Запись

Дом встретил их тишиной. Только шаги — тяжёлые, сбивчивые, отдавались по деревянному полу, пока Максим вёл её внутрь, поддерживая под локоть. Дождь стих, но прохлада осталась — внутри и снаружи. Он помог снять куртку, повесил аккуратно. Ангелина стояла, покачиваясь, босиком. Волосы растрёпаны, тени под глазами, взгляд мутный — но именно сейчас она казалась какой-то особенно живой. Не собранной, не сильной — а настоящей. — С тобой всё в порядке? — спросил он, осторожно, почти шёпотом, будто боялся разрушить хрупкий остаток её достоинства. Она кивнула. — Да. То есть… нет. Да хуй его знает. — Улыбнулась неровно. — Прости, я не умею быть пьяной достойно.Не как некоторые Он чуть хмыкнул. — Умеешь. Просто ты привыкла всё держать. Даже алкоголь. — А сейчас я держусь из последних сил. Он посмотрел на неё внимательно. Глубоко. — Не держись. Ангелина молча подошла ближе. Остановилась в нескольких сантиметрах, посмотрела ему в глаза. Мутно. Уязвимо. Но с тем самым вызовом, который он знал наизусть. — Знаешь, в чём я хороша, Максим? — В сарказме? — усмехнулся он, но в голосе уже проскользнула тревога. Она покачала головой. — Хм...В том, чтобы отдаваться, когда больше ничего не работает. Он нахмурился. — Ангелина… — Нет, слушай. — Она сделала шаг ближе. Их тела почти соприкоснулись. — Мы оба сломаны. Мы оба что-то чувствуем. И ты хочешь меня, правда? Он не ответил. Он смотрел на неё. Долго. Слишком. — Тогда возьми меня,жестко,прям вдолби меня в кровать— прошептала она, глядя прямо в глаза. — Просто возьми. Я больше не знаю, как иначе заглушить то, что сожжёт меня изнутри. Она взяла его ладонь, положила себе на талию, потом — чуть выше.Вторую прямо на грудь — Ты можешь. Сейчас. Здесь. Я не буду говорить «нет».Это твой последний шанс вытрахать меня до последнего вздоха. Его пальцы дрогнули. Он чувствовал, как под кожей её сердце бьётся неравномерно.— А ты будешь жалеть утром? — Я уже жалею. О том, что не сделала этого раньше.—Сказав это Ангелина принялась снимать ремень с мужчины. Он закрыл глаза. Вдохнул. И всё внутри сжалось. Он хотел её. Всю. Тело. Кожу.Взгляд. Он помнил, как её губы дрожали, как она выдыхала его имя тогда, на кухне. Но сейчас… — Нет, — прошептал он. — Не так. Она замерла. — Почему? — Потому что я не хочу брать тебя, когда ты хочешь исчезнуть. Он сделал шаг назад. Пальцы соскользнули с её талии. — Я хочу тебя, Ангелина. Больше, чем когда-либо. Но не как способ забыться. Я хочу тебя трезвую, злую, жёсткую, настоящую. Чтобы ты знала — я не просто хочу твоё тело. Я хочу всё. Она смотрела на него долго. Сначала — с непониманием. Потом — с чем-то тёплым. Щемящим. И когда она заплакала — он не удивился. Подошёл. Обнял. Молча. Крепко. — Спи, — только и сказал он. — А утром… мы решим, как жить с этим дальше. И она, впервые за долгое время, позволила себе уснуть — в его руках. Голова гудела. Не колола — гудела, будто в ней пульсировал воздух, слишком плотный, чтобы дышать. Ангелина прищурилась, закрывая лицо рукой, и только потом поняла, где проснулась. Постель — не её. Одеяло — серое, чуть колючее. Она зажмурилась сильнее. Не от боли. От осознания. А значит… всё это было. Всё, что она вчера позволила. Все слова. Все слёзы. То, как она почти предложила себя ему, как способ убежать. Это был не сон На кухне пахло кофе. Горько, крепко — так, как она любила. Ангелина вошла, закутавшись в серый плед. Волосы спутаны, глаза прищурены от боли в висках, но в ней — всё равно грация. Максим стоял у плиты, наливал кофе в две кружки. Не обернулся, только усмехнулся: — Ну здравствуй, утро раскаяния. — Заткнись, — пробормотала она, садясь за стол. — У тебя это вчера получше получалось, — продолжил он, всё тем же тоном. — Там, в прихожей, где ты предлагала мне себя, как горячее блюдо на заказ. — Максим… — Что? Я просто напоминаю. Вдруг ты забыла. Она посмотрела на него. Уставшая, с отголоском раздражения, но без настоящей злости. Он поставил перед ней кружку. Сел напротив. Его взгляд — спокойный, тёплый, но с искрой. — Хочешь, поменяемся ролями? — В каком смысле? Он облокотился на стол, чуть наклонился вперёд. — Я скажу: «Ты мне нужна. Сейчас. Здесь. Можешь не говорить “нет”. Я не отпущу тебя. Я хочу твоё тело, твою душу, твои волосы на моём плече и твой хриплый голос подо мной». Ангелина замерла. Слишком резко. Он не отвёл глаз. — Только ты уже трезвая, — добавил он. — И можешь послать меня к чёрту осознанно. Молчание. Она сделала глоток кофе. Горячий. Обжигающий. Но лучше, чем всё, что она чувствовала внутри. — Ты в своём уме? — Ты же говорила, что хочешь меня. Теперь моя очередь. — Его голос был хриплым, но не давящим. — Или ты думала, это работает в одну сторону? Она опустила взгляд. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, как точно он её поддел. — Ты издеваешься? — Нет. Я предлагаю. — Он встал, медленно обошёл стол. Подошёл сзади. Его голос стал тише: — Хочешь — отвергни. Хочешь — скажи «поздно». Но я не буду вечно делать вид, что мне всё равно. Он наклонился к её уху: — Только скажи — и я тебя возьму. Прям как ты хотела.Всю. По-настоящему. Не как в пьянке. А так, чтобы ты забыла, как прятаться. Она не пошевелилась. Дыхание сбилось. Губы чуть приоткрыты. — Я не скажу, — прошептала она. — Тогда подожду. — Он отступил. Спокойно. С достоинством.— Но ты это скажешь. Когда будешь готова — не убегать. Она слышала, как закрылась дверь. Не громко — просто щелчок, как выстрел. Максим вышел — не потому что ушёл, а потому что оставил ей пространство. Как всегда. Не давил. Не держал. Не дотягивал руки до предела. И от этого ей стало хуже. Ангелина осталась на кухне одна. Кружка в руках — обжигающе горячая. Губы пересохли. В горле стоял ком. Она встала. Прошла в гостиную. Прислонилась лбом к холодному стеклу окна. — Почему ты не взял меня?.. — прошептала она вслух. — Почему ты не сделал это тогда? Почему заставляешь меня быть настоящей?.. В груди защемило. Она сжала кулаки. Гнев накатывал — на него, на себя, на их невозможную близость, которая только делает больнее. Он предлагает быть рядом — но она не умеет, чёрт возьми, быть рядом. Она резко сдёрнула плед с дивана, отшвырнула кружку — та глухо стукнулась о пол и покатилась под стол. — Ты хочешь меня такой? — выкрикнула она в пустоту. — Честной? Грязной? Настоящей? — голос сорвался. — Да я сама не знаю, какая я, Максим! Я ломаю всё, к чему прикасаюсь! Слёзы подступили неожиданно. Она села на пол прямо у окна, сжав колени руками. Дышала тяжело, как будто кто-то сжал ей грудь изнутри. — Не могу. — всхлип. — Не могу позволить себе быть любимой. Потому что каждый раз, когда кто-то приближается, я думаю — он уйдёт. Он увидит, что я — не сильная. Что я — дыра, выжженная изнутри. Она вспомнила его взгляд. Ровный. Глубокий. Его руки — на её талии. Его голос у уха: «Скажи — и я тебя возьму». И это убивало. Он не манипулировал. Не ломал. Он видел её. И не отворачивался. — А я — не умею, — выдохнула она. — Я умею только разрушать. Прятаться. Прятать всё хорошее, что есть. Она откинулась затылком к стене. В голове звенело. В сердце — как будто осталась пустая комната. Дом был тихим. Максим проснулся рано, как обычно. Тишина — плотная, как утренний туман. Он надел свитер, прошёл по коридору босиком. В воздухе ещё держался слабый запах кофе и ночной грозы — будто всё, что было вчера, всё ещё витало в воздухе. Он зашёл на кухню — пусто. И только повернув голову к гостиной, увидел её. Ангелина сидела на полу у окна, в обнимку с подушкой, скрутившись, как будто защищалась даже во сне. Волосы растрёпаны, щека прижата к колену. Его рубашка на ней сбилась, оголяя плечо. Кружка — валяется под столом, опрокинутая. Она заснула там, где закончился её срыв. Не убралась. Не закрылась. Не вернулась к привычному бегству. Максим не стал подходить сразу. Просто встал напротив, чуть поодаль, опираясь рукой о стену. Смотрел. Долго. И больно. Её лицо стало другим. Мягче. Уставшим. В этом сне не было ни контроля, ни маски. Только усталость и страх. Он сделал шаг. Потом второй. Присел рядом, не касаясь. Его голос был ниже шёпота: — Вот ты где. Ангелина шевельнулась, морщась от света, но не проснулась. Он провёл рукой по её волосам — медленно, как будто боялся спугнуть. Она дёрнулась чуть, всхлипнула во сне, губы дрогнули: — …не умею быть нужной… Он понял — это изнутри, это то, что она думала даже во сне. Даже во сне не отпускала страх. Максим сел на пол, подтянул колени, облокотился локтями. Тихо вздохнул. — А я не умею не беречь. Особенно тебя. Он смотрел на неё, как смотрят не на женщину, а на самую уязвимую часть себя. В нём кипело всё: и вина, и желание, и злость на то, что она считает себя ненужной. Он знал: стоит только обнять — и она проснётся, напрягётся, начнёт отталкивать. Поэтому он не тронул. Просто сидел рядом. Снова — рядом. Не требуя. Не спасая. Просто ждал. Кофе уже закипал, когда Ангелина вошла на кухню. Медленно, босиком, в той же рубашке. Волосы растрёпаны, лицо осунувшееся, но в глазах — будто вернулась к себе. Сложно было сказать, проснулась ли она по-настоящему… или просто перестала прятаться. Максим не повернулся, но голос его прозвучал ровно: — Будешь кофе или снова спрячешься под пледом и будешь делать вид, что меня не существует? — Лучше яд. — Ангелина прошла к стулу, села, не глядя на него. — Но кофе — сойдёт за компенсацию. Он усмехнулся. — Ну, яд с молоком у меня пока не закончился. Она потянулась за сигаретой, но потом передумала. Руки дрожали — еле заметно, но он видел. И не стал делать ни одного лишнего движения. — Ты был рядом? — спросила она через паузу. — Там, у окна. — С утра — да. Всю ночь — нет. Хотел дать тебе право побыть одной… насколько это вообще возможно, когда ты спишь в моей рубашке на полу у окна. — Не иронизируй. — Она вздохнула. — Я… вчера сломалась. — Я видел. — И ты всё равно остался? Он налил кофе, поставил перед ней. Сел напротив. Тихо. — Я не ухожу, Ангелина. Даже когда ты сама от себя бежишь. Она опустила взгляд. Молча взяла кружку. Сделала глоток. И снова тишина между ними. Но в этот раз — не тяжёлая. Скорее… спокойная. Как будто оба знали: слова сейчас не так важны, как сам факт — они здесь. Вместе. — Я вчера была… невыносима, — тихо сказала она. — Ты была настоящая. — Он пожал плечами. — И, если честно, мне это чертовски нравится. Даже если ты в истерике, с упрямством и этой своей привычкой срываться на укусы вместо слов. — Я не умею по-другому. — А я не прошу тебя меняться. Я просто хочу, чтобы ты не гнала меня прочь, когда тебе становится страшно. Пауза. Она посмотрела на него. Прямо. Долго. — А если я опять тебя укушу? — Тогда укуси. — Он наклонился чуть ближе. — Только потом поцелуй туда же. Она усмехнулась. Не громко. Почти по-настоящему. — Ты мазохист, Левин. — Только с тобой, Изосимова. Она сделала глоток кофе. Глубокий. Горячий. А потом выдохнула и прошептала: — Я не готова к «мы». — А я не прошу говорить это вслух. Я просто уже в этом. На следующий день Съёмочная площадка снова была залита светом, как ни в чём не бывало. Редакторы сновали между камерами, Марат где-то кричал кому-то в рацию: — Где чертов шар для Оли!? Мы же снимаем ритуал в духах, алло! Ангелина стояла у гримёрного зеркала. В белой блузе, с уложенными локонами и привычным «боевым лицом». Только вот в отражении что-то в её взгляде изменилось. Мягкость? Нет. Скорее… внутренняя тишина. Максим уже был на площадке. В чёрном, с расстёгнутым воротом, с кольцами на пальцах и неизменной ленивой улыбкой. Только вот глаза — выдали. Он смотрел на неё, как будто знал всё, что под этой блузой — и под этой бронёй. Она вышла к нему. Камера ещё не включена. Тишина между ними — будто снова этот дом. Это утро. Это вчерашняя тишина, перевёрнутая наизнанку. — Ты спала? — спросил он тихо. — А ты? — ответила она с лёгкой ухмылкой. Он хмыкнул. — По твоим глазам — не спала. Но выглядишь… иначе. — Ты тоже. Но не радуйся раньше времени. Я всё ещё могу тебя укусить. — Надеюсь, в этот раз — не в переносном смысле. Она чуть усмехнулась. А потом оператор дал сигнал: — Готовимся. Через десять секунд в кадре. И всё. Маски — надеты. Камера — включена. Они в кадре. Но… …тело Ангелины невольно дрогнуло, когда он встал рядом. Она почувствовала его тепло даже через ткань. А он — уловил это. И чуть наклонился ближе, как бы «по сценарию», но сказал шёпотом: — Всё нормально. Я рядом. В кадре она держала руку над фото. Внутренне — держалась за него. Марат стоял за монитором и хмыкал: — Слушайте… ну я не знаю, что между ними происходит, но это прям химия на грани секса. Не монтаж, это уже готово. — Марат, у тебя всё — на грани секса, — буркнула продюсер, — но да, кадр сильный. Сцена шла. Люди видели лишь мистику. А между ними — происходило что-то вне жанра. Вне шоу. Вне сценария. Съёмки остановили до следующего ритуала, группа разошлась по гримёркам и буфету. Она была на взводе — не от работы, от него. Она чувствовала его взгляд. На площадке. В каждом кадре. В каждом движении. Слишком близко. Слишком честно. И от этого — хотелось сбежать. Он вошёл в коридор за ней, когда она закрыла за собой дверь в гримёрку. — Можно хотя бы слово? — спокойно сказал он, остановившись у косяка. — Ты уже рядом. Хочешь — заходи. Хочешь — молчи. Мне всё равно, Максим. — Это твой способ снова выстроить стену? — Он вошёл, закрыл за собой дверь. — После вчерашнего? Она посмотрела на него резко. — А ты что, думал, мы проснёмся, и всё станет идеально? Улыбки, кофе в постель и «давай будем парой»? Он выдержал паузу. — Нет. Я думал, ты хотя бы не оторвёшься от меня, как будто ничего не было. — Потому что ничего и не было! — выпалила она. — Максим, это был срыв. Я была на дне. Ты был рядом. Всё. Он шагнул ближе. — Не ври. Не мне. Не себе. Ты не срывалась. Ты открылась. Первый раз за всё это чёртово время. И тебе страшно — потому что я не убежал. — А ты хотел, чтобы я что? Плакала у тебя под боком каждую ночь? Звонила тебе, как школьница? Делала завтраки в твоей рубашке? — Нет. — Его голос стал ниже. — Я просто хотел, чтобы ты не убегала снова. Она замолчала. Глубоко дышала. Слишком глубоко. Почти как перед паникой. — Я… не умею. — Тихо. Почти сломано. — Научись. Со мной. — Его пальцы коснулись её руки. — Только не закрывайся. И не делай вид, что мы — просто коллеги. Она отстранилась. — Я просто не знаю, как… как жить, если это — станет важным. — Если ты станешь важным. Он посмотрел прямо в её глаза. Тихо. Жестко. Спокойно. — Уже стал. Съёмки шли дольше обычного. Участники устали, продюсеры нервничали. Тема — “сопротивление эмоциям”. Редакторы решили: идеально, если бы именно Ангелина и Максим провели совместный ритуал. — Левин и Изосимова, готовность через минуту. — Марат бросил в рацию и подошёл с планшетом. — Сейчас снимаем “ритуал на сдерживание эмоций”. Отличный повод — вы оба с этим справляетесь дерьмово. Ангелина не ответила. Она стояла у стола, сосредоточенно переставляя свечи, хотя руки выдавали: всё внутри дрожит. После вчерашнего… после утреннего разговора… после того, как он сказал, что уже в этом. Сдерживать? Она? Эмоции? — Ну, заебись, — пробормотала себе под нос. Максим встал рядом. Не глядя. Не прикасаясь. — У тебя на лице написано, что ты хочешь сбежать. — Даже камера это чувствует. — Камера меньше тебя раздражает, — парировала она. — Зато камера не ложилась в мою постель. Она резко повернулась к нему, глаза — как лезвия. — Это было ошибкой. Он усмехнулся. Глухо, в нос. — Забавно. Для ошибки ты дышала слишком часто. — Замолчи, Максим. — Мы на съёмке. — Именно. — Он резко повернулся к ней, навис чуть ближе. — Так включи свою чёртову профессиональность и сделай вид, что не хочешь снова сорвать с меня всё. — Ты слишком себе льстишь. — Я просто умею читать тело. И твоё говорит громче, чем ты. Оператор скомандовал: — Камера пошла! И всё. Они в кадре. Ангелина говорит заранее написанный текст. Но голос — дрожит. Максим держит руку над огнём. Его рука чуть касается её локтя — случайно, но напряжение между ними взрывается. Он шепчет сквозь зубы: — Хочешь правду? Я не хочу ритуал. Я хочу тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Она не отводит взгляда. — Скажи это ещё раз — и я сорву тебе лицо. Вместе с маской. — Срывай. Только помни, что под ней — тот, кто тебя всё ещё не отпустил. Взгляд в взгляд. Камера продолжает писать. Их пальцы встречаются — не сцепляются, а будто сталкиваются, как ток. Всё, что не было сказано, выходит через напряжение тел. И вдруг — она отшатывается. Поворачивается к камере. Сухо. — Прерываем. — Грим. — Воздух. Она выходит. Быстро. За ней — тишина. Марат смотрит на экран. — Господи, у них не сцена, а порно без касания. Эту химию не замонтируешь. Она живая. Редактор нервно хихикает: — Они вообще осознают, что это выходит в эфир? — Думаю, им уже плевать. Коридор за сценой был узкий, тусклый. Стены глушили звук, но не зли. Ангелина шла быстро, каблуки отбивали резкий ритм по линолеуму. В лице — ни грамма слабости. Только ярость, такая, от которой стены будто отступали. Максим догнал её у дверей технической. Не сказал ни слова — просто встал, преградив путь. Глухо. Сухо. — Уйди. — Нет. Она резко повернулась. — Что ты, блядь, устроил?! У тебя в голове нормально вообще?! На всю страну — цирк из нашего гниющего «непонятно чего»? — Это ты устроила, Ангелина. — Ты. — Своей истеричной попыткой быть холодной, когда ты сгорала внутри. — Сгорела? — Она рассмеялась — жёстко, горько. — Я себя спасала, Максим. От тебя. От себя рядом с тобой. Потому что рядом с тобой я теряю контроль. Он подошёл ближе. Почти впритык. — А я от тебя его нахожу. — Не трогай меня. — Её голос дрогнул. — Не прикасаюсь. Но, кажется, не я один «в кадре» сорвался. Признай, что ты хочешь этого. Хочешь — меня. И пугаешься, потому что я вижу тебя, а не образ, который ты лепишь на публику. — Ты не имеешь права меня видеть! — выкрикнула она. — Не имеешь права входить так близко, и делать вид, что можешь остаться! Он наклонился ближе. Тихо. Медленно. — А ты не имеешь права делать вид, что тебе плевать. Ты можешь дышать рядом со мной. Ты можешь хотеть. Ты можешь злиться. Всё — можешь. Но не ври. Ни себе. Ни мне. Она смотрела на него. Слёзы подступили к глазам — не от боли. От того, что он держал её, и не давил. Он выносил её злость. Он знал, что за ней — страх. — Я не знаю, как с тобой быть. — А я — знаю. Просто будь. — Он медленно отступил на шаг. — Я останусь здесь. Пока ты не решишь — впустить или выгнать. Но я уйду только, если ты скажешь это честно. А не спрячешь за колкостью. Она стояла. Молча. Долго. А потом сказала: — Мне нужно время. Он кивнул. — Возьми. Я всё равно рядом. И ушёл. Без пафоса. Без угроз. А она — сползла по стене и впервые не убежала от себя.