Глава 1. Ты приходишь нагим, о, путник

Этой ночью Артур не спал. Волки выли за Бездонной. В мертвенно-голубоватом лунном свете реки почти не было видно, лишь тускло и зловеще поблескивали льдины, и мутно искрился снег на обрывистых берегах. Волчий вой нестройной песней несся над мерзлыми полями, сливаясь с северным ветром, и слов не нужно было этому дикому старинному напеву, древнему, как сама застывшая в когтях зимы земля. Высокое и безучастное небо равнодушно слушало эту вечную песню, и лишь колючие, холодные звезды переливались холодным серебристым светом, сияя. Вся ночь вскоре наполнилась тоскливым, протяжным воем, словно не было ничего в этом мире… лишь голодные тощие волки и нескончаемые дни жестокой зимы. И кто бы поверил, что в нескольких сотнях шагах отсюда вырастают из земли обвитые цепями заиндевелые ворота, за которыми начиналось бесконечное лето… Артур помнил, как тонул в снегу, едва перебирая многотонными ногами, и этот густой плотный снег с хищной жадностью впивался в его почти окоченевшие голые ступни. И мысль тогда одна-единственная вспыхивала, не угасая, в высокомерной и упрямой голове: не уснуть и дойти до ворот. — Раньше не было такой холодной зимы. Живность как с цепи сорвалась… того и гляди, они перейдут Бездонную. Не сегодня, так завтра. Не помню, чтобы эта река замерзала так прочно, — негромко произнес мужчина, стоящий у окна. После этих слов он обернулся, и огонь осветил его приятное лицо с тонкими чертами. Длинноватая темная челка непослушными прядями падала на переносицу, и Вария смешно щурил орехово-янтарные глаза, привычным жестом отбрасывая челку на бок. — Твои дальнейшие действия, паладин? Есть план? Артур мрачно посмотрел на напарника, машинально проведя тряпочкой по безукоризненно отполированному лезвию меча, осознавая себя здесь и сейчас. В доме было холодно: камин и несколько горящих свечей лишь создавали иллюзию тепла. Впрочем, и этого было достаточно: каминное пламя отчаянно сопротивлялось стуже за стенами, давая достаточно тепла, чтобы не думать о ней слишком часто. Калибурн на коленях воителя довольно заурчал. — Барьер не пропустит их через реку, — Август не скрывал раздражения. Но раздражал его не напарник, а ситуация в целом. — Я убью любого, кто посмеет посягнуть на святыню. Ничто не должно осквернить Иву… И демонам там точно не место. — Они найдут способ, — хмуро отозвался Вария. — Не было бы проблем, если бы они были обычным зверьем. Но это екиджу, и им явно не нравится то, что происходит. Речка покрыта льдом, а ярость придаст им решимости, — как бы подтверждая его слова, ветер донес с реки протяжный тоскливый вой. Долгий, как зимняя ночь, он не смолкал, пока новый порыв ветра не отнес его куда-то в сторону. — Слышишь? — мужчина кивнул головой на окно. — Еще немного, и они ступят на лед. — Значит, они умрут, — Артур пожал плечами, дернув резинку, и длинные светлые волосы шелковым каскадом растеклись по спине паладина. Напряжение в затылке ушло, и Энджелу стало немного легче. Обласканный клинок благодарно грел замерзшие ладони, и Артур прикрыл глаза, убаюкиваемый песней вьюги, волчьим воем и негромким скрипом треснувших от времени половиц, мягко покряхтывающих под ногами Варии. — Расслабься, — пробормотал паладин. — Утром припрется ректор с учениками. Мы заштопаем барьеры и осмотрим Рощу. Шумно выдохнув, рыцарь резко открыл глаза: тихая ярость внутри не находила покоя, она клокотала, не угасая, и норовила выйти из-под контроля каждый раз, когда дело касалось Мефисто Феля. Даже если бы Мефисто годами сидел в кресле, не меняя позы, не моргая, дыша тихо и незаметно, Артур все равно бы желал его смерти. Просто потому что тот был демоном. Если бы паладин мог обвинить его и добиться для ректора сурового наказания — это было бы одним из величайших достижений в его жизни. Потрясение. Вот, что испытал Артур, узнав на общем совете о побоище демонов возле Син-Уа-В’ярта. Защитные барьеры, мороки, обманки — все было сметено и вскрыто, как консервная банка, и нечисть ступила на святую землю, пятная то, что столетиями почитали и берегли экзорцисты — Златогривую Иву и озеро Хавтун. Артур поморщился, избегая вопросительного взгляда Варии, и уставился на камин. Мягкие всполохи огня танцевали в прищуренных серо-синих глазах, делая устрашающим и без того тяжелый взор паладина. Тогда, ворвавшись в кабинет ректора Академии Креста, рыцарь не церемонился. С его языка срывались самые изощренные и обидные бранные слова: он словно сошел с ума на несколько минут, обуреваемый волной чистейших эмоций; он вспыхивал и взрывался вновь и вновь, разнося ректорский кабинет, разбивая окна и угрожая демону святым клинком. Он стал яростью, праведным гневом, но прятал за ними смятение и… обиду. Мефисто Фелес был виновен. И плевать, что демон, давно заслуживший доверие Ватикана, был потрясен новостями не меньше: он обязан был следить за сборищем фриков, которых называет учениками. Он должен был следить за местом, куда ему и другим демонам ход заказан. После этого инцидента прошло всего два дня, но все вокруг уже ощутимо менялось. Артур молил небо о том, чтобы Ива была невредима. Тогда, возможно, Рощу еще можно будет оберечь… — Ты никогда не рассказывал, как все происходит, — внезапно сказал Вария, скукожившись на жестком деревянном стуле. — Никто из паладинов не рассказывал. Такое чувство, что это один из величайших секретов мира… Как получить благословение Ивы? — Обнажиться, — пробурчал Артур, не без удовольствия отмечая неподдельное недоумение на лице собеседника. — В смысле… голым прийти? — недоверчиво и отчего-то шепотом уточнил тот. Артур громко фыркнул, отворачиваясь, скрывая от напарника поползший кверху уголок рта. Когда-то и он так ошибся… До утра было далеко. У ночи не было конца, тучи рассеялись, и огромная яркая луна смотрела с черного высокого неба, и пели ей волки прекрасную и страшную песню, и луна улыбалась звериным оскалом. И жестокие звезды смотрели с высоты, рисовали колючими лучами волчий силуэт на мерзлом сверкающем снегу. Дома дрожал от резких порывов ветра, полночь смеялась, и вторила ее смеху дикая и ликующая волчья песня… Артур вспоминал.

***

«Ты приходишь нагим, о, путник, без излишеств, без тайн, без лжи.

Преклони же колени перед мудростью тысячелетий и исцели свои раны, зарасти разломы, заполни пустоты.

Встань рядом со мной, как если бы не было никого ближе в этом мире, чем я.

И я проведу тебя лунной тропой, если ты потеряешь Путь»

От надписи на воротах у будущего паладина задергался глаз. Он неделю добирался по снегам — была зима, и горы опаляли щеки рыцаря свежим морозным дыханием. Его оставили в одиночестве, не позволив взять с собой даже Калибурн, и мужчина остался наедине с природой и нечистью, охранявшей вход в царство вечного лета. Он, все же, дошел до них. Замерзнув до полусмерти, едва не сорвавшись с обрыва, потеряв сапоги в неравном бое с екиджу, Артур чуть ли не ползком добрался до входа в Рощу Син-Уа-В’ярта. Но не радость и облегчение в тот момент были его спутниками. Рыцарь был вне себя от злости. Откуда вообще взялся этот гребаный ритуал, и как дерево может понять, достоин ли рыцарь высочайшего звания? Святейшие, однако, были непреклонны. Роща была их предметом восхищения и священного трепета, и вековые традиции требовали беспрекословного соблюдения. Артур не понимал этой традиции. — Бог милостив, рыцарь. Ты выживешь, если суждено, — отвечал сухонький священник, дрожащими руками завязывая цветастые тесемочки на рубашке Артура. — Благословение Ивы принесет свет и мир в твою душу, и ни один демон не сумет сломить твою волю. А если боишься рискнуть жизнью ради обретения такого Дара, — старичок поцокал языком, качая седой головой, — не быть тебе паладином, мальчик мой. Паладин — он ведь кто? Он — меч Божий, свет милосердия и сострадания, который исцеляет мир от скверны. Он воплощает в себе все церковные идеалы и несет их как знамя… гордо, не усомнившись. Оттого и крылья обретает порой — потому что душой чист. С милосердием и состраданием у Артура дела обстояли не очень. — Я — Артур Огюст Энджел, — собрав последние силы, прохрипел измученный долгой дорогой рыцарь. — Я пришел в эту рощу, чтобы по праву называться паладином. Отвори же свои врата, Син-Уа-В’ярта, — заученные слова лились песней в странно зыбком пространстве, откуда внезапно исчезли все звуки, — и позволь мне познать твою мудрость, и даруй мне свое благословение… чтобы я стал достоин нести Свет… во имя… Господа нашего. Артур упал, закрывая глаза, но не жесткий холодный снег коснулся его лица. Звенели, переплетаясь где-то за его спиной, цепи-змеи толщиной в мужскую голень, а рыцарь не смел шелохнуться, лишь замерзшими пальцами вонзался в мягкий пушистый мох, полной грудью вдыхая пряный лесной запах… и благодатный прогретый воздух ласковыми касаниями отогревал замерзшее нутро, и жгучий мороз покидал тело экзорциста, прокладывая теплые влажные дорожки по щекам. Артур тихонько скулил от счастья, будто бы долгие годы скитался по мертвой закоченевшей земле, лишь теперь обретя покой в дурманящем плену трав и цветов. Он жадно пил солнечный свет, терпкий и плотный, и свет вплетался искристыми лентами в его длинные волосы, оседая в них крупицами золота. Роща тихо шелестела, охваченная настороженным любопытством, и робко приветствовала путника, проделавшего такой долгий и нелегкий путь. — Arthur… — ветер вздыхает в густых кронах, что тянутся ввысь, в самое небо. Рыцарь ступает мягко, зачарованный, и блаженствует, когда голые ступни по лодыжку погружаются в прохладный зеленый шелк. Синее небо бездонно и необъятно, и у Артура кружится голова, когда он глядит вверх. — Arthur… — мягко шепчет голос, одновременно похожий на шелест волн и горное эхо. Сухой смолистый аромат, исходящий от нагретой древесной кожи, дразнит ноздри, и мужчина расправляет плечи, чувствуя, как густое дыхание леса колдовским варевом покрывает его с головы до ног, проникая в каждую клеточку, в самые недра… тело делается легким, почти невесомым, и затея дойти сюда уже не кажется рыцарю чем-то бредовым. Он истуканом стоял, как мальчишка приоткрыв рот от изумления, восторженно глядел на искрящуюся темно-зеленую воду, плоским зеркалом лежащую среди травяных холмов. Величественное и таинственное, озеро Хавтун под палящими лучами солнца сверкало малахитом и изумрудом, лениво шевелясь под мягким дуновением ветра. Артур замер в нерешительности: он бы напился и ополоснул руки, но вместо этого лишь присел на корточки и долго смотрел на свое отражение. Благородное и красивое лицо, до красных пятен зацелованное жгучим зимним ветром, казалось чужим, но рыцарь знал, кому оно принадлежит. Думал, что знал. Ладонь ударила по воде, расплескав отражение, и озеро обиженно заворочалось, оставляя на разгоряченном мужском лице мокрые бороздки. Артур облизал пересохшие губы и утерся рукавом… вода была приятна и прохладна, но льняные тесемочки рубашки сдавливали запястья похлеще стальных кандалов. Здесь хотелось свободы. Дорожка, давно заросшая, но все еще различимая, юркой змейкой вела к другому берегу озера. Туда, где гляделось в изумрудную воду гигантское чудище. Чудище возвышалось над высоченными тополями… монолитное, величественное и печальное, склонившись, оно распластало лапы-ветви, затмевая солнце, и мирно глядело на свое отражение, опустив хлесткие и упругие космы в чистейшую воду. Озеро игралось с ними, подергивая, и коричнево-зеленые тонколистные змеи подрагивали, изгибаясь под прикосновениями холодных подводных ключей. Ива вздыхала, шевелясь, и звенели на ее ветвях крохотные серебряные колокольчики и бусины, умело вплетенные в длинные цветные веревочки — подарки тех, кто уже бывал здесь раньше. Артур замер, прикрывая глаза, одолеваемый внезапно нахлынувшей тоской, и слушал печальную песню, рождаемую нежным звоном колокольчиков и тихим плеском воды у его ног. Ему тоже предстояло преподнести Иве такой дар. — Что ж, дерево, — от выражения лица рыцаря скисло бы самое свежее молоко, — мне сказали, что с тобой надо разговаривать, — мужчина фыркнул, прикладывая к пылающему лбу ладонь, сохранившую на себе прохладное прикосновение озера. — Ну что за бред… разговаривать с деревом и поклоняться ему. Торчать тут целый месяц, чтобы доказать дереву, что я сильнее и способнее многих других экзорцистов, — Артура прорвало. Пропало то странное очарование, изначально покорившее его и коснувшееся каких-то затаенных струн его души. Вернулось привычное заносчивое остервенение, и недовольство происходящим — да и жизнью в целом — сочилось из всех щелей. — Я никому ничего не должен, я в жизни никому ничего не доказывал. А тут какое-то старое дерево решает мою дальнейшую судьбу, — бурчал рыцарь, огибая Иву. Тропинка не обрывалась, уходя вверх, где в прохладной тени деревьев раскинулось древнее святилище, в котором Артуру полагалось провести месяц. Отсчет начинался с завтрашнего дня.

***

— Тайна благословения, сын мой, — это то, что ты должен разгадать сам, — священник разложил перед Артуром старые, тронутые временем свитки, и рыцарь склонился над ними, пытаясь понять хоть слово. Тщетно: ни символа не сумел прочитать. От изящности и запутанности рунной вязи рябило в глазах. — Здесь, — беспечно продолжал старичок, будто не видя растерянности Артура, — только общая информация. Даже если бы жил ныне кто-то из прошлых паладинов, ни один из них не смел бы рассказать, как поступить, чтобы Ива благословила тебя. Но допустимо сообщить кандидату, как ему лучше распланировать день, чтобы ни одна минута не была потеряна зря. — Даже так, — сварливо отозвался Артур, раздраженно дергая плечом. — Комплименты, реверансы, совместное созерцание звездного неба в список входит? — Бог с тобой, мальчик мой, это ж не барышня, а Ива… древнее и мудрое дерево, — мягко осадил рыцаря священник. — Беседуй с ним, исповедуйся, как ты это обычно делаешь, — Артур хмыкнул, подумав, что к исповедям у него никакого доверия. Да и нет ничего такого, о чем бы он хотел рассказать простодушному доброму старику… О чем же тогда дереву рассказывать? — Каждый рассвет ты должен встречать омовением в озере Хавтун. Затем — воскуривание благовоний, и медитация в святилище или под сенью дерева. — Ну и как я пойму, что делаю все верно? — Особо хорошим знаком считается увидеть женский силуэт, купающийся в лунном свете на поверхности озера. Но такого не случалось уже… уже около трехсот пятидесяти лет. Поэтому уповай на усердие свое и веру. И не ошибешься, — доверительно сообщил старичок, подслеповато щурясь на письмена. — Ах, да… ты должен преподнести Иве дар. — Построить вокруг нее заборчик? Побрызгать чем-нибудь, чтобы тля не сожрала? — Артур исходил ядом, раздраженный и обеспокоенный. В том, что говорил старик, не было ни грамма конкретики… Лучше бы ему пришлось вызубрить все молитвы из библиотеки, зачистить очередной покинутый город или провести обряд инквизиции, превращая в вонючий пепел очередной ведьминский ковен. Во всем этом хотя бы был смысл. — Терпение — добродетель, мальчик мой, — старичок смотрел на рыцаря с укоризной. На его памяти не водилось еще таких претендентов на звание паладина… таких вспыльчивых, заносчивых и высокомерных в своем превосходстве над другими. Священник надеялся, что ритуал изменит Артура. — Тебе нельзя взять с собой ни оружия, ни печати, ни зелья… только это, — на столе появилась старая пыльная коробка, и Энджел настороженно замер. — Что там? Какой-то мощный артефакт? — несмотря на то, что Артур не ощущал никакой энергии, которая свидетельствовала в пользу его предположения, слабая надежда еще теплилась внутри него. Священник улыбнулся тонкими, испещрёнными глубокими морщинами губами, молча открывая коробку. — Издевательство, — прошептал ошарашенный рыцарь и вцепился в край стола. Ухоженные ногти длинных холеных пальцев неприятно царапнули дерево. Артура просто колотило от злости, и он из последних сил сдерживал себя, чтобы не вышвырнуть старика прямо в окно, вслед за проклятой коробкой. Катушка толстой красной шерстяной нити, десяток крупных нефритовых бусин и несколько серебряных маленьких колокольчиков — вот и весь боевой арсенал, который позволялось взять рыцарю на недельное путешествие по снежным горам и месячное пребывание в священной роще.

***

На закате следующего дня Артур понял, почему здоровенная Ива, ствол которой можно было обойти лишь сделав одиннадцать огромных шагов, называлась Златогривой. Рыцарь легкомысленно проспал почти весь день, восстанавливаясь после долгой дороги, послав к дьяволу все обязанности, которые должен был выполнять. Бесцельно шатался по роще, исследуя ее на предмет еды, и безрадостно отметил, что здесь не водилось ни птиц, ни любой иной живности, пригодной для приготовления. Да и готовить, впрочем, не в чем было: огонь в святилище горел, не угасая ни на миг, но сковородок или кастрюль вокруг не наблюдалось. Рыцарь хмыкнул, представив, как держит самодельный вертел с пойманной утятиной над жертвенником. Кощунство, однако. Вдоволь зато было ягод, грибов и съедобных растений. Голод был сильнее принципов, и Артур задумчиво поглощал кисло-сладкие и душистые ягоды дикой ежевики, составляя план дальнейших действий. Утреннее омовение он пропустил, благовония терпеть не мог, медитировать было откровенно лень. Катушка с нитками, бусинами и звоночками лежала в святилище… благополучно сохраненная, но все еще безмерно раздражающая. — Как же добиться твоего благословения? — протянул рыцарь, вспоминая надпись на воротах. Память услужливо подсунула нужный отрывок. — Ты приходишь нагим… встань рядом со мной… Всего-то? — Артур пожал плечами. Чем черт не шутит: авось прокатит. День подходил к концу. Ива мягко шелестела, позвякивая колокольчиками, и нефритовые бусины в ее ветвях сверкали глазами хищников, затаившихся в ночи. Солнечный свет лился сквозь переплетение тонких веток, окружая дерево золотисто-оранжевым ореолом, скользил по влажной, шероховатой коре и прятался в осоловевших от тепла травах. Солнце садилось низко, за кромкой леса. Серая пелена рассеялась, небо горело поздним летним закатом. Багровый диск касался черных резных вершин, темно-алое море разливалось на полнеба, оранжевые облака полосами скользили в синюю тьму, наползающую с востока. В воздухе пахло вербеной и зверобоем, горьким дымом и туманом, будто недалеко догорал костер из влажных опавших листьев. Артур покинул святилище и спустился вниз по тропинке к озеру. Стебли гибко хлестали рыцаря по босым ногам, мокрым от вечерней росы, но мужчина не чувствовал ни боли, ни холода. Теплый ветер мягко обдувал обнаженное тело, и экзорцист искренне наслаждался своей наготой, машинально откидывая за спину падающие на лицо длинные светлые пряди. — Ну, что скажешь? — не придумав ничего лучше, выкрикнул Энджел, представ перед многомудрым деревом в чем мать родила. — Хочешь, обниму? — и даже испугался той тишины, которая внезапно воцарилась вокруг него. Мир застыл, словно его накрыли огромной банкой– ни травинка, ни цветочек не шевелились, и звоночки на Златогривой Иве умолкли, когда ветер перестал играть с длинными ветвями. Тишина была зловещей. — Эй, — настороженно протянул рыцарь, не сводя глаз с дерева, которое в сумерках будто бы стало больше и страшнее. — Если не нравится — не смотри. Можешь даже отвер… Он не понял, что произошло дальше. Смутно помнил, как хлесткие длинные ветви крепко обхватили его ноги, связывая — и он резко оказался под водой, ошарашенный и совсем без воздуха. Он метался будто рыба, пойманная в рыбацкие сети, путался в собственных волосах, которые в изумрудной воде просвечивали зеленью, а упругие ветви тянули его ниже и ниже ко дну. — Arthur… Ледяная вода заливала уши и лезла в рот, а рыцарь держался на честном слове, тщетно пытаясь высвободиться из внезапного плена. Он поплатился за хамство, но если бы дерево утопило его, то это было бы слишком суровым наказанием. — Arthur, — тот самый хрустальный голос, глубокий, как горное эхо, звучал будто бы изнутри, упрекая. Артур смотрел вниз, но не видел дна: внизу была только вязкая ледяная чернота… будто бы бездна расстилалась под ним, заглатывая маленькую неучтивую тварь.

«Пожалуйста… Господи, пожалуйста»

Артур не смог потом припомнить, о чем и кого конкретно он просил, но ветви упали сверху, пронзая воду, бережно и надежно обхватив тело, и резко рванули вверх, вытаскивая на берег. Рыцарь кашлял, жадно глотая воздух, и дрожащими руками убирал с лица запутанные мокрые лохмы. — Сдурела? — просипел мужчина, немного придя в себя после пережитого приключения. Мелькнуло задней мыслью, что это, пожалуй, один из самых жутких эпизодов в его жизни. Очень хотелось одеться и согреться. — Ты меня чуть не утопила! Златогривая Ива лишь нежно шептала, позвякивая колокольчиками, и длинные ее ветви мирно покоились на гладкой поверхности озера Хавтун. Урок был усвоен.

***

Развалины были когда-то храмом, возведенным чьей-то умелой рукой в лесной глуши. Высокие, стройные колонны тянулись вверх, к полуразрушенному своду. Мох и плющ укрывали мрамор цвета слоновой кости, алые цветы распустились в щелях, узор трещин расколол гладкие плиты. Стебли трав ласкали древние лики, вырезанные из камня, и солнце будило их теплым светом, оживляя, а древесные тени укрывали и стерегли их сон, длящийся вечность. Артур исправно покидал обжитое святилище на рассвете, не поморщившись ступал по острым камешкам, спускаясь к воде. Кланялся Иве, приветствуя, и дерево шелестело в ответ даже в безветрие. Кожа рыцаря за ночь напитывалась тяжелым дурманом сожженных в жертвеннике благовоний, и мужчина с непередаваемым облегчением входил в молочно-серебристую поутру прохладную воду, смывая с себя липкую горечь, что пропитывала его каждый раз вместе с беспокойными снами. Под водой было легко и прохладно: после произошедшего в первый день Артур учился контролировать себя и благоразумно держал язык за зубами, и озеро не обижало его — дно находилось в самый нужный момент, и никто не тащил на черную глубину, собираясь утопить. Экзорцист не удивлялся уже, когда изумрудное днем озеро Хавтун утром превращалось в блюдце с молоком, а ночью — в чернильную лужу, что отражала каждую звездочку на небосклоне. Он лишь на вторую неделю по достоинству оценил все рекомендации, что дал ему священник. После того, как зажигались на жертвеннике благовония, память начинала шевелиться, подсовывая самые неприятные в жизни Артура моменты. Всю ночь он метался на жесткой кровати и, проспав утреннее омовение, весь день ходил мрачный и дерганный, будто облитый чем-то липким и вязким… Обиды, неприязнь, высокомерие — все это слилось внутри него в беспорядочную какофонию, и еще не так давно сияющий рыцарь, спаситель всех и всея, чувствовал себя жалким и немощным, тайно желая, чтобы кто-нибудь спас его самого. Артур выходил из воды, освеженный и проснувшийся, и усаживался под Ивой, спиной прижимаясь к всегда нагретому и приятно шершавому стволу. Он медитировал под мелодичный напев колокольчиков… срывался иногда, вспоминая прошлые обиды. И расслаблялся вновь, вспоминая, что обиды — прошлые. Он видел высокие горы и снежные вершины, ослепительно сверкающие под солнцем. Скалистые гребни и исполинские тени чешуйчатых крыльев, скользящие над скалами. Волны бились об острые утесы, серая пена перехлестывала через борт маленькой лодки, и рвались паруса под крики голодных чаек. Луны взмывали в небо и падали за грань земли, белоснежные волки мчались по льдистой равнине, переходили реку и полукругом садились под древней ивой. Лето сменялось весной, весна осенью, облака неслись по небу фиолетово-алыми полосами, тысячи рассветов и закатов слились в один полыхающий на полнеба костер. И звезды, огромные, холодные и яркие, пылали дикими цветами в бархатно-черной бездне. Артур просыпался ненадолго, в зыбком серебристом тумане видел, как трепещут зеленые ветви над его головой, и вновь с головой уходил в дивный мир без конца и без края, где творилось неведомое. В себя уходил. А потом неожиданно стал рассказывать. Он захлебывался словами как изумрудной водой, и откровение рвалось из него так, как не бывало раньше ни на одной исповеди. Он горячо шептал, прислоняясь лбом к пьянящей неровной коре, и та оставляла на белой коже едва заметные отметины, но казалась нежнейшей из ладоней, что когда-либо касалась его лица… Артур качался из стороны в сторону, одержимый этим странно-добровольным безумием, и чувствовал, как покидает виски давно прижившаяся ноющая тяжесть. Следующие дни слились для рыцаря в череду сплошной боли. Болело все: голова, мышцы, кости и даже душа, ощутимо разрастаясь во время исповеди, когда ей становилось тесно внутри столь маленького и хлипкого сосуда, как его тело. Все хорошее и плохое, что он когда либо совершал, безжалостно выдиралось с задворок памяти, вытаскивалось на свет божий и разбиралось на этом самом ослепительном свету. Но не было вокруг никого, кто смог бы обвинить или оправдать его, и совершенно невозможно было позабыть случайно какой-нибудь из поступков. — Я… — хрипло начал Артур искусанными до крови губами, — был трусом… и не сумел защитить сестру, когда в дом ворвался вурдалак. — Я… Я, ныне метящий в паладины… Как я мог сбежать тогда, оставив ее умирать? — взревев уже в полный голос, рыцарь рухнул на землю и забился в жутких судорогах. Ива застонала, и звон ее колокольчиков был глух и печален. — Как я могу жить с этим? — рычал Артур, извиваясь. Гибкие зеленые ветви подхватили скорчившееся тело и бережно опустили в воду… — Arthur… Гулкий шепот, просочившийся сквозь беспокойные листья, прохладной целебной водой заливал его уши, успокаивая. Артур качался на чернильных волнах, убаюкиваемый слышной только ему одному песней озера, и созерцал бездонное звездное небо, исцеляясь. После этой ночи он спал как ребенок и не видел снов. Он все же сплел ей Дар. Бережно заплетая веревочку, Артур любовался, как переливаются бусины на свету, обращаясь драгоценными камнями. Косичка вышла яркой и длинной, и колокольчики, которые он закрепил в конце, звучали свежо и весело, и Златогривая благодарно кивала, наслаждаясь обновленной музыкой. Мужчина исхудал за последние пару дней, но от боли и усталости не осталось и следа — все поглотило милосердное озеро. Порой Артур задумывался, сколько боли и откровений покоится на дне Хавтун — наверное, оттого велико было его отчаяние, когда барахтался в ледяной воде, не видя ни верха, ни низа… Экзорцист усмехался, поднимая к небу ясные глаза, и думал, что большую часть жизни прожил так… захлебываясь. А теперь и нырнуть не страшно. Усмехался и благодарно прижимался к стволу священного дерева, с затаенным трепетом пуская между пальцев зеленые упругие ветви. Гибкий прут внезапно охватил запястье, и руку на секунду больно обожгло: красная и горячая кровь Артура потекла по зеленым свежим листьям, и красная веревочка, несколько минут назад закрепленная на одной из веток, вспыхнула красным и тут же угасла, насыщаясь цветом. — Ты чего? — обиженно пробурчал рыцарь, высвобождая ладонь, и замер, недоверчиво разглядывая крупную янтарную каплю, расплавленной смолой застывшую на месте предполагаемого ранения. Ива медленно покачивалась в такт ветру, и серебряные ее колокольчики пели нежную и таинственную песню, слов которой Артур не понимал. Да и не нужно было.

***

— Ага… вот и подоспели, — пропел Вария, вглядываясь в заиндевевшее окно. Рассвет принес с собой солнце и иллюзию покоя. Солнце взошло, огромное и ледяное — золотисто-оранжевый шар на серебристо-сером небе. Холодный свет пронесся по тусклому льду, и Бездонная расплавленным золотом вспыхнула между двух заснеженных берегов. Екиджу ушли, ветер приутих, и страшный душераздирающий вой казался лишь ночным кошмаром, растаявшим с первыми робкими лучами. — Готовься встречать гостей. — Всегда готов, — пробурчал Артур, и пальцы легонько коснулись запястья, которое бережно хранило в недрах кожи его личный кусочек солнца. Старая деревянная дверь, слегка примерзшая за ночь, неохотно распахнулась, и небольшая хижина на берегу реки вскоре была под завязку набита только что прибывшими людьми. — А Вы пунктуальны, ректор, — радушно отметил Вария, пожимая демону руку. Тот довольно жмурил желто-зеленые глаза на догорающий в камине огонь и кутался в светлый шерстяной плащ. — Фелес, — голос Артура прозвучал негромко, но все вокруг отчего-то притихли, прислушиваясь. — Меня трясет от одной мысли, что адское отродье вроде тебя ступит на святую землю. — Трясет? — протянул Мефисто, насмешливо приподнимая бровь. — Вот уж не думал, что мое присутствие тебя так возбуждает. Потрудись сдержаться, тут же дети, — громко прошептал демон, и на его лице расцвела неприятная желчная ухмылка. — Богомерзкий демон. — Жалкая пародия на ангела. Обмен любезностями состоялся. Артур вздохнул, натягивая плащ, легким движением откинул волосы на спину и пошел к двери, пообещав себе держать себя в руках. Ведь как там старик говорил… терпение — добродетель? А паладин должен соответствовать...