Пролог

— Мне скучно, бес… Мефисто Фелес угрюмо хмыкнул, раздраженно дернув хвостом. Тяжелая иссиня-черная кисточка хлестнула по стоявшему рядом столику, опрокидывая на мягкие ворсистые ковры чайник с еще горячим черным чаем. Посудина звонко шлепнулась и разлетелась изумительно острыми лепестками тончайшего фарфора. Демон, который в любой иной раз схватился бы за сердце, шутливо броня себя за криворукость и шустрохвостость, в этот раз и бровью не повел, с нескрываемым равнодушием глядя, как ленивое, исходящее душистым паром пятно медленно поползло под стол, заливая начищенный паркет. Обычно ароматный и мягкий, как суфле, яркий и пестрый, как конфетная обертка, любопытный и вездесущий… сегодня у ректора Феля не было ни сил, ни желания изображать. Он сросся со своим креслом, мрачный и задумчивый, и выглядел нетипично постаревшим и уставшим. — Ты злишься на меня, братишка? — внезапный голос Амаймона где-то из угла заставил Феля поморщиться. Хищные желто-зеленые глаза на секунду тускло блеснули, но тут же угасли, став такими же безжизненными и стеклянными, как и несколько секунд назад. Не было у него чувств. Ни злости, ни ярости, ни радости, ни наслаждения. Только сухая и слегка нервная раздражительность. И скука. Непроходящая, неутолимая, свербящая, как недавняя свежая рана, только покрывшаяся твердой темной корочкой. Разодрать бы, исчесать до кровавых разводов, так, чтобы до кости достало и по голове ударило. Да вот нечем. Старик… Демон усмехнулся, умудрившись поймать эту едва ощутимую, болезненную, но, тем не менее, по-особому приятную горечь промелькнувшей ностальгии. Тот спор был, безусловно, одним из самых восхитительных событий в его долгой… слишком долгой жизни. Все было в нем: борьба добра и зла, великого и ничтожного, возвышенного и низменного. И Фель изводился сам, изводя Фауста, испытывая, заманивая, дурача. Он все помнил. И неутомимую жажду насыщения, и азарт охоты, и сладостное ожидание хищника, готового вот-вот наброситься на загнанную добычу. Он помнил и момент глубочайшего разочарования и неконтролируемой ярости, когда столь желанная душа старика белой птицей вознеслась в небо, сопровождаемая белокрылыми. — Братиииишкааа… Фелес поджал губы, выныривая из круговерти воспоминаний, и позволил тоске вновь обернуться раздражением. Была у него в молодости такая черта противная: придумать что-нибудь и сразу же поверить в это, как в святую истину. Оттого все казалось правильным, оттого воспламенялся быстро и не угасал, пока не сжигал кого-нибудь дотла. Расплылся в кошмарной улыбке, обнажая острые белые клыки, и расхохотался на весь кабинет, глубоко, низко, бархатно… и слегка нервно. С такой философией родиться бы человеком, удариться в веру и пойти в инквизиторы. Сжигать. Маленькая деревянная марионетка на столе задрожала и, пошатнувшись, на кривых обрубках прокосолапила мимо нетронутой чашки с уже остывшим чаем, чтобы через секунду загреметь в приоткрытый шкаф и затаиться там, в темноте, подальше от хозяйского изменчивого настроения. Все, что в этом кабинете хоть как-то шелестело, шевелилось, тикало, дышало и жило на несколько секунд замерло в оцепенении… и снова наполнилось звуками. На потолке беспокойно завозились, но все еще благоразумно помалкивали: уж кто-кто, а Амаймон давно уяснил, когда лучше заткнуться и не подавать признаков жизни. — Нет, — к Мефисто медленно, но верно возвращалось самообладание, и он, отсмеявшись, стер со щеки несуществующую слезинку. Прикрыл глаза, вжимаясь спиной в мягкую спинку кресла, небрежно взмахнул рукой, слушая, как позвякивают кружащиеся в воздухе осколки. Жаль, нельзя собрать себя… как этот фарфоровый чайник. — Уже не злюсь. Но если ты еще раз посмеешь выкинуть что-нибудь подобное без моего ведома — мне придется принять очень серьезные меры. Ты меня понял? О, Амаймон понял. С трудом сдержав нервную дрожь, на какую-то долю секунды прошедшую через все тело, зеленоволосый Король Земли бесшумно приземлился за креслом брата, даже не взглянув в сторону хрустальной вазочки, призывно манящей пестрыми шуршащими обертками. Не до конфет было: брат все же был не в себе. Демон присел на корточках рядом с креслом Феля и насторожено просканировал взглядом его лицо. Больше отца Амаймон боялся только брата в гневе. Веселый братишка, искуситель, лжец, безумец, самодур и выдумщик. Мудрый братик, долгожитель, искусник, подстрекатель, советчик, слушатель. Старший брат. Страшный, жестокий, жуткий, непредсказуемый, непреклонный, яростный. Демон. Просто чудовище. Амаймон рвано выдохнул и прислонился щекой к ладони Мефисто, будто бы в поисках ласки. Изящная рука слегка шевельнулась, и тонкие длинные пальцы лениво взъерошили непоседливый хохолок на голове младшего принца Геенны, слегка оцарапывая чувствительную кожу острыми черными когтями. Зеленоволосый прекрасно помнил, каково это, когда эти когти легко распарывают грудину, отгибая ребро за ребром… как эти тонкие и холеные пальцы копошатся внутри, мелькая белыми червями в красно-бордовом месиве из порванных органов и костей, как синее пламя, в котором он родился и вырос, сжирает каждую уцелевшую клеточку тела, обещая скорую свободу и отдых после этих истязаний… И каждый раз, когда кажется, что вот она — свобода, мучитель считает до трех, щелкает пальцами, и пытка продолжается бесконечно. Когда брат учит послушанию, такие уроки запоминаются надолго. Амаймон так хотел сбежать из Геенны, из родных, но осточертевших, холодных и мрачных адских угодий, что научился повиноваться. И день, когда брат вручил заветный ключ от дверей теплой и свежей Ассии стал чуть ли не самым счастливым днем в его жизни. Демон решил тогда, что — вот, свершилось, свободен! Но Ад не остался где-то там, за призывной печатью… зеленоволосый носил его под бледной кожей, и тот периодически распылял в измученном и потому шатком сознании липкие ночные кошмары, сотни-тысяч паучьих лапок вниз по шее к пояснице, рисовал вязкие чернильные руки на обнаженной груди… и взрывался неизменно острыми когтями брата где-то в районе сердца. Амаймон хрипел, захлебываясь горячей кровью, распластавшись беспомощной лягушкой в момент препарирования… а мир вокруг покрывался голубоватой изморозью, которая, расползаясь, жадно поглощала все то, что в последнее время приносило хоть какое-то облегчение и толику радости. Амаймон почти умирал, а надежда жила. Жила, самая живучая в мире тварь, чтобы дождаться… и умереть последней. Зеленоволосый подрывался, скуля, окончательно опустошенный и промерзший, размазывал по лицу отпечатки ночных переживаний, и они ложились мрачными глубокими тенями под его глазами. Демон брал ключ и шел отогреваться… до следующего урока. Благо Ассия оказалась огромной и причудливой: было, на что посмотреть, чем отвлечься. — Я хотел устроить для тебя представление, — поежился, передумал, стащил чупа чупс, зашуршал оберткой. — Ты в последнее время какой-то… не такой. «Даже не наказал меня» — О, да, — иронично протянул Мефисто, и выражение лица у него вдруг стало такое доброе и умиротворенное, что у Амаймона на миг встало сердце. Но… миновало: пальцы брата по-прежнему небрежно перебирали волосы, не причиняя боли. — Представление и прям вышло что надо. Половина Ватикана почтила меня своим визитом и возжелала линчевать за то, что я дерьмовый ректор и не замечаю того, что происходит рядом с моими владениями и с моими учениками. Священная роща Син-Уа-В’ярта, от которой остались рожки да ножки… ну и, ладно, полуразрушенная святыня экзорцистов; прискакал разгневанный паладин в лице белобрысого самодура и долго выкрикивал мне в лицо изощренные комплименты. И в довершении, — Амаймон зажмурился и досадливо захрустел конфетой, стараясь произвести как можно больше шума, — половина эксвайров валяется в лазарете, мои барьеры на ладан дышат, и нам предстоят общественные работы. А так, да. Я получил неизгладимые впечатления и огромное удовольствие, благодарю тебя, — ректор Фель скривился как от зубной боли, в который раз осознавая масштабы предстоящих работ. — Будешь теперь каждый день протирать мою коллекцию фигурок. Трижды. И даже не вздумай разбить хоть одну. «Раньше все это только позабавило бы тебя» — Убить Рина его же Курикарой — разве не весело? Я всего лишь хотел попытаться. Немного не вышло… — еще один леденец осыпается фруктово-кристальной пылью, и ярко-розовый фантик падает на пол к другим таким же безвременно почившим. — У тебя свое понимание веселья, хм? — демон устало усмехнулся и нехотя высвободился из утешающих объятий старого кресла. Любимый цилиндр сегодня неприятно давил на голову, платок натирал шею, броши и запонки слишком бренчали — все раздражало… и наличие этого внутреннего негодования, пожалуй, тоже. — За последние двести лет… неужели ты ни разу не подумал о том, чтобы вернуться домой? — как обычно ровный и неэмоциональный, голос Амаймона в этот раз ударил по слуху раскаленной плетью. — Хотя бы ненадолго, просто чтобы восстановиться, — Мефисто стоял к брату спиной, и зеленоволосый не видел, какими жесткими и пустыми вновь сделались его глаза. Пережив бурю и чудом уцелев, на радостях обожравшись конфет, Амаймон по привычке стал говорить все, что думает, даже не подозревая, по какому тонкому льду ходит. — Ты плохо спишь, тебя мучает Зов. Ты в последнее время больше ходишь пешком, предпочитая не зачаровывать кресло… и зонтик свой почти не трогаешь, только если барьеры подправить или что-то серьезное устранить. Ты даже переодеваешься сам, — Амаймон закашлялся, подавившись, и Фелесу вдруг очень захотелось, чтобы конфета застряла до победного. Чуда не произошло, и зеленоволосое недоразумение, отдышавшись, продолжил излагать так же невозмутимо и равнодушно, как и до этого: — Ты не разрешаешь мне сделать Великое жертвоприношение. Твои артефакты рано или поздно себя истощат. В Ассии нет источников чистой демонический энергии, которая питает нас дома; даже дриады вымерли — здесь некем питаться, а твоя драгоценная Академия ежедневно вытягивает из тебя уйму сил. И если так и продолжится, то ты начнешь опустошать собственный внутренний источник… — Убрать за собой не забудь, — процедил Мефисто и, рывком распахнув дверь кабинета, проскользнул в коридор, обратившись маленьким пушистым терьером. Амаймон застыл, так и не донеся очередное лакомство до рта, и озадаченно провел кисточкой хвоста по подбородку. «Уже начал, значит?» — Это будет действительно весело, — шепнул Король Земли, с сожалением рассматривая опустевшую хрустальную вазочку. Маленькая деревянная марионетка выглянула из шкафа и, убедившись в том, что хозяин покинул кабинет, несмело проковыляла на обрубочках к своей подставке. Ее не волновало, как развлекаются господа, пытаясь найти спасение от скуки: она была всего лишь ожившим куском дерева.