Тяжесть цепей

Утро в Новом Орлеане начиналось тихо. Солнце едва пробивалось сквозь туман, и в окнах особняка отражался бледный, водянистый свет. Воздух был влажным, пах чем-то сырым и холодным — словно ночь не успела отступить окончательно. Кэролайн открыла глаза медленно, будто сквозь толщу воды. Сон был беспокойным: то и дело она просыпалась, слышала странные звуки в тишине, чувствовала резкую боль в животе, которая, впрочем, быстро проходила. Казалось, будто сама ночь пыталась дотянуться до неё, но не смогла. Она поднялась на подушках, плед соскользнул на колени. В комнате было прохладно, и она тут же обняла себя руками. Внутри живота девочка чуть шевельнулась, мягко, осторожно. Кэролайн улыбнулась — едва заметно. — Доброе утро, малышка, — прошептала она. Её пальцы скользнули по округлости живота, и она вдруг ощутила: что-то изменилось. Не с ребёнком — с домом. Атмосфера. В воздухе витала тяжесть, невидимая, но ощутимая. Как будто стены помнили что-то, о чём не хотели говорить. Она откинула плед, встала, осторожно сделав шаги к окну. За стеклом сад был покрыт тонкой изморозью. Листья дуба, оставшиеся с осени, стали хрупкими, словно стеклянными. Красиво. Но её это не успокоило. Интуиция подсказывала: ночью что-то произошло. И это «что-то» было связано с ним. Она спустилась вниз, ступени скрипели под её лёгкими шагами. В гостиной уже был Элайджа — сидел в кресле с книгой в руках, но глаза его были прикованы вовсе не к страницам. Он задумчиво смотрел в огонь камина, будто искал в нём ответы. — Доброе утро, — тихо произнесла она, останавливаясь у дверного проёма. Элайджа поднял взгляд, кивнул. — Ты как себя чувствуешь? — Лучше, — ответила она, хотя голос прозвучал неуверенно. Элайджа смотрел на неё слишком внимательно, но ничего больше не сказал. Только снова опустил взгляд к огню. Она пошла дальше. На кухне пахло кофе и свежим хлебом. За столом сидела Фрея — бледная, с уставшим лицом, но всё равно улыбнулась Кэролайн. — Ты спала? — спросила она мягко. — Немного, — Кэролайн села напротив. — А ты? Фрея лишь усмехнулась: — Ведьмы редко отдыхают. И только после этого Кэролайн заметила: в кухне было ещё одно присутствие. Тихое, тяжёлое. Клаус. Он стоял у окна, спиной к ним. В руках держал бокал с вином, хотя на часах было едва восемь утра. Его плечи были напряжены, волосы чуть растрёпаны, будто он вернулся домой не так давно. Кэролайн замерла, наблюдая за ним. Внутри что-то дрогнуло. Она знала. Не могла объяснить, но знала. — Доброе утро, — сказала она, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно. Клаус медленно обернулся. Его глаза встретились с её взглядом — холодные, спокойные, но в глубине пряталось что-то дикое. Он улыбнулся уголком губ, слишком быстро, чтобы улыбка показалась настоящей. — Доброе утро, любовь моя. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они завтракали молча. Фрея что-то бормотала о травах и защитных кругах, Элайджа время от времени вставлял короткие фразы, но Кэролайн почти ничего не слышала. Она смотрела на Клауса. На то, как он сидел, на то, как его пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимали нож и вилку. На то, что он ни разу не притронулся к еде. Вино в бокале оставалось нетронутым. Но он держал его, будто это был не напиток, а оружие. Когда он поднял глаза и встретился с её взглядом, сердце Кэролайн забилось быстрее. В его зрачках мелькнуло нечто — тень ночи, след от того, что он сделал. Она отвернулась первой. После завтрака Клаус ушёл в мастерскую. Кэролайн, сжав плед на плечах, решилась пойти за ним. Она знала, что Элайджа будет против — что лучше не трогать Клауса в такие моменты. Но что-то внутри тянуло её туда. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Она заглянула. Он стоял у мольберта. Но вместо кистей — его руки были окровавлены. Не свежей кровью, нет, но следы на коже остались. Он не заметил её сразу: был поглощён холстом. На нём виднелись резкие мазки красного, чёрного, золотого. Картина больше напоминала взрыв, вихрь, чем что-то конкретное. Кэролайн сделала шаг внутрь. — Ты рисовал? Клаус вздрогнул, обернулся. На секунду в его глазах мелькнула ярость, но тут же исчезла, сменившись мягкой улыбкой. — Лишь пытался избавиться от мыслей. Она посмотрела на его руки. Он заметил её взгляд и медленно опустил их. — Это не твоё дело, — произнёс он, но голос его был не резким, а уставшим. — Ты был не здесь этой ночью, — тихо сказала она. — Я знаю. Молчание. Он шагнул ближе, так, что между ними осталось всего несколько сантиметров. Его глаза блестели, и в них читалось то, что он не сказал словами: Да, я был там. Да, я сделал это. И сделал бы снова. Он поднял руку, осторожно коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, но в прикосновении было столько силы, что у неё перехватило дыхание. — Я сделал то, что должен был, — прошептал он. — Чтобы ты и она были в безопасности. Кэролайн закрыла глаза. Внутри боролись страх и странное чувство защиты, которое он внушал. Она знала: он сделал нечто страшное. Но она также знала — это было ради неё. Ради ребёнка. Она прошептала: — Обещай, что вернёшься всегда. Клаус улыбнулся — тихо, почти незаметно. — Всегда. И в этот момент она почувствовала толчок внутри живота. Девочка снова отозвалась. Кэролайн знала: грядут новые атаки, новые битвы. Но сейчас — только этот миг. Утро, пахнущее тревогой. И Никлаус, стоящий рядом, весь пропитанный ночью, но всё равно здесь, с ней.

***

День тянулся долго, серый и вязкий, как туман, что не спешил покидать улицы города. В доме было тихо. Фрея ушла готовить новые защитные круги, Клаус закрылся в мастерской, и оттуда доносились редкие звуки — скрип мольберта, звук кисти по холсту, иногда приглушённое рычание, когда он не мог справиться с собственными мыслями. Кэролайн сидела в библиотеке. Это место она полюбила почти сразу: старые книги, запах пыли и дерева, высокие стеллажи до самого потолка. Здесь было уютнее всего, и здесь легче всего было почувствовать себя в безопасности. Она устроилась в кресле у окна, закутавшись в шерстяной плед, на коленях — блокнот. Пыталась писать, но мысли рассыпались. Слова упрямо не складывались в строчки. Каждый раз, когда ручка касалась бумаги, перед глазами вставал вчерашний вечер: иглы, боль, холодный голос ведьмы. Рука невольно легла на живот. Ребёнок шевелился чуть активнее, чем обычно, будто тоже чувствовал напряжение. — Всё хорошо, малышка, — прошептала она. — Я рядом. Мы вместе. Тишину нарушил тихий шаг. Ровный, спокойный — она сразу поняла, кто это. — Элайджа, — произнесла она, не поднимая головы. — Ты всегда такой тихий. — Привычка, — ответил он, входя в библиотеку. Его шаги эхом раздались по паркету, он остановился у полки и, как всегда, провёл пальцами по корешкам книг, будто выбирал что-то. Но в этот раз взгляд его был направлен не на книги, а на неё. Кэролайн отложила блокнот, посмотрела на него внимательно. — Ты хочешь что-то сказать. Я вижу по твоему лицу. Элайджа сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его спина оставалась идеально прямой, руки за спиной, но в каждом движении чувствовалась скрытая тревога. — Ты права, — сказал он. — Я хочу поговорить. Она чуть напряглась, но кивнула. — Слушаю. Он остановился напротив, на расстоянии, которое всё же казалось слишком близким. Его глаза — спокойные, тёмно-карие — смотрели прямо в неё. — Вчерашняя ночь показала, насколько далеко враги готовы зайти. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — И насколько хрупкой может оказаться твоя безопасность. Кэролайн вздохнула, опустила взгляд. — Я знаю. Я… я не успела даже понять, что происходит. Элайджа слегка наклонил голову. — Именно поэтому я хочу быть честным с тобой. Она снова подняла глаза, и в его взгляде было нечто — не только забота, но и боль. Старая, застарелая, которая всегда жила в нём. — Ты доверяешь Никлаусу, — сказал он тихо. — Но должен ли я напоминать тебе, кто он на самом деле? Эти слова прозвучали не обвинением, а как осторожное предостережение. Но всё равно укололи. Кэролайн нахмурилась. — Я знаю, кто он. Думаешь, я не понимаю? — её голос дрогнул. — Думаешь, я закрываю глаза? Элайджа сделал паузу, будто давая ей возможность выговориться. — Тогда ты должна понимать и другое. Его любовь… — он сделал акцент на слове, — всегда идёт рука об руку с разрушением. Она крепче прижала плед к животу. Внутри вспыхнула смесь злости и обиды. — Он не такой с ней. С нашей дочкой. — Она специально сказала «с нашей», хотя и понимала, что Элайджа воспримет это по-своему. Элайджа чуть приподнял бровь, но промолчал. Его глаза стали ещё внимательнее. — Возможно. Но ты видела его сегодня утром? Кэролайн замерла. Сердце толкнулось быстрее. Она вспомнила: его руки, всё ещё в следах крови; его взгляд, в котором пряталась ночь; его улыбку, слишком быструю, чтобы быть настоящей. — Да, — прошептала она. — Он сделал то, чего ты боялась даже представить, — продолжал Элайджа мягко, но настойчиво. — И будет делать это снова. Ради вас, как он говорит. Но в его мире нет полутонов. Он уничтожает. Всегда. Кэролайн отвернулась к окну. За стеклом небо всё ещё было затянуто облаками. Она видела только серый свет и ветви дуба, качающиеся от ветра. — Может быть, это именно то, что нам нужно, — сказала она после паузы. — Чтобы он уничтожил их. Всех, кто хочет нам зла. Элайджа подошёл ближе, его тень упала на неё. Он наклонился немного, так что их глаза оказались почти на одном уровне. — И когда он закончит с врагами… кто останется рядом с ним? Она не ответила. Элайджа смотрел на неё ещё несколько секунд, потом выпрямился. Его голос стал мягче, тише: — Я не прошу тебя отвернуться от него. Я прошу тебя быть осторожной. Потому что я знаю своего брата. И знаю, что рядом с ним слишком легко забыть, где кончается защита и начинается разрушение. Он сделал шаг назад, оставив её в тени книжных стеллажей. — Подумай об этом, Кэролайн. Ради неё. И вышел из библиотеки, оставив после себя тишину. Кэролайн сидела неподвижно. В груди сжалось так, будто воздух стал тяжелее. Она положила ладонь на живот, и ребёнок мягко пошевелился, словно отвечая ей. Она прошептала: — Он прав? Или… я просто боюсь признать, что не смогу без него? Но ответа не было. Только шорох страниц, когда сквозняк перелистнул раскрытую книгу на столе. Библиотека тонула в полумраке. Огонь в камине уже почти угас, свеча на столе потрескивала, оставляя на потолке тени, похожие на когти. Кэролайн всё ещё сидела с блокнотом на коленях, но писать было невозможно. В голове крутилось одно: слова Элайджи. «Его любовь всегда идёт рука об руку с разрушением…» Она прижала ладонь к животу — ребёнок толкался чуть сильнее обычного. — Всё в порядке, милая, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Дверь с грохотом распахнулась. — Достаточно! Кэролайн вздрогнула. На пороге стоял Клаус. Его плечи вздымались, глаза сверкали золотым светом, лицо было искажено яростью. — Клаус… — осторожно начала она. — Я слышал, — перебил он, заходя внутрь. — Всё, Кэролайн. Каждое слово, каждый шёпот моего «честного» брата. Он шагал по комнате, как зверь в клетке. Его руки сжимались и разжимались, на скулах ходили желваки. — Значит, он снова напел тебе в уши, что я — чудовище? Что я разрушу всё, к чему прикоснусь? Кэролайн поднялась, опираясь на спинку кресла. — Он не говорил… — Не говорил?! — Клаус рванул к ней, и за миг оказался прямо перед ней. — А что тогда? Ты думаешь, я не понял? Она встретила его взгляд — и сердце кольнул страх. В его глазах не было привычного хитрого блеска, только огонь, дикий, беспощадный. — Клаус, — произнесла она тихо, — ты пугаешь меня. Эти слова ударили по нему, как плеть. Он резко втянул воздух, но вместо того чтобы отступить, сделал шаг ещё ближе, схватив её за руку. Его пальцы вцепились слишком сильно — настолько, что Кэролайн вскрикнула. — Боишься? — прошептал он, а потом крикнул: — Боишься меня?! — Клаус, мне больно! — её голос сорвался. Только тогда он посмотрел вниз и увидел: его пальцы сжали её запястье так сильно, что кожа побелела. Ещё чуть-чуть — и он мог бы сломать кость. Клаус замер. В его глазах сверкнула та же паника, с какой тонущий вдруг понимает, что вода затянула его слишком глубоко. Он резко отпустил её руку, и Кэролайн отшатнулась, прижимая запястье к груди. — Нет… — прошептал он, пятясь назад. — Нет, я не… Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на её лицо, на испуг в глазах, на то, как она прикрывает живот руками — защищает не себя, а ребёнка. Он отступил ещё, ударился спиной о книжный стеллаж. Книги посыпались вниз, но он даже не заметил. — Я… я не хотел, — его голос дрожал, как у ребёнка. — Кэролайн, я клянусь… Она стояла неподвижно, глаза блестели от слёз. — Ты сделал мне больно, Клаус, — сказала она тихо, почти шёпотом. Эти слова разбили его окончательно. Он вскинул руки, будто хотел ухватиться за воздух, потом резко закрыл лицо ладонями. Внутри его разрывала ярость на самого себя. — Чёрт! — рявкнул он, и в этом рёве было столько боли, что стены дрогнули. — Я не должен был! В следующее мгновение он сорвался. Вампирская скорость — и его уже не было. Дверь хлопнула так сильно, что стекло в раме затрещало. Кэролайн осталась одна в тишине. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Она медленно опустилась обратно в кресло, прижимая ладонь к животу. — Всё хорошо, малышка, — её голос дрожал. — Всё хорошо. Он просто… он испугался. Сам себя. Она посмотрела на своё запястье: на коже проступал красный след его пальцев. Слёзы защипали глаза, но она не позволила им упасть. «Он может быть чудовищем… но в эту секунду я видела — он боится именно этого. Больше, чем чего бы то ни было.» Ночь была сырая, холодная. Улицы города окутал туман, фонари тускло мерцали, отражаясь в лужах. В воздухе пахло мокрой землёй и железом — как будто сама ночь ждала крови. Клаус мчался, как тень. Каждое его движение было резким, неровным. Он не выбирал цель — просто шёл туда, где был запах людей, пульс, жизнь. Ему нужно было утопить внутри себя крик, который звучал с тех пор, как он увидел страх в глазах Кэролайн. «Клаус, мне больно…» Эти слова гремели в его голове. Каждый шаг — как удар молота, каждое биение сердца — как плеть. Он нашёл их быстро: компания из трёх парней, возвращавшихся из таверны. Смех, запах алкоголя, ничего не подозревающие взгляды. И в следующее мгновение они уже кричали, когда Клаус вцепился зубами в шею одного из них. Горячая кровь хлынула в рот. Он пил жадно, как зверь, вырываясь из оков собственной боли. Второй бросился бежать, но Клаус метнулся за ним, сбил с ног и разорвал горло. Крики стихли, ночь наполнилась только звуками рычания и хрипов. Третий остался жив чуть дольше, умоляя о пощаде. Клаус схватил его за волосы, поднял голову и прошипел: — Молчи. Ты всего лишь кукла для моей ярости. И вонзил клыки, впиваясь до хруста. — Довольно. Голос разнёсся по улице, словно туман сам заговорил. Клаус замер, кровь текла по его подбородку. Он медленно поднял глаза — и увидел Элайджу. Брат стоял в нескольких шагах, идеально ровный, с руками за спиной, как будто явился не в грязь и кровь, а на приём. Но глаза его говорили больше слов: холод, усталость, боль. — Братец, — произнёс Клаус, облизнув окровавленные губы. — Ты выбрал неподходящий момент для нравоучений. Элайджа подошёл ближе, взгляд его упал на тела. — Ты называешь это моментом? Это — распад, Никлаус. Ты теряешь себя. Клаус рассмеялся, но смех был хриплым. — Теряю себя? О нет, дорогой брат, я лишь возвращаюсь к тому, кто я есть на самом деле. Зверь, монстр, убийца. Ты же всегда говорил именно так. Элайджа задержал взгляд на нём. — Я говорил это не для того, чтобы ты принимал своё проклятие с гордостью. Я пытался уберечь тебя от него. Клаус резко бросил тело на землю, кровь брызнула на камни. — Уберечь? — он шагнул вперёд, и в глазах его снова сверкнуло золото. — От чего? От самого себя? От ярости, что кипит во мне с рождения? От того, что мать хотела убить меня, а отец считал меня уродом? Элайджа выдержал удар слов, но голос его стал жёстче. — Я хочу уберечь Кэролайн. И ребёнка. Эти слова обрушились на Клауса сильнее, чем воспоминания. Он замер, его лицо исказилось. — Ты думаешь, я причиню им вред? — прорычал он. — Думаешь, я способен… на это? Элайджа не отвёл взгляда. — Сегодня вечером ты причинил ей боль. Тишина. Только капли крови падали с пальцев Клауса на камни. — Я не хотел, — выдохнул он. Голос сорвался. — Чёрт, Элайджа, я не хотел. Я… я видел её глаза. Она испугалась меня. Меня! Он ударил кулаком в стену дома, камни треснули. — Я не могу это вынести! Элайджа сделал шаг ближе. Его голос был мягче, но твёрд: — Тогда остановись. Пока ещё можешь. Клаус обернулся, лицо его было залито кровью и слезами, которых он не замечал. — Остановиться? Если я остановлюсь, я стану слабым. А если я слаб — они придут за ней. Они заберут её! — он ударил себя в грудь. — Моё сердце разорвётся, если это случится. Элайджа смотрел прямо в него. — Сила — не в том, чтобы убивать всё, что движется. Сила — в том, чтобы удержаться, когда твоя ярость требует крови. — Легко тебе говорить! — рявкнул Клаус. — Ты всегда был идеальным, благородным, любимым! А я? Я всегда был ошибкой! И теперь, когда у меня есть шанс на семью, ты хочешь сказать, что я сам её уничтожу? Элайджа приблизился почти вплотную. Его голос был твёрдым, как сталь. — Если ты не возьмёшь себя в руки, Никлаус, — именно так и будет. Между ними повисла тишина. Две силы, две истины — столкнувшиеся прямо в центре ночи. Клаус стоял, тяжело дыша, кровь капала с его подбородка. Он хотел ударить брата, хотел разорвать, кричать — но вместо этого резко отступил назад. — Не смей больше говорить с ней о моих слабостях, — его голос был низким, угрожающим. — Она — моё. И он исчез в ночь, оставив за собой только запах крови и эхо рыка. Элайджа остался среди тел. Он закрыл глаза и прошептал: — Нет, брат. Она — не твоя собственность. Она — твой последний шанс.

***

За окном кружился первый снег. Медленные белые хлопья падали на тёмные крыши, ложились на мостовую, растворялись в лужах и на тёплых камнях, но не переставали идти. Город, ещё недавно серый и холодный, словно укутался в мягкое покрывало. Воздух стал тише, приглушённее, будто сам мир боялся нарушить хрупкую красоту зимнего утра. В комнате было прохладно. Тяжёлые шторы не до конца скрывали окно, и серебристый свет луны падал на кровать, где, завернувшись в одеяло, спала Кэролайн. Сон пришёл быстро, но вместе с ним — и образ. Она снова была девочкой. В комнате детства — яркие обои, ночник в форме звезды, любимая мягкая игрушка на подушке. На кровати рядом сидела мама. Её тёплые руки осторожно скользили по волосам дочери, пальцы перебирали пряди, как когда-то много лет назад. Голос звучал тихо, певуче, колыбельная лилась словно ручей — простая, знакомая с детства мелодия. — Всё будет хорошо, милая, — шептала мама. — Ты сильная, но тебе не нужно быть сильной всё время. Позволь себе плакать. Маленькая Кэролайн закрыла глаза, прижимаясь к материнской ладони, и почувствовала спокойствие, какое давно не знала. И вдруг — пустота. Голос оборвался. Тепло исчезло. Мягкая ладонь растворилась, и комната погрузилась в тьму. Кэролайн вскрикнула и распахнула глаза. Она проснулась. Веки были мокрыми, ресницы слиплись от слёз. Горло сжало, дыхание сбилось. Она села на кровати, прижимая ладонь к губам, чтобы не разбудить никого в доме. — Мам… — вырвалось шёпотом. И новые слёзы побежали по щекам. Спустя несколько минут она уже шла вниз по лестнице. На ней был тёплый кардиган поверх ночной рубашки, босые ноги дрожали от холода, но идти обратно не было сил. Ей нужно было куда-то, где можно дышать. На кухне было темно, только свет от фонаря за окном пробивался сквозь занавеску. На столе лежала кружка, кто-то забыл вечером. Запах древесного дыма тянулся из камина в гостиной. Она включила маленькую лампу на стене и села за стол. Слёзы всё ещё катились, и она торопливо вытерла их рукавом. Левую руку, ту, где на запястье красовался синяк от пальцев Клауса, она спрятала под столом. Спрятала — словно от самой себя. — Кэролайн? Его голос раздался неожиданно, и она вздрогнула. В дверях стоял Клаус. На нём была белая рубашка, небрежно застёгнутая, волосы чуть растрёпаны. Он выглядел так, будто почти не спал — и это было правдой. Он увидел её — и нахмурился. — Почему ты плачешь? — спросил он тихо, но в голосе сквозила тревога. Она быстро отвела взгляд, пытаясь стереть слёзы. — Всё нормально. Просто сон. Он вошёл в кухню, шаги его были мягкими, но настойчивыми. Он остановился напротив, положив руки на спинку стула. — Сон? Такой сон, что заставил тебя бежать сюда, посреди ночи? Она молчала. Клаус медленно наклонился ближе, заглядывая ей в глаза. — Ты прячешь что-то от меня, Кэролайн. Я вижу это. Она резко отодвинулась назад, но не успела — его рука потянулась, и большим пальцем он осторожно смахнул слезу, блеснувшую на её щеке. Кэролайн застыла. От его прикосновения сердце болезненно толкнулось. — Не надо, — прошептала она, срываясь. — Пожалуйста. Он нахмурился, глаза его сверкнули золотым на миг. — Ты боишься меня. — Я… — голос сорвался. Она сглотнула и отвела взгляд. Она молчала. Слёзы снова наполнили глаза, и она быстро закрыла лицо ладонями. Клаус медленно обошёл стол и опустился рядом с ней на колени. Осторожно коснулся её запястья, но она дёрнулась. Тогда он просто положил ладонь ей на плечо. — Кэролайн, — голос его дрожал, хотя он пытался говорить спокойно, — я никогда не прощу себе то, что сделал. Никогда. Я… я не хотел. Но я слишком привык хватать, удерживать, бояться, что у меня отнимут… Он осёкся, глядя на неё. — Я не хочу, чтобы ты боялась меня, — сказал он почти шёпотом. — Это убивает меня. Она чуть повернулась к нему, и слёзы покатились по щекам. — А что мне делать, Клаус? Ты пугаешь меня своим гневом. Ты всегда на грани. Я не знаю, выдержу ли я это. Он закрыл глаза, прижал её голову к своей груди. Его руки крепко обняли её, но на этот раз без боли, осторожно. — Плачь, любовь моя, — прошептал он. — Плачь. Я буду держать тебя. Она сначала хотела отстраниться, но его голос, хриплый и дрожащий, разломил её сопротивление. Она уткнулась в его грудь и наконец позволила себе рыдать. Долго, тяжело, всхлипывая так, будто выпускала всё, что копилось за последние недели. Он гладил её по волосам, прижимал ближе, шептал: — Ты не одна. Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если ты ненавидишь меня — я всё равно буду рядом. Она подняла голову, глаза красные, ресницы мокрые. — А если однажды я не смогу? Если я решу, что всё это слишком? Он встретил её взгляд. Его собственные глаза блестели — то ли от слёз, то ли от отражения огня. — Тогда я буду умолять. Буду стоять на коленях, ломать мир, но не отпущу. Ты и она — всё, что у меня есть. Всё. Она долго смотрела на него, дыхание всё ещё сбивалось. И впервые за долгое время — позволила себе поверить. Хоть на мгновение. Она прижалась к нему снова, и он крепче обнял её, закрыв глаза. Снег за окном падал всё гуще. Ночь скрывала их обоих, а в доме стояла только тишина — тишина, в которой звучал их дыхание, всхлипы, и тихий, хриплый шёпот Клауса: — Всё будет хорошо, любовь моя. Я заставлю этот мир не тронуть вас. Клянусь.