Разлом

Кухня утонула в полумраке. Зябкая тишина между ними,только ухудшала ситуацию . Ангелина стояла у стола, опираясь ладонями о край. В доме было тепло, но ей всё равно казалось, что внутри все стынет. Они перешли грань. Снова.Так же как это было пару лет назад. И не было ни съёмочной площадки, ни света софитов, за которыми можно было бы спрятаться. И тогда она отступила на шаг. Холодно, резко, будто спохватилась.— Не надо было.Это только все усугубит. Он смотрел на неё — долго, будто не узнавал.— Почему? — Потому что это ошибка, Максим Николаич. — Пыталась уверенно сказать колдовка, но эмоции дали свое.Ведь все воспоминания нахлынули с новой силой.Она хотела показаться такой же как на экране шоу-собраной,неприступной и грубоватой. Голос стал твёрже, но глаза предали. — Ты… ты не можешь просто вот так. — А ты могла? — тихо. Она вспыхнула. — Это ты начал!Не приахуел ли ты часом?-Срывалась на крик женщина. — И ты ответила!-Не понимая логики Ангелины ответил Левин.Это ведь она начала говорить о прошлом,какого им было,но что-то резко изменилось в её поведении. — Потому что ты… — она замолчала, оттолкнула его рукой, — ты не понимаешь, что это всё усложняет! Он отступил. Медленно. Пальцы дрогнули, будто он хотел взять её за руку, но не решился. — Да блять!Я понимаю, что хочу быть рядом с тобой.Не хочу просто быть наблюдателем и смотреть на тебя со стороны.Что давно. Что прятал это за всей этой вашей игрой в врагов. Но ты — ты ещё хуже. Ты притягиваешь меня, а потом бежишь. — Потому что я не могу позволить себе снова в это упасть! — почти крикнула она. — Я не знаю, что для тебя это значит, Максим. Очередная слабость? Утешение?Иди тебе нужен только секс?Что,Эвилина уже не устраивает? —Она вытерла губы тыльной стороной ладони. Медленно. Мерзко. Как будто вычёркивала случившееся. Максим застыл. Смотрел, как она делает это — не от страха, не от стыда, а с демонстративной холодностью. Как будто пощёчина.— Серьёзно?.. — его голос сел, стал глухим. — Серьёзно, — отрезала она, не смотря. — Лучше сейчас, чем потом, когда будет хуже. — Хуже? — он усмехнулся с горечью. — А сейчас, по-твоему, это что?—Она метнулась к раковине, схватила чашку, сполоснула рот — как будто могла стереть с губ всё, что между ними было секунду назад. — Это — глупость. Эмоции. Слабость. — А я что? — он сделал шаг ближе. — Тоже глупость? Она резко обернулась. Взгляд — лезвие.— Ты — ошибка, Максим. Он замер. — Остынь, — прошептал он, — ты не это хотела сказать. — А ты, как всегда, думаешь, что знаешь, что я чувствую. — Я знаю, потому что чувствую то же самое, — его голос был всё ещё тихий, но под ним бурлило что-то обжигающее. — Ты дрожала в моих руках, Ангелина. Не притворяйся. — Да пошёл ты нахуй, я была права.Ты как мужик-хуйня.—Она прошла мимо, задела плечом. Он схватил её за запястье — не сильно, но твёрдо. — Не убегай. — А ты не цепляйся за то, чего нет. Она выдернула руку — резко, с яростью. Слёзы уже кололись в глазах, но она не позволила им упасть. — Всё, что у нас есть, — это молчание. И одна слабая минута, — прошипела она. — Я не собираюсь превращать свою жизнь в очередную боль. — А свою ты уже сделала? — в голосе Максима была усталость. — Жесткой, холодной, непроницаемой? — Тебе этого не понять. У тебя ведь всегда есть щит. Магия. Внешность. Самоуверенность. А у меня — только тишина, которую ты сам мне оставляешь. Он смотрел, как она забрасывает на плечо куртку. Она открыла дверь. — И что теперь? — глухо спросил он. Она на секунду замерла на пороге. А потом — не оборачиваясь: — Теперь ты один. Привыкай. Дверь захлопнулась. И снаружи пошёл дождь. Дверь захлопнулась, как выстрел. Максим не пошевелился. Он просто стоял, уставившись в пустоту кухни, где ещё витал её запах — тёплый, немного перечный, впитавшийся в воздух и в него самого. Рука медленно соскользнула вниз. Он провёл ею по лицу. Глухо. С усилием. Как будто пытался стереть всё: поцелуй, крик, то, что вспыхнуло и тут же сгорело. Он сел за стол. Вцепился пальцами в кромку. Под ногтями побелели подушечки. Не мог дышать. Тишина била по ушам. Ошибка. Я — ошибка. Слова Ангелины зазвучали эхом. Низким, давящим. Он почти слышал, как они растворяются в его голове, как щёлкают рёбрами внутри. Он не привык быть слабым. Он привык быть опасным, резким, контролирующим. Но сейчас — он просто сидел, и с него медленно стекало всё: роль, защита, маска. Максим встал. Молча. Прошёл по дому. Коснулся подоконника, где она часто сидела с чашкой. Прикоснулся к её шали, забытой на спинке кресла. Всё было ею. А она ушла. Сказала: привыкай. Он выдохнул. Один. Опять Ангелина шла по улице, держа руки в карманах. Куртка распахнута, дождь хлестал по волосам, щекам. Она даже не пыталась укрыться. Ей хотелось замёрзнуть. Стёреться. Исчезнуть из самой себя. Тело всё ещё помнило его. Губы — поцелуй. Запястье — как он держал её. Слишком много. Слишком быстро. Слишком больно. «Ты — ошибка». Сказала. Сама. Чётко. А теперь почему-то задыхалась от этой фразы. Слёзы жгли, но она глотала их, как яд. Не сейчас. Не вслух. К тому времени когда она вернулась было около девяти утра. Под подошвами мокро скрипели ступени крыльца. Она замерла перед дверью, опустив взгляд. Он там. Внутри. В груди что-то дрогнуло. Она ожидала, что ссора — это финал. Что, когда уйдёт, всё исчезнет. Облегчение не пришло. Вместо него — глухой ком под рёбрами. Она медленно открыла дверь. Тишина. Ни звука. Ни шагов, ни голоса. Ни малейшего намёка на то, что здесь недавно кто-то кричал. Пальто она повесила молча. Мокрые волосы прилипли к шее. Он ушёл в комнату. Закрылся. Как всегда. Ангелина прошла в свою. Переоделась в мягкую футболку, завязала волосы узлом на затылке, легла. Но не спала. Смотрела в потолок. В темноту. В себя. Проснулась ближе к обеду. Комнату заливал мягкий свет, пахло кофе — чьим-то. Не её. Снова тишина между стенами. Тишина, в которой оба знали: что-то случилось. Что-то важное. Что-то, от чего теперь не отмахнуться. Она встала,приняла горячий душ.Что бы смыть это утро.Не вспоминать.Забыть.Привела себя в порядок,вывела её любимые кошачье стрелки за 5 минут.Ведь она их делает не первый год-мастер так сказать.Накрасила губы красной помадой.Надела черное- полуприталенное платье которое ну уж очень украшало её фигуру. Бар. Ей нужно было вырваться. Уйти в шум. В анонимность. Колдовка вышла из дома как можно скорее,что бы снова не пересекаться с болью ним. Она свернула в переулок. Сзади — вывеска старого бара. Неказистый. Почти пустой в такую ночь. Именно то, что нужно. Зашла. Слабый запах алкоголя и дождя вперемешку. Бармен — пожилой мужчина — даже не удивился её внешнему виду. — Виски. Двойной. Безо льда, — бросила, сев у стойки. Он кивнул. Подал. Она залпом. — Ещё. Со второго — стало легче. Тело расслабилось, но в груди всё ещё ныло. Она уткнулась лбом в ладони, локти опирались о стойку. Просто сидела, слушая чужую музыку, чужие разговоры, чужое дыхание. Здесь её никто не знает. Здесь она — просто женщина, которая слишком много чувствует и больше не может. — Плохой день? — спросил бармен тихо. Она усмехнулась, не поднимая головы. — Год. — Понятно. — А ты знаешь, каково это — поцеловать того, кого не можешь вычеркнуть, и сразу же захотеть исчезнуть? — Мне сорок восемь, — усмехнулся бармен. — Думаю, да. Она хмыкнула. Потом снова выпила. Медленнее. Вдруг её взгляд зацепился за экран старого телевизора над баром. Там шла нарезка «Битвы сильнейших». Съёмки. Их площадка. Она. Он. Плечом к плечу. Она опустила голову.— Ещё… — прошептала. — Сделай так, чтобы я его не чувствовала. Бармен молча налил. А она — выпила. И снова. И в этой тишине чужого бара, где никто не знал, кто она и кем был он, Ангелина впервые позволила себе просто сломаться. Она откинулась назад, коснулась затылком стены. Музыка, чьи-то шаги, звон бокалов… всё будто в вате. — Ты хоть в зеркало смотрела, Изосимова? Голос был слишком знакомым. Она резко повернулась. — …Марат? Он стоял перед ней, в чёрной куртке, капюшон сброшен, волосы влажные от мороси. Взгляд — удивлённо-серьёзный. Таким она его не видела никогда. Ни на съёмках, ни в гримёрках, ни в те минуты, когда он отпускает очередную колкость. Сейчас — он был другой. Трезвый. Резкий. Рядом. — Ты не должна быть здесь одна, — добавил он и сел рядом, не спрашивая. Она фыркнула. — А ты — мой новый телохранитель? — Нет. Но тебя трясёт, а в глазах столько боли, что, честно говоря, хочется дать по морде кое-кому. — Себе? — усмехнулась она, отпивая. — Ему, — тихо. — Левину. Она не ожидала. Ни тона, ни откровенности. — Ты… знал? Марат вздохнул. — Я знал, что между вами не просто обмен энергией. Я видел, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Как он ищет тебя глазами даже в толпе. Я просто ждал, когда вы оба сломаетесь. — Сломались, — хрипло. — Поздравляю. Он кивнул. Заказал ей стакан воды. Она не сразу взяла. Потом — всё-таки. — А почему ты здесь? — Честно? Мне кто-то сказал, что видел, как ты заходила в бар одна. Подумал — лучше проверить. — Ты всегда такой внимательный? — Нет. Только когда на самом деле волнуюсь. Она замолчала. Смотрела в свой бокал, потом — на свои руки. Пальцы дрожали. — Я была жестока с ним, Марат. — Ты была напугана. Он выдержал паузу. — Но если честно — он заслужил. — Ты не понимаешь… — Не надо, — мягко. — Я не претендую на то, чтобы понять всё. Но я вижу, как тебе хреново. И, возможно, тебе просто надо, чтобы рядом кто-то посидел. Без вопросов. Без камер. Без магии. Она моргнула. Один раз. И всё — потекло. Слёзы — не рыдание. А тихий, солёный водопад по щекам, по подбородку. Она закрыла лицо руками. Марат молча положил руку ей на спину. Не как мужчина. Как человек, который знает, что иногда боль лучше просто разделить — без объяснений. Он не собирался идти. Сначала просто лежал. Смотрел в потолок. Слушал, как в доме стихает её шаг, как хлопает дверь, как воздух после неё становится тише. Но потом — не выдержал. Он не мог не знать, куда она пошла. Он знал её привычки, маршруты, ту особую манеру бросать тишину за спиной и тонуть в чужих шумных местах, когда боль подступала к горлу. Бар. Конечно, бар. Максим вошёл, когда на часах было ближе к полуночи. Простая тень в дверном проёме. Он провёл взглядом по стойке и почти сразу увидел её. Ангелина сидела боком, лицо уткнуто в ладони, волосы спадают на глаза. А рядом — Марат. Рука Марата на её спине. И в эту секунду внутри Максима что-то обрушилось. Не она. Не с ним. Не так. Он прошёл к ним быстро. Чётко. Без слов. Ангелина заметила его только когда он остановился прямо перед ней. Подняла глаза — и замерла. Марат чуть повернулся, но не убрал руку. — Всё нормально, — произнёс он. Спокойно, но твёрдо. Максим посмотрел на него, как будто разрываясь между благодарностью и глухим гневом. Потом — на неё. Взгляд остановился. Глубоко. Без щитов. — Идём, — тихо. — Я… — она хотела что-то сказать, но язык заплетался. Джин, усталость, слёзы. Он наклонился. Очень близко. Прошептал у самого уха: — Я не дам тебе спиться в чужих руках, Ангел. Она вздрогнула. Марат, всё ещё сидящий рядом, поднял брови, но не вмешался. — Я с ней не… — начал он. — Я знаю. — Максим посмотрел на него. — Спасибо, что был рядом. Марат кивнул. — Но теперь твоя очередь, Левин. Он поднялся, сделал шаг в сторону. Ангелина осталась сидеть. Не шевелилась. Только губы дрогнули. — Почему ты пришёл? — Потому что не мог не прийти. — Он протянул ей руку. — Вставай. Она медлила. Но всё же — вложила свои пальцы в его. Тепло. Мягко. Доверчиво. Когда они вышли на улицу, воздух был свежий, мокрый. Она опёрлась на его плечо, шатаясь. — Прости, — прошептала вдруг. Он не ответил. Только крепче сжал её руку. Шли молча. Но в этом молчании — уже не было стены.