Новая жизнь (часть 27)

Современность. Где-то в лесу.  Ейдан. … Тьма дышит медленно. Словно волны, то отступают, то накатывают снова. Я не знаю, сон ли это, или память, или последняя мысль перед тем, как все погаснет. Но почему-то сейчас я вспоминаю дом. Тот старый дом на окраине, где всегда пахло теплым камином и маминым кофе. Я когда-то приезжал туда каждый месяц. Просто так. На ужин. Это была наша традиция, вот так вот встречаться. Давно… так смешно, что «давно» означает всего несколько лет. Я вижу себя за рулем. Лето. После дождя. Машина скользит по знакомой дороге, крошечные капли воды еще держатся на лобовом стекле, будто не хотят отпускать. Родные края всегда выглядят одинаково – и это их магия. Поля с обеих сторон — спокойные, мягкие, как уютное одеяло. Деревья низко склоняются над дорогой, словно здороваются. Я тогда всегда открывал окно, чтобы почувствовать воздух — свежий, теплый, с запахом мокрой земли и травы, запахом дома. Я помню, как из-за холма появлялся родительский дом. Свет в окнах всегда ждал меня. Когда я открывал дверь, мать сразу смеялась, говорила, что я приехал слишком худой и ее обязанность меня накормить. Отец поднимался со своего кресла, делал вид, будто не рад, а на самом деле всегда обнимал так крепко, что хрустели ребра. А теперь… мать живет одна в большом тихом доме, где каждый угол напоминает об отце. И мы видимся редко. Слишком редко. Интересно, она бы сейчас тоже так ждала меня в дверях? Сказала бы, что я снова слишком исхудал? Что выгляжу уставшим? Или она сидит в тишине, думая, что я просто занят? Что у меня все в порядке? Темнота. Опять Она. Я стараюсь вернуться в теплые воспоминания, чтобы не было так больно физически и ментально. Тело меня не слушает. Мне холодно. … Память тянет меня дальше – в тот вечер. Теплый, простой, обычный. Тогда я не думал, что когда-нибудь буду так по ним скучать. Я захожу на кухню. Стол уже накрыт — мать ждала меня до последнего, потому что знала, что я люблю, когда все готово, блюда теплые и пахнут по-домашнему. На столе ее фирменное блюдо – запеченная курица с розмарином и чесноком. Она делала ее всегда, когда хотела меня обрадовать. Рядом — овощи, обжаренные на сливочном масле с чабрецом, а еще теплый хлеб, такой мягкий, что можно разломать пальцами без ножа. И, конечно, ее сладкий томатный суп – отец всегда шутил, что он спасал ему жизнь во время пасмурных дней. Я сижу за столом, и мать ставит передо мной тарелку, улыбается так, словно мы только что виделись вчера, хотя прошел месяц. – Ты снова работаешь слишком много, – говорит она, наливая мне супа. Я смеюсь. — Мам, я просто… стараюсь не отставать от мира. – Мир никуда от тебя не убежит, – отвечает она. Отец, жуя хлеб, фыркает: – Вот именно. Хотя ты и не слушаешь, но правда в том, что жизнь – это не только работа, сын. – Кто бы говорил, отец, ты сам всегда поздно в своем ресторане и всегда идешь последний. – ответил я. Помню, как все трое усмехнулись. Ничего особенного — просто тихий ужин без трудных тем, без споров, без спешки. – Как там у тебя... это новая коллега? - спрашивает отец. Я чуть не подавился. – Папа… она просто коллега. – Конечно, – протянул он с той своей хитрой улыбкой. – Я тоже «просто коллегу» вон сидящую рядом когда-то встретил. Мама прыснула со смеху и легонько толкнула его в плечо. – Не слушай его. Он всегда придумывает романтику там, где ее нет. – Но она… милая? – не отступает отец. – Милая, - вздыхаю я. – И талантливая. И энергичная. – Ага, – поднимает он брови. Я только махнул рукой. Все было так обычно, так безопасно, так смешно. Я не понимал, что такие ужины не бесконечны. Что однажды отца не станет. Что мать останется в большом доме одна. Что мы с ней разъедемся, у каждого будет своя жизнь, что начнем видеться все реже и реже. Что я буду лежать где-нибудь между мирами…и вспоминать только это. Или не только это. Вдруг воспоминания начали появляться в моей голове слишком быстро — будто кто-то рвал плёнку моей жизни и бросал мне отдельные кадры, выдранные наугад. Сначала — садик. Я вижу себя маленьким, в нелепой зелёной куртке, которая была на два размера больше. Воспитательница водит нас хороводом, а я держу девочку по имени Лина за руку — она постоянно спотыкалась, и я почему-то считал, что обязан её удерживать. Запах клея, пластилина и влажных красок. И мамино лицо в дверном проёме, когда она приходит за мной — самое тёплое ощущение в мире. Картинка рвётся. Школа. Я бегу по коридору, рюкзак подпрыгивает на спине. Одноклассники кричат, спорят, толкаются. Вот я пишу первую контрольную по математике. Вот меня вызывают к доске. Вот я стою с глупой улыбкой на школьной фотографии — волосы взъерошены ветром, рубашка топорщится. Подростковый возраст. Я помню, как впервые влюбился — глупо, отчаянно, безответно. Помню, как слушал музыку в наушниках, лежа у себя в комнате, и думал, что однажды точно стану кем-то важным. Помню первую ссору с отцом. И как мы оба не умели извиняться, поэтому молчали два дня, прежде чем всё вернулось на круги своя. Студенческие годы. Кофе, который я пил литрами. Учёба по ночам. Друзья, с которыми мы смеялись до слёз. Я помню, как однажды мы сидели на крыше общежития и смотрели на город — огни, машины, дыхание большого мира. И я говорил, что хочу изменить что-то. Не знал что именно, но хотел. Снова рывок. Первая работа. Первые ошибки. Первый успех, незначительный, но такой важный — когда начальник впервые сказал: «Хорошо сделано». Первые слишком короткие выходные. Первый раз, когда я понял, что взрослая жизнь — это не только свобода, но и груз на плечах. Я вижу себя в машине. Ночь, дождь, трасса. Музыка тихо играет, и я вдруг понимаю, что стал взрослым. Что жизнь как будто движется слишком быстро, а я всё бегу и бегу за чем-то, что даже не могу назвать. И всё это мелькает, как фотографии на сильном ветру — яркие, тёплые, болезненные. Почему я вспоминаю это сейчас? Почему именно сейчас, когда моё тело где-то там — холодное, неподвижное, едва живое? Может, так выглядит граница. Линия, за которой — пустота. Я чувствую, что меня тянет обратно… куда-то. Но что-то удерживает. Что-то… или кто-то. …И вдруг всё обрывается. Как будто кто-то выключил проектор — и темнота сомкнулась вокруг, плотная, вязкая. Я остаюсь один. Ни картинок. Ни звуков. Только глухой, медленный стук — может быть, моего сердца. Может быть, времени. И в этой тишине что-то вдруг дрогнуло. Сначала я подумал, что это тоже воспоминание. Шёпот? Сквозняк? Воображение? Но нет. Это не из прошлого. — Ейдан… Голос едва различим — тонет, как будто под толщей воды. Но я его знаю. — Ейдан пожалуйста… слышишь меня? Велиса. Её голос — не спокойный, не уверенный, каким он всегда был. Он дрожит. Он рвётся, словно натянутая струна. Я пытаюсь ответить, но ничего не выходит. Темнота держит меня, сжимает, будто не хочет отпускать. — Не смей… не смей уходить, ты понял? — это уже громче, резче. Она злится. Но в её злости — отчаянная, животная боль. Я пытаюсь повернуться на звук. Тяжело, как будто моё тело — камень. — Ты нужен мне… слышишь? Она запинается. Голос ломается. Дыхание сбивается, будто она плачет. Велиса никогда не плачет. Именно поэтому этот звук режет всё внутри. Хочу ответить. Я хочу сказать ей, что слышу. Что я пытаюсь. Что я не хочу уходить. Но вместо голоса получается лишь мысль — тихая, слабая: Велиса… Голос Велисы гаснет. Не исчезает — просто уходит куда-то далеко, как будто я падаю глубже, чем она может дотянуться. И я снова один. Но теперь темнота другая. Она движется. Она живая. Я не чувствую тела — только боль. Не резкую, не яркую, а странную, тянущую, словно меня растягивают в разные стороны. Как будто кто-то пытается перестроить меня изнутри. Каждую клетку. Каждую мысль. Я хочу вдохнуть — и не могу. Хочу открыть глаза — но не уверен, что они у меня ещё есть. Мир расползается, трещит, меняется. Голоса? Шорохи? Чьи-то шаги? Я не могу различить, где реальность, а где какой-то чужой сон. И вдруг… Голод. Сначала маленький. Почти незаметный. Но через секунду — мощный, хищный, обжигающий изнутри. Как будто пустота в груди вдруг открылась, и оттуда что-то вырвалось, требуя, требуя, требуя… Мне нужно что-то. Но я не понимаю что. То есть… понимаю. Но не хочу понимать. Голод становится ярче, резче. Он выше боли. Выше страха. Выше всего. Кровь. Мысль появляется внезапно. Какая она на вкус? Что? Почему я об этом думаю? Горячая? Тёплая? Сладкая? Густая? Эта мысль не звучит как моя. Она чужая, холодная, но сидит внутри — слишком глубоко. Я пытаюсь оттолкнуть её. Закричать. Выкинуть её из головы. Но темнота сжимается вокруг, как сводится капкан. Почему я должен знать её вкус? Почему мне кажется, что я уже знаю? Нет… Нет, это неправильно. Это не я. Это не должно быть мной. Но голод растёт. Он заполняет меня целиком — и где-то на границе сознания я начинаю понимать: И вдруг меня накрывает мысль — тихая, как шёпот в черепе: Живи. Или умри. Выбирай. И если хочешь жить — пей. И я не знаю… Это моя мысль? Или это уже — не я? Роан. Я не могу на это смотреть. Кровь с её запястья капает на сухую землю — тонкие алые капли, одна за другой, будто отмеряют время, которого у Ейдана не осталось. Велиса сидит на коленях, держит его голову у себя на бедре, гладит по волосам так осторожно, будто он может рассыпаться в её руках. Скупая слеза стекает по её щеке. Одна. Она не плачет — она просто… ломается. По-тихому. И это страшнее крика. Но Ейдан не двигается. Уже почти полчаса. Никаких признаков жизни. Никакой реакции. Ничего. Я хожу взад-вперёд, сжимаю волосы в руках до боли. Мне кажется, я сейчас с ума сойду. — Всё, я так не могу, — выдыхаю резко и разворачиваюсь к Найре. — Пойдём. Хоть на метр отсюда. Мы отходим чуть в сторону, но недалеко — я всё ещё слышу их дыхание. Найра поднимает брови: — Роан… она всё равно всё услышит. У неё слух — как у летучей мыши. — Пусть, — сквозь зубы отвечаю. — Думаешь, она сейчас будет слушать? Она за него держится, как за последнюю надежду. Она ничего не слышит, кроме того, что творится у неё на коленях. Найра прикусывает губу, но не спорит. Я ощущаю, как паника снова поднимается в груди. Горлом проходит тяжёлый комок. — Что дальше, а? — шепчу, но слова всё равно звучат слишком громко. — ЧТО, МАТЬ ЕГО, БУДЕТ ДАЛЬШЕ? В современном мире почти никто не обращает людей. ЭТО НЕ НОРМА! Это опасно! Он проснётся — и снесёт к чертям полгорода! Я не собираюсь нянчиться с новообращённым вампиром! Я не— — Ты самовлюблённый мудак, — перебивает Найра холодно, даже не моргнув. — Который думает только о себе. — Я? — я чуть не смеюсь. — Да я пытаюсь понять, как нам НЕ УБИТЬ половину Лондона, когда он проснётся голодным как чёрт! — И что? — она подходит ближе, смотрит в глаза. — Ты думаешь, Велиса ему доверит тебя? Да ты первый в списке тех, кого он будет ненавидеть, если проснётся в неадеквате. — Спасибо, очень обнадёжило, — усмехаюсь нервно. — Нянькой будет она, — спокойно продолжает Найра, будто констатируя очевидный факт. — И если ты не заметил, уже начался процесс превращения, так что назад пути нет. Всё будет нормально. — Нормально? — я рычу почти шёпотом. — Он человек, Найра. Был человеком. А теперь… кто он будет? Она кладёт мне руку на плечо. — Тем, кого спасла Велиса. И тем, кого она не оставит. — А если она не справится? — выдыхаю, впервые почти без злости. — Тогда справимся мы, — мягко отвечает она. — Вместе. Что-нибудь придумаем. Я смотрю на них двоих — Велиса всё ещё держит его голову, её пальцы на его шее, её кровь на его губах, её дыхание сбивается. Эта картина — сжимает мне горло сильнее любых слов. Я понятия не имею, чем всё это закончится. Но знаю одно — назад дороги точно нет. — Если он проснётся неадекватным, — шиплю я, стискивая кулаки так, что хрустят костяшки, — это будет на твоей совести, Найра. Ты хоть понимаешь, ЧТО вообще происходит? — Понимаю, — отвечает она спокойно, даже слишком. — Понимаю лучше тебя. — Да ну? — усмехаюсь горько. — И что же ты понимаешь? — Что ты боишься. Я замираю. — Боишься, что не справишься. Боишься ответственности. Боишься, что Ейдан станет ей еще ближе. Боишься изменений. Ты всегда всё контролировал, Роан. А теперь — не можешь. Она попала. Прямо в цель. — И что? — выдавливаю я. — А то, что это не про тебя. — Голос её мягкий, но твёрдый. — Это про него. Про то, что он может выжить. Про то, что она пытается спасти. Я веду рукой по лицу, чувствую, как пальцы дрожат. — А если он выберет смерть? — тихо спрашиваю я. — Он уже выбрал жизнь, — отвечает Найра и кивает в сторону Велисы. — Его выбор — там. Я оборачиваюсь. Велиса всё так же сидит на земле, бледная, истощённая, с кровью на руках. Она тихо что-то мурлычет, почти песню, гладя его по щеке. Её плечи дрожат. Волосы прилипли к лицу. Пальцы сжаты в мольбе. Она выглядит… сломленной. — Если он проснётся… не собой, — я сглатываю, — что мы будем делать? — Не «мы», — тихо поправляет Найра. — Велиса. — Да хватит уже! — я не выдерживаю. — Она сейчас не в состоянии даже думать! Ты видишь её? Она она держит его как проклятого младенца. Найра смотрит на меня спокойно, слишком спокойно: — Ты ревнуешь? — Что?! — я чуть не подавился воздухом. — Я ревную?! Да я — — Ты боишься, Роан, — она говорит это без издёвки, без насмешки, просто как факт. — Больше, чем признаёшь. И не за него. За неё. Я замолкаю. Потому что эта мысль — слишком близко, слишком больно, слишком честно. Я отворачиваюсь. — Я просто… не хочу, чтобы она… — слова застревают в горле. — …снова потеряла кого-то, — заканчивает за меня Найра. Да. Именно это я и боялся произнести. Мы стоим в тишине. Только ветер шумит в кронах, холодный, сырой. Пахнет кровью. — Роан, — тихо говорит Найра. — Он выживет. Я чувствую. Она его уже держит. Связь установилась. — Да? — я поднимаю брови. — А у меня ощущение, что он… И в этот момент воздух меняется. Резко, как порыв хищного ветра. Я сразу понимаю — это не ветер. Это что-то иное. Как будто в лесу вспыхнул невидимый импульс, пробежал по земле, по корням, по нашим телам. — Ты это чувствуешь? — шепчет Найра. — Да, — отвечаю я, — кажется ты права он выжил и пока не поздно пора убираться отсюда. Пауза. И я добавляю глухо: — И пока не поздно — пора убираться отсюда. Мы почти одновременно смотрим в сторону Велисы. Она всё ещё держит его голову, но теперь её пальцы дрожат. Она чувствует это тоже — как под её ладонью что-то меняется. Как будто внутри него зажигается новая жизнь. И это не человеческая жизнь. — Велиса, — тихо говорю я, она дергается, словно во сне. — Нам нужно уходить, — добавляет Найра мягче. — Быстро. — Куда? — шепчет она, голос тонкий, сломанный. — Что… что с ним будет? Он… он меня слышит? Он живой? — Да, — отвечаю я. — Но проснётся он… не совсем тем, кем был. И лучше, чтобы это произошло не в лесу, где нас может найти первый попавшийся грибник. Найра кивает: — Забираем его к себе. Там безопаснее. Там стены. Там… никто не заметит, если он будет… ну… нестабильным. Велиса резко поднимает на нас глаза — в них паника, чистая, почти детская. — Я не могу… — она трясет головой. — Как я объясню на работе что его нет? Владелец ресторана исчез — как я это объясню?! Теперь уже Найра подходит ближе, кладет руки на плечи Велисы: — Ты напишешь заявление об уходе. Сейчас. На месте. — Ч-что? — Велиса моргает, будто её ударили словом. — Напишешь, — повторяет Найра спокойно. — А потом пойдёшь к любому сотруднику, которому он доверял. Объяснишь, что Ейдан срочно уехал… ну… по семейным обстоятельствам. В другую страну. Неважно куда. Я вмешиваюсь: — И добавишь, что он поручил тебе закрыть все вопросы и передать заявление. Они не будут вникать — люди никогда не вникают, когда речь идёт о семейных драмах. Велиса кусает губу, взгляд бегает, она всё ещё пытается найти хоть какой-то другой вариант. — Директор… — шепчет она. — Он… вроде как доверенное лицо. Я плохо его знаю, но Ейдан… он говорил, что с ним можно говорить. Я видела его всего пару раз, но… другого выхода нет, да? — Нет, — говорю я прямо. — Или делаешь так, или завтра ты объясняешь полиции, почему владелец ресторана исчез. А через потом — почему исчезла ты. Найра мягко подталкивает её: — Мы вблизи города. У нас есть несколько часов до рассвета. Ты успеешь. — А мы отнесём Ейдана. Пару минут — и мы будем дома. — Ты всё сделаешь правильно. Ты всегда делаешь. — продолжаю я. Велиса закрывает глаза на секунду. Глубокий вдох. Тихий выдох. Она борется с собой, не желает его оставлять ни на миг, но понимает всю ответственность. Что у людей всегда дофига вопросов. — Хорошо. Она проводит пальцами по волосам Ейдана, тихо шепчет: — Я вернусь… пожалуйста, подожди… И передаёт его в наши руки.