дима

Ночь была тихой. Такой, какой ночи, в общем-то, положено быть, и в то же время с этим совершенно неправильной, будто кто-то по фотографии нарисовал это темное небо, кажется, совсем по-настоящему, но какая-то деталь, какой-то мазок и свежий запах краски выдает, что перед тобой — муляж. Ночь всегда становилась такой, когда он выходил прогуляться. Все словно замирало и позволяло ему творить, что вздумается, даже кошки, хотя кошки не были подвластны ни одному живому существу и поэтому он их так любил, стремились уйти прочь с его дороги, потому что знали — с Хаосом шутки плохи. Ведь он слишком любит шутки, он может пошутить так, что перевернет твою жизнь с ног на голову и может обернуть все вокруг либо невероятной удачей, либо таким же всеобъемлющим горем. Хаос не то же самое, что Смерть, хотя обычно люди разбегались, если видели его, а ведь на это были способны немногие из них, подавляющее большинство лишь принимало  правила его игры, правила, что менялись на ходу и пожирали сами себя, пока он  менял местами фигуры на доске. Правила гласили, что нельзя вторгаться в мир простых людей, даже если это мир настолько скучный и обыденный. Поэтому Хаос гулял здесь сегодня как по своему личному парку аттракционов, выхватывая из общего течения души, судьбы, мелкие неприятности, которые он рандомно оставлял тут и там, зная, что  такие вещи всегда находят своего хозяина. Хаос любил именно ночи, что было удивительно, ведь днем в таких местах гораздо больше беспорядка, а по ночам здесь, в таких вот маленьких спальных районах все было совсем тихо, даже пьяных компаний не находилось, настолько было темно и сыро, но даже в этой темноте всегда можно было найти что-то любопытное. В этот раз любопытным стал он. Он представлял из себя щуплое тело, смешную голову и сердце, до краев заполненное страхом. Страхом пахло на несколько кварталов вокруг и Хаос с наслаждением вдохнул запах. О, он не был злым, не был одной из тех тварей, что чуют страх и идут на него, чтобы забрать еще больше, но он любил эмоции и то, как приятно они пощипывали на языке. Поэтому поддался искушению и двинулся вперед, ведомый сладковато-гнилостным запахом, ведущим вперед, на третий этаж, а оттуда, через старое деревянное окно — в маленькую комнату. Тесную, темную комнату. Страхом в ней пропиталось все, так сильно, что поначалу кружилась голова, как в помещении, затопленном сигаретным дымом. И все это — лишь одно маленькое тело, дрожащее под одеялом? Хаос наклонил голову и подошел ближе, склонился над кроватью, глядя с совиным интересом.  Под одеялом завозились и раздался всхлип. Он вдохнул полной грудью запах страха, соленых слез  и пота, перекатывая на языке, прежде чем  человек на кровати сел и откинул одеяло. Совсем маленький. Наверное, если сильно постараться, Хаос мог бы сожрать его в один укус или хотя бы откусить голову, ему ничего не стоило, разве что Ордо был бы несколько… против. Он и так был против, выдвигая совершенно скучные теории о том, что нельзя вмешиваться в жизнь людей таким образом. По крайней мере, если в мире не предусмотрено случаев, когда тебя кто-то может сожрать. Он вообще не понимал, насколько это весело. Маленький человек его не видел. Он вытер слезы и слез с кровати, осторожно, отпрыгивая на почтительное расстояние в полметра — чтобы монстр под кроватью не смог достать. Хаос невольно усмехнулся и двинулся следом, мягко ступая след в след, всего три детских шага до двери, смотря, как маленький человек дергает ручку двери, но не может открыть. Один раз, второй, третий, пока глаза не начинают блестеть от слез. Он даже попытался помочь ему, легонько положив ладонь поверх детских ручонок — хотя, если было нужно, мог бы и снести дверь с петель — но не сработало. Маленький человек нажимал на ручку двери до тех пор, пока не стал плакать слишком сильно, чтобы остались силы держаться на ней. — Мам, мам.. — вкус страха на языке уже приелся, а слабее не становился. Хаос не любил долго находиться на одном и том же месте или в  одном и том же чувстве. Это раздражало до мышечного зуда или до иглы в заднице, как иногда выражался Ордо, когда ему совсем-совсем не нравилось то, чем занимается брат. — Мам, открой, пожалуйста, мне страшно, мам… Я больше так не буду… У меня под кроватью что-то… Хаос  даже отошел и заглянул под кровать. Ничего, только досчатый пол, даже пыли и той не было, хотя это же кровать, под ней и должна храниться пыль, это даже Ордо сказал бы! И ни-ка-ких монстров.  Даже самых захудалых, а ведь он мог бы, если бы не был черед Ордо ходить, взрастить в этом мире каких-нибудь слизеподобных монстров, глазастых, смотрящих из тени шкафов. Это было бы куда веселее. А тут, тьфу, даже пыли и той нет. Но ребенок уже снова начал всхлипывать. Он был совсем маленький, таких маленьких детенышей не всякое животное оставит одних, но  люди оставляли их запросто, иногда даже только родившихся на свет. — Господи… — Хаос повернулся лицом к маленькому человеку — р е б е н к у —  и столкнулся с двумя напуганными глазами. Большими глазами. Большими в сравнении со всей остальной головой, и ему это нравилось. Хаос  отражался в этих глазах большой фигурой в алом полотнище и попытался улыбнуться, но та улыбка в темной комнатке отразилась оскалом. — Отче наш… — р е б е н о к забыл вдруг, что ему было страшно от того, что под кроватью, что он звал маму, сейчас он хотел выбраться из комнаты, лишь бы не встречаться больше со страшной фигурой. — Иже еси на небесех… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля… Чем ближе пытался Хаос подойти, тем сильнее на него обрушивался поток чужого страха, и тем интереснее было, насколько хватит этого маленького существа. — Почему ты на меня кричишь? — не сразу он вспомнил, как нужно разговаривать с людьми, чтобы они могли понять его и не бежали в страхе. — Под твоей кроватью никого нет. Даже пыли. — Ты кто? Ты бес? Не подходи, я молитву знаю! —  Я не бес, — Хаос обиженно поджал губы. — Я даже не похож на тех, кого вы рисуете. Смотри, у меня нет рогов. И копыт тоже нет. В доказательно своих слов он поднял повыше  край полотнища, демонстрируя ребенку ступни. Без единого признака копыт. — А кто ты? — ребенок, вроде, подуспокоился, но приближаться не собирался. — Я тебя сотворил, — у Хаоса редко когда получались удачные метафоры вот так вот, сходу. — Я не маленький, — голос из испуганного очень быстро стал обиженным. — Я знаю, что меня сотворили мама с папой. — А кто по-твоему сотворил их? — на такие вопросы у ребенка ответа не нашлось. — Почему ты плачешь? И как тебя зовут? У вас же есть имена, верно? — Дима, — ребенок тяжело засопел. — Меня заперли сегодня без ужина, потому что я уронил коробки со свечами, а в темноте живут бесы. И они всегда смотрят на меня. В твоей темноте не живет даже пыли, хотел вставить Хаос, но почему-то не смог. — А еще папа сказал, что людей, которые всегда поступают плохо, нельзя любить. И меня тогда тоже нельзя.. — Дима снова поджал губы, собираясь расплакаться. — И бабушку нельзя, а я ее любил, а потом она умерла и папа очень злился, потому что ее не отпевали. Она не любила папу, но любила меня, а он теперь делает вид, что ее не было. А она была! Хаос не был склонен к излишней нежности, разве что только к кошкам, но отчего-то у него в груди защемило. Он неловко протянул ладонь и положил ее на голову мальчика, растрепав каштановые волосы. Небольшой беспорядок никогда не вредил. — Хочешь, я покажу тебе кое-что? — о, Хаос прекрасно знал, что кое-кто от его решений снова придет в бешенство. Но когда ему было до этого дело? Он протянул мальчишке руку, заранее зная, что тот возьмется за нее, и вышел. Вышел, разумеется, не в человеческом смысле, без выбивания дверей, криков и воплей, просто сделал шаг не по полу, а в пустоту, и Дима следом за ним тоже сделал шаг. — Какого черта? — Ордо, как и ожидалось, был несколько… возмущен. Можно было даже сказать, гневен. Он частенько гневался по поводу и без — чаще всего Хаос организовывал повод, но не видел повода  так орать — а сейчас повод смотрел на него двумя большими глазами и оглядывался вокруг. — Ты заигрался, Хаос. — Тише, — тот взглянул на него с укором. Впервые, наверное, за всю их невероятно долгую жизнь, они поменялись ролями, и потише просил быть не сам Ордо. Это несколько выбило его из колеи, так что даже перехотелось кричать. — Зачем ты приволок сюда дитя человеческое? — кричать перехотелось, но выговаривать Ордо не уставал никогда. — Почему вы друг на друга кричите? — Дима подал голос, не отрывая взгляда от своих новых… знакомых. — Вы же семья? В семье нельзя ругаться. — Мы не семья, — Ордо взмахнул алым рукавом и отвернулся. — Но вы же любите друг друга? — со стороны одного полотнища послышало  злое сопение. Еще кто не говорил ему любить это.. Это адово существо, нареченное братом! — Иисус учил возлюбить ближнего своего. — Иисус?  — Ордо вынужден был обернуться и вскинуть бровь. — Тот, кого ты распял, — любезно подсказал Хаос, так тихо, чтобы не услышал их гость. — Я его не раcпинал! —  моментально вызверился Ордо, но на пониженных тонах. — Он рушил установленный порядок! И его распяли люди. — Разве это были не твои люди? — Хаос сладко улыбнулся. — Иуда был твоим! — Но кто заплатил ему за предательство, Ордо, напомни? — А вы ангелы, да? — Дима рассматривал скромное убранство, но больше, конечно же, любовался открывающимся ему видом на космос, из которого было видно любую вселенную, какую только можно захотеть. — Вроде того, малыш, —  Ордо снова фыркнул. Хаосу, очевидно, это доставляло удовольствие. Приволочь сюда человеческое дитя и развлекаться с ним. — Тогда вы точно должны любить друг друга! Ангелы же любят.. — Дима снова по-странному притих. — А меня папа больше не любит. И мама тоже. Я все делаю не так, как надо. Ордо хотел бы сказать, что это и есть правильно — говорить другому, как правильно, но он промолчал. Потому что не любить свое дитя для него не было правильно, и даже Хаоса, невозможного, неприятного, неправильного Хаоса он любил хоть на ту малость, которую мог выделить ему. И, признаться честно, без него все карточные домики рассыпались бы в пару мгновений. — Сделай что-нибудь, — Ордо зашипел. — Он плачет. — Что я сделаю? — Хаос моментально ощетинился. — Ты ведь у нас такой правильный, вот и думай, что сделать. — Это ты его сюда притащил! —  Я не плачу, — Дима моментально утер слезы рукавом. — Только не ругайтесь. — Мы не ругаемся, — Хаос выдохнул и улыбнулся. — А знаешь, мы и правда ангелы. И ты так усердно молился, что заслужил это, как его, благословение и мы можем исполнить твое желание. — Но мы… — Ордо начал, но получил неизвестно откуда ощутимый тычок в бок. — да, мы можем. — Правда-правда? — Правда. — Обещаете? — Да. — Тогда я хочу… — Дима свел брови. — Я хочу, чтобы в мире нашелся человек, который полюбит меня даже неправильным. —  Так нельзя! — Ордо наворачивал круги и злился, все еще злился, но Хаоса это уже не волновало, он творил. Дима спал в своей постели, подложив руку под голову и сбив одеяло в комок. Замок на двери был сломан и вывернут таким образом, что работал теперь лишь изнутри. Под кроватью  буквально из ниоткуда появилось немного пыли. В подарок. — И что, он будет любить его? — Будет, конечно. Больше всех на свете. Когда вырастет.