Глубокие раны.

Вечер в Новом Орлеане был тихим. Редкое состояние для города, где даже ночи дышали музыкой, огнями и бурей страстей. Но в особняке Майклсонов стояла удивительная тишина. Казалось, весь дом замер, слушая ровное биение времени. Кэролайн сидела за небольшим письменным столом в своей комнате. Лампа с абажуром отбрасывала мягкий золотистый свет, и этот уголок казался отдельным миром, защищённым от чужих взглядов. Перед ней лежал чистый лист бумаги, чернильная ручка, чернильница — всё было идеально подготовлено, но слова не спешили ложиться на бумагу. Ей хотелось сохранить эту эстетику старого письма, не электронного, а написанного от руки. Она провела ладонью по округлому животу, почувствовала лёгкое, почти ласковое движение внутри. Девочка напомнила о себе. Кэролайн улыбнулась — усталой, но искренней улыбкой. — Знаешь, малышка, — прошептала она, — я хочу, чтобы ты когда-нибудь прочитала это. Когда будешь уже большой. Чтобы знала, как сильно я тебя ждала… Она обмакнула перо в чернила и вывела первую строчку. Рука слегка дрожала, но почерк оставался аккуратным: "Моя дорогая девочка…" Слова потекли медленно, будто через сердце. Она писала о том, что ждёт её появления больше, чем чего-либо в жизни. О том, что её рождение — это свет, который прорезал самую тёмную ночь. О том, что она мечтает, чтобы её дочь была свободна, сильна и счастлива. "Ты — моё самое большое чудо. И даже если мир будет пытаться отнять у тебя свет, я всегда буду бороться за тебя. Всегда." Она отложила ручку, вдохнула глубже, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями. Глаза защипало, и она быстро смахнула слезу. Именно в этот момент дверь тихо скрипнула. Кэролайн вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Клаус. В руках он держал бокал вина, но взгляд был устремлён не на него, а на неё. — Что это за тайные послания? — его голос прозвучал мягко, хотя привычная насмешка скользнула по последним словам. Кэролайн быстро прикрыла лист ладонью, словно школьница, застигнутая за чем-то личным. — Ничего. Просто… записки. Клаус прищурился, сделал несколько неторопливых шагов в комнату. Его походка была, как всегда, уверенной, но в этой уверенности чувствовалось что-то спокойное, домашнее, почти тихое. — Записки? — он остановился рядом со столом, взгляд скользнул к её руке, прикрывающей бумагу. — Хм. Ты не из тех, кто пишет «ничего». Кэролайн нахмурилась, но уголки губ предательски дрогнули. — Может, я стала сентиментальной. Знаешь, гормоны и всё такое. Клаус поставил бокал на край стола и медленно опустил взгляд на её живот. Его лицо смягчилось — незаметно, но она уловила этот миг. — Ты пишешь ей, — сказал он тихо, почти утвердительно. — Нашей дочери. Сердце Кэролайн пропустило удар. Она хотела возразить, но вместо этого выдохнула: — Да. Хочу, чтобы у неё осталось… что-то. Если вдруг… — Не смей, — резко перебил он. Его голос стал жёстким, как сталь, но глаза говорили больше: страх, ярость, боль. — Ничего не случится. Я не позволю. Кэролайн посмотрела на него внимательно. — Ты не можешь контролировать всё, Клаус. Даже ты. Он сжал челюсть, но не ответил. Только опустил взгляд, на миг касаясь кончиками пальцев края её стола. Его руки, обычно так уверенные, сейчас будто искали опору. Кэролайн потянулась к листу бумаги и положила поверх него ладонь — но уже не чтобы спрятать, а чтобы показать. — Хочешь прочитать? Клаус поднял взгляд, и в его глазах мелькнула вспышка — одновременно желание и страх. Он медлил, как будто понимал: если прочтёт, то слишком обнажит себя. Но потом покачал головой. — Нет, любовь моя. Это должно остаться только её. — Он улыбнулся уголками губ, и эта улыбка была редкой: мягкой, без яда. — Но я рад, что ты пишешь. Кэролайн удивилась — он никогда не отказывался от возможности заглянуть в чужую душу. — Правда? — Да, — тихо сказал он. — Потому что это значит, что ты уже говоришь с ней. А значит, она будет знать твой голос ещё до того, как увидит свет. Эти слова пронзили её. Она прижала ладонь к животу, и ребёнок снова отозвался лёгким толчком. Кэролайн улыбнулась сквозь слёзы. — Кажется, она тебя услышала. Клаус присел рядом, на край стола, и позволил себе осторожно коснуться её живота. Его движения были непривычно медленными, почти неуверенными. — Конечно, услышала, — сказал он мягко. — Она — Майклсон. Кэролайн покачала головой. — Она не просто Майклсон. Она — моя дочь. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то опасно тёплое. — Наша дочь, — поправил он так же, как тогда ночью. Но теперь это прозвучало не как вызов, а как обещание. В комнате снова воцарилась тишина. Только мягкий свет лампы, бумага с недописанными словами и ощущение, что в этот момент между ними возникло что-то, что не требовало громких признаний. Клаус отстранился, поднял бокал, но так и не сделал глотка. — Пиши дальше, — сказал он, направляясь к двери. — Она должна знать, что её мать — удивительная женщина. И он вышел, оставив после себя шлейф слов, которые впервые не ранили, а лечили. Кэролайн долго смотрела на дверь, потом вернулась к письму и добавила ещё одну строчку: "И, возможно, однажды ты узнаешь, что даже самые тёмные сердца умеют любить." Она улыбнулась, утирая слёзы, и продолжила писать.

***

Утро началось мягко. Солнце ещё не поднялось высоко, но его первые лучи уже пробивались сквозь белые занавески, окрашивая комнату Кэролайн в золотисто-розовый свет. Она сидела у стола, всё на том же месте, где накануне вечером писала письмо. Лист, покрытый аккуратным почерком, лежал рядом, сложенный пополам, но ещё не убранный. Она гладила округлый живот, тихо разговаривая с малышкой: — Сегодня новый день, крошка. Надеюсь, он будет спокойным. Ты знаешь, твоя мама старается держаться, но иногда всё слишком тяжело… Сердце билось размеренно, но внутри оставался тот комок тревоги, который не уходил. Она писала письмо, потому что где-то в глубине души боялась — а вдруг не успеет сказать всё лично? Дверь мягко скрипнула. Кэролайн вздрогнула и быстро положила письмо в книгу, лежащую на столе. Она даже не посмотрела, кто вошёл, — просто машинально спрятала то, что было слишком личным. — Прошу прощения, — раздался ровный голос Элайджи. — Не хотел тебя напугать. Кэролайн обернулась. Он стоял у двери в своём неизменном безупречном костюме, но что-то в его облике сегодня было мягче. Может, утренний свет, может, тень усталости под глазами, а может — то, как он смотрел именно на неё, а не сквозь. — Всё в порядке, — сказала она, стараясь улыбнуться. — Ты всегда появляешься так тихо, что, наверное, даже полы под ногами не смеют скрипеть. Он позволил себе лёгкую усмешку. — Старый дом уважает тех, кто относится к нему бережно. Элайджа сделал несколько шагов и остановился у стола. Его взгляд задержался на книге, куда она спрятала письмо. Он заметил — она это знала. Но не сделал ни малейшей попытки открыть её. Только посмотрел на неё внимательно, с лёгкой тенью вопроса в глазах. — Это… — Кэролайн сглотнула. — Просто письмо. — Твоё письмо, — мягко уточнил он. — Я не стану его читать. И в этот момент её сердце болезненно дрогнуло. Клаус бы непременно потребовал, вырвал, прочёл, потому что считал любое слово её души — своим правом. А Элайджа… он уважал её тишину. Она отвела взгляд, не в силах выдержать этого спокойного понимания. — Я пишу ей, — призналась наконец. — Чтобы… если когда-нибудь… — голос дрогнул, и она быстро прикрыла глаза. — Не говори так, — тихо перебил он. — Ты увидишь, как она сделает первый шаг. Как скажет первое слово. Как будет улыбаться тебе. Он говорил это с такой уверенностью, что на мгновение ей захотелось поверить, будто никакой тьмы впереди нет. Элайджа наклонился, и его рука осторожно коснулась её плеча. Прикосновение было лёгким, как обещание: я рядом. — Я хочу, чтобы она знала правду, — прошептала Кэролайн, глядя в сторону. — О том, что я её ждала. О том, что любила её с самого начала. — Она узнает, — твёрдо сказал он. — Потому что у неё будет мать, которая пишет для неё письма, даже когда весь мир рушится. Кэролайн прикусила губу. Его слова пронзали глубже, чем он, возможно, осознавал. Элайджа отстранился и прошёл к полке. Его пальцы привычно скользили по корешкам книг, пока он не достал небольшую шкатулку. Он поставил её на стол рядом с её рукой. — Это? — спросила она, удивлённо приподняв бровь. — Семейная вещь, — ответил он. — Когда-то принадлежала нашей матери. Потом Ребекка сохранила её. Внутри пусто. Кэролайн осторожно открыла крышку. Внутри и правда было лишь мягкое бархатное дно. Маленькая шкатулка для хранения чего-то ценного. — И ты хочешь, чтобы я?.. — Чтобы ты сама решила, — тихо сказал он. — Ты можешь складывать туда свои письма. Мы найдём способ сохранить их для неё. Даже если бумаги будут гореть, даже если время попытается стереть следы — я позабочусь, чтобы это осталось. Её горло сжалось, и она быстро отвела взгляд, потому что слёзы предательски навернулись на глаза. — Зачем ты это делаешь? — спросила она хрипло. Элайджа задержался на мгновение, прежде чем ответить. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась непоколебимость: — Потому что в твоих письмах — будущее. А оно должно остаться нетронутым. Кэролайн медленно провела пальцами по шкатулке. Она чувствовала подушечками пальцев гладкое дерево, холодный металл замочка. И вместе с этим — тепло того, что он сделал. Она тихо выдохнула, почти себе под нос: — Ты всегда делаешь так, будто мне легче дышать. Элайджа посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра — слишком яркая, слишком личная, чтобы быть случайной. Но он ничего не сказал. Только слегка наклонил голову, словно признавая её слова. И в эту тишину между ними проник солнечный свет, ложась золотыми бликами на бумагу, шкатулку и её ладони. Вечером, когда она осталась одна, Кэролайн сложила письмо и аккуратно положила его внутрь шкатулки. Закрыла крышку, провела рукой по тёплому дереву и впервые за долгое время почувствовала, что её слова действительно могут дожить до её дочери. Она шепнула: — У тебя будут свои тайны, малышка. Но твоя мама оставит тебе всё, что сможет. И ей показалось, что внутри живота что-то откликнулось — лёгкое движение, как знак согласия.

***

Холод ноября был сухим и пронзительным. Воздух пах сыростью и старой листвой, которая всё ещё цеплялась за брусчатку дорожек в саду. Кэролайн шла медленно, кутаясь в пальто и придерживая шарф, чтобы не зацепился за пуговицы. Она всегда любила осень — в ней было что-то уютное, спокойное, даже немного романтичное. Но теперь каждый её шаг напоминал: она не одна. Живот становился всё тяжелее, движения всё медленнее. Иногда ей казалось, что она снова учится ходить заново — осторожно, думая о каждом шаге. Сегодня врач сказал, что прогулки будут полезны. "Свежий воздух успокоит". Только воздух казался не свежим, а густым, вязким. Она остановилась возле старого дуба, положила ладонь на живот. — Видишь, малышка? — прошептала она, глядя на кроны, где между ветвей застрял туман. — Ещё немного — и всё покроет снег. Твоя первая зима. Но внезапно её дыхание сбилось. Сначала лёгкая слабость, потом головокружение. Земля качнулась под ногами. Она сделала шаг к дереву и схватилась за шершавый ствол ладонью. Тошнота накатила неожиданно, резко, как удар. Кэролайн зажмурилась, но вскоре к ней присоединилась боль — острая, колющая, будто что-то пронзило её изнутри. Она согнулась, охнула и прижала руку к животу. — Что со мной?.. — выдохнула она. Сзади послышался тихий шаг. Потом ещё один. Шорох по камням дорожки. Кэролайн попыталась обернуться, но тело словно налилось тяжестью. В груди поднялась паника. Из тумана вышла фигура. Женщина в чёрном плаще, капюшон скрывал её лицо, но в руках она держала нечто маленькое. Кукла. Грубая, из ткани, со спутанными прядями ниток вместо волос. В центре торчала длинная игла. Женщина медленно, почти лениво, вонзила её глубже. Кэролайн вскрикнула. Острая боль пронзила живот, и она упала на колени. Ладони сами легли на округлость под пальто, словно пытаясь заслонить её. Ведьма тихо прошептала, и её голос разнёсся эхом по саду: — Слишком ценный ребёнок, чтобы принадлежать тебе. Кэролайн закрыла глаза, зубы скрежетнули. Боль била волнами, накатывала и отнимала дыхание. Сначала она думала только о себе — как выжить, как пережить этот удар. Но потом ребёнок толкнулся — резкий, отчаянный толчок изнутри. Мысль пронзила её сознание: она чувствует всё вместе со мной. — Пожалуйста… перестань… — выдохнула Кэролайн, голос сорвался. — Оставь нас в покое… Ведьма усмехнулась. В руках её появилась вторая игла, тонкая, блестящая. — Нет. Она должна принадлежать крови ведьм. Не тебе. Она медленно подняла руку, нацелив иглу на сердце куклы. Кэролайн почти рухнула на землю, прижавшись щекой к холодному камню. Её пальцы крепко сжали живот, как будто только силой рук можно было удержать дочку при себе. Туман дрогнул. Сильный порыв ветра сорвал с дуба остатки листьев. Ведьма резко подняла голову — кто-то приближался. Ведьма прижала куклу к груди, сжимая её в пальцах так, будто держала саму жизнь Кэролайн. Её рот растянулся в болезненной улыбке, а руны на коже засветились багровым светом. — Поздно, — прошипела она. — Она уже связана со мной. Фрея шагнула вперёд. Туман будто расступился перед ней. Её глаза сверкали холодным светом, волосы разметались по плечам. Она вытянула руки, пальцы складывались в быстрые, чёткие печати, из уст сорвался древний шёпот заклинания. Воздух задрожал. Запах гари и железа наполнил аллею. Кукла в руках ведьмы задергалась, как живая. Иглы дрогнули, будто их пыталась вытолкнуть невидимая сила. Ведьма зашипела, сделала резкий жест — и Кэролайн снова вскрикнула. Боль пронзила её живот, глаза закатились, дыхание сбилось. — Нет! — голос Элайджи прорезал гул магии. Он метнулся к Кэролайн, колени ударились о камень рядом с её телом. Его руки осторожно подняли её, прижав к себе. Она была бледная, губы посинели, на висках выступили капли пота. Но её ладони всё ещё сжимали живот. — Тише, Кэролайн… — Элайджа говорил почти шёпотом, но каждое слово было наполнено силой. — Ты со мной. Ты и она. Я не позволю… слышишь? Она всхлипнула, пытаясь вдохнуть, её глаза дрожали, блуждая в тумане. Она выдохнула его имя, едва слышно: — Элайджа… Он крепче прижал её к груди, укрывая собой, словно щитом. Его глаза горели — ярость и страх переплелись в них так, что даже он сам не мог бы их различить. Тем временем Фрея выкрикнула заклинание громче, и её ладони вспыхнули голубым светом. Она направила его прямо в ведьму. Взрыв силы отразился эхом по саду. Листья закружились в вихре, ветви дерева застонали, будто жаловались. Ведьма отшатнулась, кукла дрогнула у неё в руках, но она не отпускала её. — Ты думаешь, что можешь защитить её? — выкрикнула ведьма, её голос дрожал от злобы— Она уже моя! Фрея не остановилась. Она шагнула ближе, её глаза светились, руки двигались с нечеловеческой скоростью. Каждое слово её заклинания било по воздуху, как удар молота. Кукла завибрировала. Иглы заскрипели, и одна из них вылетела, упав на землю с металлическим звоном. Кэролайн резко вдохнула. Боль немного отпустила, но тело всё ещё тряслось. Она уткнулась лицом в плечо Элайджи, чувствуя его запах — древесный, с ноткой пряного вина. Его тепло удерживало её на грани. Элайджа обхватил её лицо ладонью, заставил посмотреть на себя. — Смотри на меня. Только на меня. — Его голос был твёрдым, ровным, как якорь. — Ты не одна. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Фрея снова выкрикнула заклинание, и на этот раз вспышка была ослепительной. Ведьма закричала, кукла в её руках загорелась синим пламенем. Иглы начали вылетать одна за другой. — Неееет! — пронзительный крик ведьмы прорезал туман. Она попыталась удержать куклу, но огонь пожирал её пальцы. Руки обугливались, ткань вспыхнула, и вместе с последним всполохом света кукла рассыпалась в пепел. Фрея тяжело дышала, её руки дрожали, но глаза были по-прежнему свирепыми. Она подняла ладонь, начертила в воздухе символ, и невидимая сила оттолкнула ведьму назад. Та упала в туман, её силуэт растворился в серой завесе, и вскоре остался лишь холодный шорох ветра. Тишина вернулась. Но это была иная тишина — напряжённая, натянутая, как струна. Элайджа всё ещё держал Кэролайн на руках. Он осторожно коснулся её живота ладонью, его пальцы дрожали. — Она…? Кэролайн закрыла глаза. Несколько секунд казалось, что всё стихло. Но потом — толчок. Едва заметный, но настоящий. Слёзы скатились по её щекам. Она кивнула. — Она жива. Элайджа выдохнул, как будто только сейчас позволил себе дышать. Его лоб коснулся её волос, и он прошептал: — Никогда больше. Я не позволю этому повториться. Фрея подошла ближе, её голос был срывающимся от усталости: — Это была не случайная атака. Они готовят что-то. Элайджа поднял глаза на сестру, и его взгляд был холодным, как лёд. — Тогда мы должны быть готовы к войне. В особняке царила напряжённая тишина. Туман, что окутывал сад после нападения, уже давно рассеялся, но сам дом будто впитал в себя тревогу. Старинные стены скрипели тише обычного, свечи в канделябрах потрескивали, будто отказывались гореть ровно. Кэролайн сидела в гостиной, закутавшись в мягкий плед. Рядом стояла Фрея — бледная, с тёмными кругами под глазами, но не отходившая ни на шаг. Элайджа тоже был здесь, чуть в стороне, его спина выпрямлена, руки сложены за спиной. Он напоминал мраморную статую — спокойную снаружи, но готовую ожить и обрушиться на врага. А Клауса всё ещё не было. Она знала, что он был в городе, решал свои дела, и даже радовалась этому раньше. Но теперь… страх, боль и чувство слабости, что навалились на неё во время нападения, не отпускали. И она — впервые — ждала именно его. Щёлкнула дверь. Тяжёлый шаг по каменному полу раздался сразу, и в гостиную вошёл Клаус. На нём был тёмный плащ, полы которого колыхнулись от движения. Его глаза, обычно светло-голубые, казались сейчас почти стальными. — Что случилось? — голос прозвучал ровно, но слишком тихо. В нём было напряжение, как в грозе перед ударом молнии. Кэролайн вздрогнула, сжала плед крепче, прижимая его к животу. Она не знала, с чего начать. — Никлаус, — первым заговорил Элайджа, делая шаг вперёд. — На неё напали. Взгляд Клауса сразу метнулся к Кэролайн. Он заметил её бледность, дрожащие пальцы, слишком быстрый ритм дыхания. Его челюсти сжались, мышцы на скулах заиграли. — Как? — это слово сорвалось с его губ, как приговор. Фрея заговорила быстро, но без лишних эмоций: — Ведьма. Она использовала вуду-куклу. Привязка к Кэролайн была настолько сильной, что каждая игла отзывалась в её теле. Я сожгла связь, но это… предупреждение. Клаус молчал. Его взгляд всё ещё был прикован к Кэролайн. — Она пыталась убить ребёнка? — тихо, но с такой интонацией, что даже у Фреи мороз пробежал по коже. — Она пыталась убить их обеих, — вставил Элайджа, и в его голосе звучал гнев, хотя он умел прятать эмоции лучше всех. Клаус медленно прошёл по комнате. Его шаги были слишком размеренными, почти опасными. Он остановился прямо напротив дивана, где сидела Кэролайн. Она подняла на него глаза. В них было всё: усталость, страх, слабая тень злости на саму себя за то, что не смогла защитить дочь. — Ты… в порядке? — спросил он, и голос его, хотя и был глухим, звучал мягче, чем раньше. Она кивнула. Лёгкое движение головы, но оно далось ей с усилием. — С ней всё хорошо… я чувствую. Клаус протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми, но в них чувствовалось сдержанное напряжение, будто внутри него бушевала буря, которую он не выпускал наружу только ради того, чтобы не испугать её. — Это больше не повторится, — сказал он, и это не было обещанием. Это была угроза. Элайджа смотрел на него пристально, словно проверял, насколько далеко готов зайти брат. — Мы не знаем, кто именно стоял за этим. Ведьма была пешкой. — Значит, я найду тех, кто её послал, — голос Клауса стал ледяным. — И сотру их с лица земли. Фрея нахмурилась. — Никлаус, если убить ведьму, которая создала привязку, последствия могут быть непредсказуемыми. Энергия может отразиться на Кэролайн. Он резко обернулся к ней, глаза сверкнули. — Ты хочешь, чтобы я сидел сложа руки, пока они используют её как марионетку? Фрея выдержала его взгляд, но в её глазах мелькнула тень усталости. — Я хочу, чтобы ты сначала подумал. Клаус шагнул ближе к дивану и присел на край, напротив Кэролайн. Его рука легла на её ладонь, всё ещё прижатую к животу. На секунду он закрыл глаза, будто слушал ритм её дыхания и что-то глубже, невидимое. Когда он снова заговорил, голос его стал тише: — Я не позволю, чтобы к ней прикасались. Ни к тебе, ни к девочке. Кэролайн сжала губы. Внутри неё боролись страх и странное, непрошеное тепло от его слов. Она почувствовала, как ребёнок в животе едва заметно толкнул ножкой, будто откликнулся на его голос. Она выдохнула, закрыв глаза. — Она чувствует тебя. Клаус посмотрел на её живот, и в его взгляде мелькнуло что-то новое, едва заметное. Он не произнёс ни слова — только сильнее сжал её ладонь. Элайджа наблюдал за ними. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри него закипало. Он видел — именно сейчас Клаус начинал показывать то, чего раньше избегал: заботу. И это пугало его сильнее, чем нападение ведьмы. Фрея нарушила тишину. — Я наложу защиту на дом. Но это временная мера. Их атаки будут усиливаться. Нам нужно быть готовыми. Клаус встал, его глаза снова стали холодными, как сталь. — Будем. Он уже развернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался. Его взгляд снова скользнул к Кэролайн, и угол его губ едва заметно дрогнул — это нельзя было назвать улыбкой, но это было ближе к ней, чем когда-либо прежде. А она, прижимая ладонь к животу, думала только о том, что зима уже близко. Январь. Совсем скоро её девочка появится на свет. И она должна дожить до этого. Несмотря на ведьм. Несмотря на Эстер. Несмотря на всё. Дом погрузился в сон. Фрея, обессиленная от заклинаний, ушла к себе, Элайджа остался бодрствовать неподалёку, хотя и выглядел так, будто не спал уже несколько суток. Кэролайн, наконец, позволила себе сомкнуть глаза — не потому что чувствовала себя в безопасности, а потому что усталость оказалась сильнее страха. В её комнате было тихо. Лишь ровное дыхание, редкие движения ребёнка в животе. Луна светила сквозь окно серебряным светом, освещая бледное лицо спящей девушки. Клаус стоял у изножья кровати. Его глаза, в темноте светившиеся золотом, были прикованы к ней. Он слушал её дыхание, стук сердца — тихий, но уверенный. Слушал слабое биение маленького сердечка внутри неё. Это было как музыка. И именно это делало его ярость ещё более нестерпимой. Каждая картина последних часов вставала перед глазами: бледное лицо Кэролайн, её крик, руки, судорожно прижимающие живот. Ведьма с куклой в руках. Иглы. Плачущий голос Кэролайн: "Оставь её в покое…". Клаус сжал кулаки. Внутри что-то кипело, давило, жгло. Если он останется рядом ещё хоть немного — он может не сдержаться. Может разбудить её. А он не хотел, чтобы она видела его таким. Он наклонился, почти не касаясь её губами, прошептал: — Спи, любовь моя. Я скоро вернусь. И исчез в ночи.

***

Город спал. Над крышами тянулся дым, пахло сыростью, влажными камнями и ночными фонарями, горящими масляным светом. Но Клаус не шёл — он двигался быстро, как тень, беззвучно. Каждое его движение было наполнено напряжением. Ему не пришлось искать долго. Ведьму нельзя было перепутать: её след был слишком ярким, оставленным в воздухе магией. Он чувствовал её, как зверь чувствует кровь. Небольшая заброшенная часовня на окраине. Окна выбиты, стены трещат, крыша частично провалилась. Внутри — запах трав, крови и чего-то гнилого. И в центре, у старого алтаря, — она. Ведьма. Её руки были обмотаны бинтами, почерневшими от ожогов после магии Фреи. Она сидела на полу, тихо шептала, рассыпая перед собой кости и травы, пытаясь восстановить силы. Клаус вошёл так тихо, что сначала она его не заметила. — Ты хотела прикоснуться к моей семье, — произнёс он, и голос его разнёсся эхом по каменному залу. Ведьма вздрогнула, подняла глаза. На секунду в них мелькнул страх, но тут же сменился презрением. — Ты пришёл слишком поздно. Связь уже была создана. Клаус шагнул ближе. Его глаза сверкнули золотом, клыки блеснули. — Связь разрушена. Моя сестра позаботилась об этом. А ты… останешься со мной. Она засмеялась — хрипло, с надрывом. — Думаешь, смерть меня остановит? За мной стоят те, кто сильнее вас всех. — Возможно, — его голос был холоден, как сталь. — Но ты этого не увидишь. Он метнулся вперёд, схватил её за горло и приподнял над землёй. Её ноги дёргались в воздухе, пальцы вцепились в его руку, но тщетно. Он смотрел в её глаза и видел лишь отголосок того страха, что она принесла в его дом. — Ты сделала так, что она кричала от боли, — его голос был низким, почти рычанием. — Ты заставила мою дочь страдать ещё до того, как она появилась на свет. Ведьма зашипела, пытаясь выговорить заклинание, но он сжал горло сильнее. — Нет, — прошептал он ей прямо в лицо. — Ты не произнесёшь ни одного слова. Он ударил её об алтарь. Камни треснули, кровь брызнула. Она застонала, но снова засмеялась. — Ты думаешь, убьёшь меня — и всё закончится? Глупец. Мы придём за ней. Она не твоя. Эти слова стали последней каплей. Клаус зарычал так, что стены содрогнулись. Его глаза полностью налились золотом, скулы напряглись, лицо исказила ярость первородного зверя. Он вонзил руку ей в грудь, и её крик пронзил ночной воздух. — Она моя дочь, — прошипел он, вырывая сердце. — И никто не посмеет у меня её отнять. Тело ведьмы обмякло. Сердце ещё билось в его ладони, тёплое, живое. Он сжал его до хруста, кровь залила камни под ногами. Тишина. Только его дыхание — тяжёлое, рваное. Клаус стоял среди руин, залитый кровью. В груди бушевала всё та же ярость, но поверх неё — странное облегчение. Он знал, что это только начало. Что за ведьмой придут другие. Но он также знал: он будет убивать каждого, кто посмеет приблизиться к Кэролайн и ребёнку. Он облизнул окровавленную руку, утоляя жажду, и вышел в ночь. Луна светила холодным серебром, но внутри него горел пожар.

***

Когда он вернулся домой, дом был тих. Все спали. Только дверь в комнату Кэролайн была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Она спала, прижимая руки к животу, лицо её было чуть спокойнее, чем вечером. Клаус прислонился к дверному косяку и долго смотрел на неё. Его плечи ещё дрожали от ярости, его руки ещё помнили тепло сердца ведьмы, но в груди впервые за долгую ночь стало чуть легче. Он тихо прошептал: — Я обещал, малышка. Никто к тебе не прикоснётся. Никогда. И закрыл дверь.