ерунда. — Такого я не говорила, — усмехаюсь, — Я лишь спросила, правда ли Вы в это верите. Знаешь, я тоже увлекалась магией. Но это прошло, — жму плечами, — Наверное, у всех бывает такой период. Только, знаете, забирая у других, не факт, что Вы получите себе. — Что?.. — Подумайте дважды, прежде чем что-то решать. У всех действий есть последствия. И некоторые необратимы. К сожалению. И нет, куклы я не находила. Можете идти, Алина, хорошего вечера. Ещё с пару секунд собеседница стоит в полной растерянности, а после, пробормотав слова прощания, вылетает в коридор. Следом выхожу и я. Занеся ключи на кафедру, спускаюсь в раздевалку и, забрав вещи, быстрым шагом направляюсь в курилку, где меня поджидает прозябшая Макулова. — Черт, ты пришла! Я совсем задубела тут ждать. Что случилось? — Не место. Пойдём. По хрустящему снегу в полном молчании мы двинулись в сторону шумных улиц. Студенты в большинстве своём разбрелись, но людей было немало, хотя и от центра универ далековато. Зато много рабочих предприятий. На шоссе было тихо — стояли пробки. То и дело яркими огнями моргали красные фары тормозящих автомобилей. Плакали дети, лаяли собаки, смеялись студенты. Жизнь кипела. Пахло снегом и грязью. До желаемого мной кафе мы добираемся минут за пятнадцать, свободное место на удивление находится, хотя и приходится немного подождать. Заказываем только чайник травяного чая из алтайских трав на двоих — есть совсем не хочется. — Да может ты уже скажешь хоть что-то?! — чуть ли не вскрикивает Даша. Я тяжело втягиваю воздух и прикрываю глаза. — То, что я тебе сейчас скажу, покажется безумным, я знаю. Но попробуй понять, хорошо? — девушка с сомнением кивает. — Ладно. Ты замечала, что Рейне в последнее время часто нездоровится? — Да, она стала часто болеть, а сегодня ей вообще резко стало плохо посреди пары, хотя она и с утра чувствовала себя паршиво. — На неё навели порчу, скажем так. —... Чего? Только звука сверчков не хватает. — Я думала, ты окажешься понятливее, — скучающе тяну я, глядя девушке прямо в глаза. Макулова настолько ошарашена, что даже не обращает внимания на официантку, что принесла нам чай, поэтому благодарю её в одиночку. Запах такой яркий, что кажется, будто сам в горах упал прямо лицом вниз где-то на поляне. Но и это не спасает ситуацию. — Так, ладно, допустим, — она начинает нервно жестикулировать руками, — Откуда это взяла ты? — Вот с этим будет сложнее, — раз резать, так прямо, — Скажем так, я ведьма. —... — И нет, не в переносном смысле. Не по гороскопу. Настоящая. И крыша у меня тоже не подтекает, хотя, наверное, так было бы намного проще для всех. В первую очередь для меня. Но, увы. Я не люблю использовать магию при мирских без острой необходимости, поэтому, извини, но без демонстрации. Верить или нет — сугубо твоё дело. Я это все сейчас тебе говорю только из-за Рейны. Мне нужно ей помочь, у меня есть на это веские причины, которых назвать сейчас тебе не могу, ибо это не твоё дело. Ну так что? В воздухе повисла пауза. И пауза эта пахла безысходностью. Очевидно, Макулова верит мне не до конца, но верит. И в голове её выстроилась цепочка: если она хочет помочь подруге — ей придётся довериться. Но решиться девушка вот так просто и сразу не может. Поэтому я просто разливаю чай по двум кружкам и пододвигаю одну из них Даше. Та молча обхватывает её и прижимает к губам, зажмурившись. Возможно, надеется, что открыв глаза, все рассеется. Как жаль. Как много было людей, что требовали доказательств силы? Не счесть. И скольким из них изначально я эту силу демонстрировала... С гордостью, с самодовольством, со скукой, с раздражением, с усталостью, с отчаянием. Та девушка в Неаполе, в 18 веке... "Ты ведьма? Докажи! Исцели мою мать!". А после, испугавшись того, как тьма болезни покидает тело матери с черной кровью, прокляла меня на словах в злых слезах. Мать выздоровела. А сама девушка не дожила до следующей весны. И нет, я её не проклинала, она умерла от лихорадки. Равновесие. — Сколько тебе лет? — её хриплый голос выводит меня из задумчивости, заставляя нахмуриться; такого вопроса я не ожидала. — Почему ты задаёшь именно этот вопрос? — Потому что именно от этого вопроса ты всегда уходила. Я верю тебе, Эстер, — добавляет она, помолчав, — Но, по-моему, будет честно, если ты расскажешь что-то и о себе. Кредит доверия, знаешь. — Хорошо. Три тысячи семьсот. — Понятно. Откуда ты? — А это уже второй вопрос, — усмехаюсь, отпивая чай. — Ну так? — Хорошо, — выдыхает девушка, роняя голову на руки; про чай она забыла напрочь, — Что мне нужно сделать? — Приводи Рейну к нам домой завтра. Вот адрес, — придвигаю заранее заготовленную записку по столу, — Доедете на электричке. Ей будет становится хреновее, уверяю. Не говори ей, что везешь ко мне. Про ведьму и порчу скажи. И, возможно, она будет брыкаться. Даже скорее всего. Но тебя она послушает. — Электричка? Серьёзно? Так далеко? — Увы. Мой дом находится в гуще леса, просто так туда не добраться. Середина зимы добавит романтики вашему путешествию, — хмыкаю я. — Ах да, проследи, чтобы Рейна надела талисман, что я ей подарила. Это подвеска с черным камнем — в некоторой мере он защищает от зла. Что ж, — поднимаюсь, оставляя деньги на столе, — Допей чай и согрейся, пожалуйста. На улице всё-таки холодно, не хочу, чтобы ты заболела. Скоро увидимся. *** — Как прошла встреча? — Венера с любопытством разглядывает меня, стоит только переступить порог дома, будто только и ждала моего возвращения. — Лучше не бывает. Завтра жди гостей. Рейна с подругой прибудет. — Ну наконец-то, ты сможешь бросить этот дурацкий универ. — Я даже привязалась, — вздыхаю, вешая пальто на широкую деревянную вешалку прямо у входа. Венера ускальзывает из коридора, свернув направо — в зал — и, обернувшись собакой, запрыгивает на диван, сворачивается на сером диване перед дубовым столиком. Сонно моргает, широко зевает и утыкается мордой в лапы. На губах заигрывает тёплая улыбка. Умаялась за день. Фамильяр никогда не сидит без дела — скучно. Я же делаю пару шагов налево, попадая на кухню. Кухня остается сдержанной — дуб, серый камень, матовая сталь, — но в мелочах всё кричит о Венере шёпотом. На столешнице, у плиты, ряд небольших банок с подписью аккуратным почерком: мука, смесь для печенья, сушёный апельсин. Под полкой притулилась жестяная банка с шоколадным печеньем, крышка приоткрыта, будто кто-то не успел решить — спрятать или поделиться. Над плитой сушатся пучки лаванды и зверобоя, а у горелки стоит чашка с крупной солью: Венера говорит, что «чтобы тесто не сглазили», но соль она обновляет чаще, чем муку. На подоконнике несколько горшков — мята, можжевельник, тимьян. Пахнет сумасшедше. Рядом блюдце с обожженной палочкой корицы — следы уже не кухонного ритуала. Здесь всё на своих местах — ложка найдётся с закрытыми глазами, нож повернут правильно, кружки выстроены ручками в одну линию. Если поставишь не так — весь вечер будешь слушать лай. Так Венера держит дом — не показным уютом, а тихой заботой, которая чувствуется в каждом тёплом куске хлеба. У окна, выходящего во двор небольшой прямоугольный стол из тёмного дерева с четырьмя стульями по всем бокам. По центру, как водится, забавные солонка с перечницей в форме кошачьих голов и масленка с душистым маслом. Скатерти нет, вместо неё четыре салфетки у каждого места. Поправляю сбившуюся салфетку. Вот так, теперь ровно. Утаскиваю из банки печенье. Иногда мне кажется, что я могла бы питаться только печеньем Венеры. Больше мне в принципе ничего в рационе не нужно. А, ну, может быть, ещё яблоки. А если уж яблочные печенья... Крышка от жестяной банки с грохотом съезжает на стол — не успеваю её перехватить. Воровато тут же подхватываю, будто это может отменить факт падения. Лишь бы не проснулась, а то опять влетит. Возвращаю крышечку на место. Вроде пронесло. Старательно игнорирую рагу и, сделав кофе, покидаю кухню. Я честно пыталась печь сама. Пыталась. Один раз. Это было… незабываемо. Решила я как-то испечь кексы. По рецепту из интернета. Всё чин по чину: масло — есть, яйца — добавила, муку — насыпала, сахар — вроде не забыла. Тесто мешаю, выглядит странно. Липкое. Тягучее. Думаю: ну, может, так и должно быть? Залила в формы, поставила в духовку, сижу, жду. Через пятнадцать минут из кухни начинает пахнуть… гарью. Я туда — а там всё вытекло. Кексы расплылись по противню, как печальные лужи надежды. Звоню Венере, говорю: — Я, кажется, что-то не так сделала. Она как-то даже навеселе: — Ну рассказывай, по шагам. — Сначала масло растопила. — Угу. — Потом яйца, сахар, муку. — Всё верно. — Потом ещё чуть масла. — Стоп. Сколько масла ты добавила всего? — Ну... пачку. И ещё немного. — Эс. А рецепт на сколько кексов был? — На шесть... — А ты сделала?.. — Двенадцать. Я хотела побольше. Молчание. Потом она вздохнула и сказала: — Лучше просто приходи ко мне. Я испеку. От тёплого воспоминания улыбаюсь, проходя по коридору. Старая, но добротная лестница даже не скрипит под ногами, пока я поднимаюсь на второй этаж. Слышно как дышит дом. Тихо гудит холодильник, тихо сопит Венера, тихо поскрипывает когда-то залитый вином паркет в зале, тихо шевелятся растения на окнах и у окон, поддуваемые ветрами, дующими из-за щелей окон. Пахнет домом. Запах не описать. Он ни на что не похож. Он просто есть. Теплый и уютный, греющий душу и даже само тело. Даже если бы не было отопления, от одного этого запаха было бы уже тепло. Родная комната встречает хладной темнотой. Почему-то именно она постоянно не прогревается, поэтому почти всегда горит камин. А темно из-за плотно задвинутых тяжелых серых штор. Не люблю свет. Особенно зимой, когда он режет по глазам. К тому же, зимой шторы служат ещё и защитой от ветра. Быстрыми шагами добравшись до камина, присаживаюсь и, чиркнув длинной спичкой, ледавшей в коробочке тут же, зажигаю камин. Рассохшаяся древесина быстро занимается пламенем и начинает весело потрескивать. Огонь освещает небольшую комнату, и она оживает. Тяжело вздыхает старинный книжный шкаф слева от камина с огромной кучей книг — от малых до толстенных. Шаги до него утопают в ворсе пушистого серого ковра, что приятно щекочет голые ступни. Провожу пальцами по цветным и не очень корешкам в поисках нужной книги. Прикрываю глаза. Перед ними мелькают сотни образов. Виски, дорогой табак, секс. Книга по магии вуду находится на третьей полке сверху в самом углу. Лёгким движением вытаскиваю её и упархиваю в сторону кровати, заваливаясь прямо на покрывало. Матрац продавливается под весом, и я тону в его мягкости. Блаженно прикрываю глаза, расслабляясь, оставив книгу рядом, и даю себе пару минут на отдых. Однако сама не обращаю внимания как засыпаю. Просыпаюсь от голоса Венеры. — Эс? Ты спишь? Подскакиваю на постели, сажусь, зеваю и сонно тру глаза. — Уже нет. Привет, бессонница. — Прости, не хотела тебя будить, — фамильяр неловко мнется на пороге. — Не думала, что ты будешь спать. – Сколько время? — Двенадцать доходит. — Ясно. Со вздохом подбираю книгу, немного подобравшись, оперевшись теперь спиной о стену. За окном темень, а значит можно открыть шторы, чтобы впустить свежий воздух. Не поднимаясь, одергиваю ближайшую шторину, морщась. Тянуться к окну лень, даже учитывая, что для этого не нужно вставать с кровати. Бросаю взгляд на фамильяра, и та понимает меня без слов. Открывая окно, Венера как бы невзначай спрашивает: — Решила не ходить? — Не ходить? — отрываю взгляд от книги, где как раз разглядывала рисунок с куклой. — Куда? Девушка молчаливо спрашивает дозволения и, когда я киваю, осторожно опускается на край кровати. В остальном доме Рейна свободна как ветер — она творит, смеётся, оставляет кружки на подоконниках, поет в коридорах. Но сюда — в мою комнату, в это сердце уединения — она заходит только с разрешения. Здесь границы тоньше, тени — плотнее, а воздух хранит больше имён, чем она способна выговорить. Это не просто пространство — это остаток меня. — Тот мужчина, помнишь? — он наклоняет голову на бок. Бросаю взгляд на записку, лежащую на резной тумбочке у кровати. — Нет. Это было не лучшей идеей. Думаю, мы больше не увидимся. "Он найдёт меня" — отозвалась в глубине души. Я знаю это точно. Почему-то просто знаю это точно. — А теперь, Ви, можешь идти. Мне ещё читать и читать этой ночью.